Шесть лет я платила за подругу. Молча. Улыбалась. Говорила «да ладно, не переживай». А она каждый раз доставала телефон, смотрела на экран, хлопала себя по сумке и произносила одно и то же: «Кать, представляешь, я кошелёк забыла». Каждый раз. Тридцать шесть раз подряд.
Это был февраль двадцать первого, когда она впервые приехала ко мне из Казани. Мы не виделись с выпуска – почти два года разлуки, мессенджеры, голосовые по ночам, поздравления с днями рождения. Я тогда была счастлива. Просто счастлива видеть её живую, слышать её смех, сидеть в кафе у Чистых прудов и вспоминать общежитие, первые зачёты, преподавателя по статистике, который каждый год грозил всех отчислить и каждый год не отчислял никого.
Она пришла в новой дублёнке, с лёгкими волосами, собранными в небрежный узел на затылке – такой, который выглядит будто сам получился, а на самом деле делается двадцать минут перед зеркалом. С той самой улыбкой, от которой в институте все парни нашего курса теряли голову. Марина всегда умела входить в помещение так, будто оно ждало именно её. Будто свет расставлен специально, будто столик уже выбран заранее.
Мы просидели три часа. Заказывали кофе, потом ещё, потом горячее. Я смотрела на неё через стол и думала: вот оно, вот зачем нужны подруги – когда можно говорить обо всём сразу, перескакивать с темы на тему, перебивать и понимать друг друга с полуслова. Когда не надо объяснять контекст, потому что она и есть контекст. Она и есть та, которая знает тебя с восемнадцати лет.
Когда принесли счёт, она потянулась к сумке. Долго там шарилась – вытащила помаду, очки, какой-то чек. Потом подняла на меня глаза – чуть виноватые, чуть растерянные – и сказала:
– Кать, я, похоже, кошелёк оставила дома. Карту куда-то сунула, не помню. Ты не могла бы?..
Я заплатила. Две тысячи с копейками. Сказала: «Да ерунда, с кем не бывает». Она кивнула, поцеловала меня в щёку на прощание и сказала, что вернёт в следующий раз или переведёт на карту. Я не думала, что это важно. Я думала – первый раз, случайность, поезд туда-обратно из Казани, человек вымотался. Сколько раз я сама куда-то что-то забывала?
Она не вернула.
Но я тогда не придала этому значения. Мы договорились встречаться раз в два месяца – она приезжает, мы видимся, болтаем, гуляем по Москве. Хорошая идея. Я ждала следующего раза как праздника. Готовила заранее список мест, куда можно сходить. Отправляла ей ссылки на выставки. Писала «скоро приедешь?» за неделю до её приезда.
***
Апрель двадцать первого. Она снова в Москве. На этот раз я выбрала кофейню на Патриарших – хотела красиво, хотела, чтобы запомнилось. Мы взяли по круассану, потом заказали обед, потом сидели ещё час с чаем. Она рассказывала про казанские дела, про коллег, про какого-то нового человека в её жизни, который то появлялся, то исчезал, то снова звонил. Я слушала, давала советы, смеялась в нужных местах.
Было хорошо. Солнечно. Патриаршие в апреле – это особое место: уже не холодно, но ещё нет этой душной московской жары. Люди выходят из зимы как из спячки, и это видно по лицам – чуть расслабленным, чуть удивлённым.
Принесли счёт. Она достала телефон, начала листать что-то. Потом будто спохватилась – полезла в сумку, вытащила косметичку, записную книжку, ключи от машины. Посмотрела на меня с выражением искреннего расстройства.
– Ой, Кать. Я снова без кошелька. Не поверишь – в прошлый раз так расстроилась из-за этого, что, наверное, специально не стала класть, чтоб не потерять в дороге. А он дома так и остался.
Я заплатила. Сказала: «Да ничего». Но внутри что-то ёкнуло. Что-то маленькое, едва заметное – как первая трещина в стекле, которую пока не видно, но она уже есть, и ничего назад уже не вернуть.
Два раза подряд. Я про себя подумала: может, она правда такая рассеянная? Она всегда была чуть непрактичной – в институте вечно теряла зачётку, забывала, в какой аудитории следующая пара, приходила без ручки на экзамен. Может, просто не изменилась? Может, это её особенность, и я придираюсь?
Домой я шла и считала в уме. Первый раз – около двух тысяч. Второй раз – около трёх. Итого пять тысяч рублей. За два кафе. Это уже не «ерунда». Это уже что-то, о чём стоит сказать.
Я зашла домой, заварила чай, достала блокнот. Написала себе: «Следующий раз – напомнить до входа». Ненавязчиво. Спокойно. Как подруга, а не как кредитор. Мы же взрослые люди – можно же просто напомнить.
***
Июнь двадцать первого. Она снова в Москве. Мы встречаемся у меня в районе – небольшая грузинская кухня, куда я хожу с детства. Хинкали там делают правильно, хачапури с яйцом, и хозяин Гиви Нодарович всегда здоровается со мной за руку и называет «дорогая».
Перед тем как войти, я остановилась на тротуаре и сказала как бы между прочим:
– Марин, ты кошелёк взяла? Помнишь, в прошлые разы забывала.
Она посмотрела на меня с лёгким удивлением – как будто я напомнила ей о чём-то несущественном, о чём не стоит и говорить.
– Ой, взяла-взяла. Я помню.
Мы зашли, сели, заказали. Гиви Нодарович принёс хлеб сам, без просьбы, поставил на стол с видом человека, дарящего подарок. Марина рассказывала про поездку в Питер, про новый проект на работе, про то, что её кот научился открывать холодильник – уже третью неделю ворует сыр. Мы смеялись.
Принесли счёт. Она снова полезла в сумку. Долго. Потом подняла голову, и я уже знала, что она скажет – за секунду до того, как она открыла рот.
– Кать, я не понимаю, куда я её дела. Я же брала. Честно, брала с собой. Наверное, в другую сумку переложила – у меня две похожие, я вечно путаю.
Я смотрела на неё несколько секунд. Она смотрела на меня с тем самым выражением – лёгкая растерянность, чуть виноватые глаза, уголки губ чуть опущены. Ни злости в ней не было, ни смущения. Просто ожидание.
Я заплатила. Молча на этот раз. Без «да ничего». Она снова сказала «вернёт» – и я снова не поверила. Но всё равно улыбнулась, потому что мы выходили на летнюю улицу, и она смеялась над чем-то, и солнце лежало на асфальте горячими квадратами, и я говорила себе: это подруга, это дружба, это не деньги.
Это деньги. Просто я тогда ещё не позволяла себе так думать.
Три тысячи семьсот. Итого за три встречи – около девяти тысяч рублей.
Я не сказала ничего.
***
Осень двадцать первого. Потом зима. Весна двадцать второго. Встречи шли по расписанию – раз в два месяца, иногда чуть реже. Москва менялась, я менялась, жизнь шла своим чередом. Марина приезжала, мы шли куда-нибудь поесть, она «забывала кошелёк», я платила, мы обнимались на прощание, и она уезжала назад в Казань, а я ехала домой в метро и думала о чём-то другом. Старалась думать о чём-то другом.
Я начала замечать закономерность примерно на шестой или седьмой встрече. Закономерность не в том, что она забывала – закономерность в том, как именно она забывала. Всегда после того, как мы уже сели, заказали, поели. Никогда – до входа в кафе. Никогда – в тот момент, когда можно было ещё развернуться и пойти к банкомату. Всегда уже за столом, уже с едой, уже когда деваться некуда.
Я думала об этом вечером, лёжа на диване с телефоном в руках и глядя в потолок. Думала: может, я несправедлива. Может, она правда рассеянная, и я накручиваю. Может, у нее денег не хватает, а я стала какой-то мелочной. Это же подруга. Подруга с университета. Не чужой человек с улицы.
Но что-то во мне уже знало. Что-то маленькое, упрямое и неудобное уже всё посчитало и молчало только потому, что я ему не давала говорить.
Девятая встреча. Лето двадцать второго. Я намеренно выбрала место без особых изысков – хорошая столовая в центре, недорого, сытно. Решила про себя: посмотрю. Если дело в деньгах – в столовой-то она точно найдёт карту.
Она заказала суп, горячее, компот. Рассказывала про свадьбу казанской подруги, про платье, которое шила специально к торжеству, про торт в пять ярусов с живыми цветами. Весёлая была, лёгкая – говорила много, жестикулировала.
Счёт принесли. Восемьсот рублей на двоих.
– Кать, я что-то опять не взяла карту. Прости, ради бога.
Восемьсот рублей. Я дала восемьсот рублей. Но в этот момент что-то щёлкнуло окончательно и бесповоротно. Дело было не в восьмистах рублях. Дело было в том, что она не взяла карту даже в столовую. Даже когда счёт мог быть меньше стакана кофе. Значит, дело не в сумме. Значит, это просто так устроено – она приезжает, я плачу.
Я ехала домой в метро и считала. Девять встреч. В среднем две-три тысячи за каждую. Больше двадцати тысяч рублей только за первый год. Из моего кармана. За чужие обеды.
За обеды подруги, которая ни разу – ни разу – не вернула.
***
Двадцать третий год. Встречи продолжались. Я продолжала платить. Но теперь я смотрела на неё иначе – не с обидой, что-то другое, сложнее обиды. Изучала. Пыталась понять, как это работает внутри человека, который делает одно и то же раз за разом и не видит в этом проблемы.
Может, она не замечает? Но она работает финансовым аналитиком. Считает деньги каждый день на работе. Составляет бюджеты, прогнозы, отчёты. Она не может не замечать.
Значит, замечает. И продолжает.
Или – другой вариант, который мне было труднее всего признать – она просто никогда не думала об этом как о проблеме. Потому что я никогда не говорила, что это проблема. Я улыбалась и платила. И зачем ей думать иначе, если система работает?
Я однажды попробовала поднять тему не напрямую – обходным путём. Мы сидели в кофейне, и я сказала как будто невзначай:
– Марин, ты помнишь, мы с тобой уже сколько лет встречаемся? Шесть лет скоро.
Она улыбнулась:
– Конечно помню! Столько всего было. Помнишь, как мы в Питер ездили на третьем курсе?
– Помню. Слушай, ты как-то говорила, что вернёшь за кафе в прошлый раз. Ты не забыла?
Пауза. Совсем короткая. Потом:
– Ой, Кать, прости, я вечно такая. Давай я прямо сейчас переведу – сколько там сегодня вышло?
«Сколько там сегодня». Не «сколько я тебе должна за всё». Только сегодняшний счёт.
Я назвала сумму за тот день. Она перевела. Улыбнулась как ни в чём не бывало и сказала что-то про погоду. Я подумала: ладно. Хотя бы так. Маленький шаг.
Следующий раз прошёл по той же схеме, что и тридцать пять до него.
Я сидела дома после очередной встречи и наконец-то честно посчитала. Шесть лет. Встречи раз в два месяца. Это тридцать шесть встреч. Средний счёт – две тысячи шестьсот рублей за двоих, иногда больше, если место было хорошим. Итого – девяносто шесть тысяч рублей.
Девяносто шесть тысяч.
Я написала эту цифру на листке бумаги и смотрела на неё долго. Почти минуту. Потом взяла ручку и подчеркнула дважды. Это была хорошая часть отпуска. Или курс вождения в автошколе. Или половина нового ноутбука. Это были мои деньги – живые, настоящие, заработанные. И их больше не было.
Я сидела за кухонным столом и думала: как вообще такое получается? Как человек, который мне важен, которого я знаю шесть лет, может делать одно и то же тридцать шесть раз и ни разу не задуматься? Или задумываться – и всё равно? Или думать, что я сама не против?
Может, именно последнее. Может, она думала, что я сама не против. Потому что я ни разу не сказала, что против.
Это было неудобное открытие. Потому что выходило, что я в этом тоже участвовала. Я молчала. Шесть лет улыбалась и молчала. И раз я молчала – значит, всё в порядке. Значит, ей так можно. Похоже до этого осознания я доходила очень долго.
Я убрала листок с цифрой в ящик стола. Не выбросила – убрала. Потому что знала: он ещё понадобится.
***
Четырнадцатое февраля двадцать шестого года. День влюблённых. Марина снова приезжает. Мы давно договорились на хорошее место у Арбата – итальянская кухня, пасты, вино. Она сама предложила это место: написала название в мессенджере с восторженными смайлами и «там говорят паста – мечта».
Я приехала раньше. Сидела за столиком и читала меню. Всё было дорого и красиво. Пицца – восемьсот рублей. Паста с трюфелями – тысяча четыреста. Бокал просекко – семьсот. Я представила, что она выберет самое дорогое, как обычно, – не потому что специально, а просто потому что никогда не думает о том, кто будет платить. Потому что платит всегда я, и этот порядок стал для неё настолько естественным, что она его уже не замечает.
В моей груди поднималось что-то тяжёлое и тихое. Не злость. Что-то ровнее и холоднее злости. Что-то вроде усталости, которая наконец решила, что терпеть незачем.
Марина пришла через десять минут. В длинном пальто светлого оттенка, в сапогах на каблуке, с маленьким букетиком мимозы – подарила мне, потому что праздник, потому что она всегда помнит про такие вещи. Это в ней есть – она помнит праздники, помнит дни рождения, умеет сделать неожиданно приятное. Мы обнялись. Она пахла хорошими духами.
– Кать, как давно мы сюда хотели! Я так рада, что наконец выбрались именно сюда.
Мы заказали. Она взяла пасту с трюфелями и бокал просекко. Я взяла что-то попроще – пиццу с руколой и грибами. Мы говорили – про её новый проект, про мою работу, про общих знакомых из института, которые то разводятся, то рожают, то уезжают куда-то в Дубай или Тбилиси, и все об этом пишут в соцсетях, и непонятно, радоваться или завидовать.
Всё было нормально. Почти хорошо.
Принесли счёт. Четыре тысячи двести рублей.
Она привычно полезла в сумку. Долго. Вытащила помаду, телефон, какую-то карточку лояльности из магазина. Потом посмотрела на меня с тем самым выражением, которое я уже видела тридцать пять раз и могла нарисовать с закрытыми глазами.
– Кать, ну вот опять. Я такая безголовая, ты не представляешь. Кошелёк дома, карту не взяла. Ты же заплатишь? Я отдам, правда.
Я смотрела на неё. Долго. Она нахмурилась – непривычная пауза вместо привычного «да ничего».
Я сказала:
– Марин, я тебе верю. Но я уже шесть лет верю, и каждый раз за нас обеих плачу.
Она моргнула.
– Кать, ну ты же понимаешь – я просто рассеянная, я всегда такая была...
– Тридцать шесть раз забыть кошелёк – это не рассеянность, – сказала я. Спокойно. Почти ровно. – Это система. Я не знаю, специально или нет. Но я посчитала. Это девяносто шесть тысяч рублей за шесть лет. Которые заплатила я.
Она молчала. Смотрела на меня. В её взгляде было что-то трудноопределимое – не вина, не злость, скорее растерянность человека, которому впервые назвали цифру вслух.
– Девяносто шесть тысяч, – повторила я. – Я посчитала однажды вечером.
– Ты вела учёт? – произнесла она. Тихо.
– Один раз посчитала. Ты не вернула ни рубля.
Пауза была долгой и тяжёлой. Официант незаметно убрал хлебную корзину.
Марина достала телефон. Молча. Открыла приложение банка, нашла мой номер. Перевела четыре тысячи двести рублей.
– Вот, – сказала она. Голос был ровный, но где-то внутри него что-то напряглось и не отпускало.
– Спасибо, – ответила я.
Мы доели молча. Не то чтобы в полной тишине – говорили, конечно, про что-то нейтральное. Про то, что зима в этом году тёплая. Про то, что в Москве опять строят что-то на Тверской. Но воздух между нами стал другим. Как бывает, когда слова уже сказаны и назад их не положить – они существуют теперь отдельно от тебя, живут своей жизнью, и ничего с этим не сделаешь.
Она уехала вечером. На прощание мы обнялись – чуть суше, чем обычно. Она сказала «увидимся», я сказала «да, конечно».
***
Я ехала домой в метро и чувствовала что-то странное. Не облегчение – нет. Не торжество. Что-то похожее на очень усталый покой. Как будто несла тяжёлую сумку шесть лет, а потом поставила её на пол – и стоишь теперь, и руки ещё помнят вес, и плечи ещё помнят, как тянуло, но груза уже нет.
Девяносто шесть тысяч рублей. Я сказала это вслух. Она услышала. Она перевела сегодняшние четыре тысячи двести.
Но я понимала: это ещё не конец. Мы договорились встретиться в апреле. И я не знала, как это будет теперь. Приедет ли она. Возьмёт ли кошелёк. Или снова будет то же самое – «я забыла», «я отдам», «не переживай».
Я вышла из метро. Шла домой по тёмной улице, и под фонарями было что-то жёлтое и зимнее. Февраль. Голые деревья, подмороженный асфальт, пар изо рта. Я думала: что я хочу? Не что должна. Не что правильно по-человечески. Что я сама, для себя, хочу?
Я хочу продолжать видеться с Мариной. Она мне важна. Шесть лет общения, даже такого – это не ноль. Это разговоры по три часа. Это её смех, который я помню с восемнадцати лет. Это человек, который знает, как я сдавала первый экзамен на третьем курсе и как плакала потом в общежитии.
Но я не хочу больше платить за двоих.
И пока я не уверена, что следующий раз пройдёт иначе, – я найду другой способ встречаться. Без ресторанов. Без счётов. Без этого момента, которого я ждала каждый раз как удара.
В апреле – только парк. Термос с чаем, лавочка, аллея. Если хочет есть – бутерброды из дома. Если хочет кофе – ларёк, где каждый платит сам. Никаких меню, никаких счётов, никаких «я забыла кошелёк».
Не потому что жалко денег. А потому что устала платить за человека, который не считает нужным нести свой кошелёк к подруге.
***
Апрель двадцать шестого. Она написала за неделю – как обычно, радостно, с восклицательными знаками. Предложила то самое итальянское место у Арбата: «Там же было так хорошо в феврале, помнишь?»
Я ответила: «Давай в этот раз погуляем. Коломенское или Измайловский парк – как тебе больше нравится».
Пауза. Дольше обычного.
«Кать, ну в парке же скучно. Поедим нормально, посидим? Давно не были в нормальном кафе вместе».
«В Коломенском хорошо в апреле. Я возьму термос с чаем».
Ещё пауза.
«Ты злишься?»
Я не злилась. Я просто перестала делать вид, что всё в порядке.
«Нет, – написала я. – Просто хочу погулять на воздухе».
Она приехала. Немного другая – без каблуков, в удобных кроссовках, в куртке, с рюкзаком. Мы встретились у входа в Коломенское. Апрельское солнце лежало на траве длинными светлыми полосами. Яблони ещё не зацвели, но почки уже набухли – плотные, зелёные, почти готовые.
Я достала термос. Два стакана. Налила.
Марина взяла стакан, посмотрела на меня. В её взгляде было что-то новое – не обида, нет. Осторожность. Как у человека, который привык к одним правилам и вдруг обнаружил, что что-то изменилось, а он не успел понять, что именно.
Мы шли по аллее. Говорили – как всегда, много, о всяком разном. Она рассказывала про новый проект в компании, я – про то, что наконец затеяла ремонт в коридоре. Её кот освоил ещё одну полку. Мой начальник снова поставил дедлайн в пятницу, хотя мог в среду. Всё было нормально.
Только кафе не было. И счёта не было. И привычного момента «я забыла кошелёк» – тоже.
Она ни разу не сказала об этом прямо. Ни слова не произнесла про февраль, про девяносто шесть тысяч, про тридцать шесть встреч. Но ближе к концу прогулки, когда мы остановились на берегу и смотрели на тёмную весеннюю воду, она сказала:
– Ты теперь всегда так будешь предлагать – парки?
Я ответила честно:
– Пока не уверена, что в кафе всё будет иначе.
Она помолчала. Камушек с тропинки отправился в воду – кто-то из проходивших детей кинул.
– Ты думаешь, я специально делала, – сказала она. Не как вопрос – как констатацию.
– Я думаю, что тридцать шесть раз – это много для случайности, – ответила я. – Специально или нет – я не знаю. Но я знаю, что это было неправильно. И что я тоже была неправильная – надо было говорить раньше, а не копить шесть лет.
Она смотрела на воду. Долго.
– Я правда не думала, что это столько, – произнесла она наконец.
– Девяносто шесть тысяч рублей, – сказала я. – Это столько.
Тишина. Не злая – просто тишина, в которой обе думали о своём. Над рекой летела какая-то птица. Ветер нёс запах прогретой земли и прошлогодних листьев.
Мы дошли до выхода. Обнялись. Она уехала. Я постояла ещё немного на ветру, слушала, как шумит листва на старых яблонях, и подумала: ну вот. Вот так теперь.
***
Прошло несколько недель. Марина написала нашей общей подруге Наташе – с которой мы обе учились на одном факультете. Написала, что я «стала какой-то другой». Что «жадничаю». Что «раньше мы ходили в нормальные места, а теперь Катя зовёт в парки, как будто нам по шестнадцать лет».
Наташа переслала мне скрин. Написала просто: «Знаешь об этом?»
Я прочитала. Положила телефон. Встала. Налила чай. Подошла к окну.
За стеклом – февральское небо, серое и низкое, с облаками, которые идут плотной вереницей куда-то на восток. Голые деревья вдоль улицы. Фонари ещё горят, хотя уже почти девять утра.
«Жадничаю».
Девяносто шесть тысяч рублей. Тридцать шесть встреч. Шесть лет.
Я ни разу не отказала. Ни разу не устроила сцену при людях. Ни разу не написала ей длинное сообщение с перечислением претензий. Я просто однажды сказала правду о цифре. И предложила парк вместо ресторана.
И теперь я жадная.
Наташе я ответила коротко: «Знаю. Спасибо, что сказала». Больше ничего. Марине не написала. Она тоже молчит. Следующая встреча не назначена. Что будет – не знаю.
Может, она возьмёт кошелёк в следующий раз. Может, мы снова начнём ходить в кафе – только теперь иначе, как нормальные взрослые люди, каждая платит за себя, и это никому не кажется странным. Может, она просто обиделась и мы постепенно перестанем встречаться. Всякое бывает с дружбой, которой шесть лет.
Но я знаю одно: если встреча будет – снова предложу парк. Пока не увижу, что что-то изменилось по-настоящему, а не на один раз.
А то, что она называет это «жадностью», – ну что ж. Пусть называет.
Я сплю спокойно.
Вот и весь суд. А теперь скажите мне вы: жадина я или правильно сделала? И можно было просто поговорить раньше – или шесть лет молчания давали мне право выбрать именно так?