Пять мешков элитного удобрения. Три куста гортензии сорта «Ванилла Фрейз». Две плетистые розы, за которыми я охотилась полгода. И один чек на сумму, которую мой муж Павел считал «блажью».
Я пересчитывала покупки в багажнике, чувствуя ту приятную усталость, которая бывает только перед началом большого созидания. Пятница. Впереди два дня тишины, земли под ногтями и запаха смородинового листа.
Я закрыла багажник своего кроссовера. Белгород плавился от июльской жары, и мысль о прохладной веранде дачи была как глоток ледяной воды.
— Оль, ты скоро? — Павел сидел на пассажирском сиденье, уткнувшись в телефон. Кондиционер работал на полную. — Мать звонила, спрашивала, когда мы приедем. Жанна вроде тоже собиралась подтянуться.
Я замерла, не донеся руку до ручки двери.
— Жанна? Мы же договаривались. Эти выходные — только наши. Я хотела заняться розарием.
Павел поморщился, не отрывая взгляда от экрана.
— Ну что ты начинаешь? Она сестра моя. Ей в городе душно, у неё давление. Пусть подышит. Тем более, она не одна, а с племянниками.
— С какими племянниками? У Жанны детей нет.
— Ну, с детьми её нового... как его... Виталика. Короче, Оль, не будь букой. Дача большая, места всем хватит.
Дача большая. Это правда. Шесть соток, двухэтажный дом, который я поднимала из руин последние пять лет. Каждая доска, каждый гвоздь, каждый сантиметр газона были оплачены моими премиями, моими нервами и моим временем. Я работала управляющей в крупном ресторане, сутками на ногах, разруливая скандалы с поставщиками и капризы гостей, чтобы здесь, за тридцать километров от города, создать свой маленький рай.
А Жанна... Жанна любила «дышать». Обычно это дыхание сопровождалось запахом дешёвого пива, громким шансоном и горой грязной посуды, которую она оставляла мне в раковине с царским видом: «Мы же гости».
— Паша, — я села за руль и повернулась к нему. — Я купила розы. Мне нужно сажать. Мне нужна тишина. Если там будет Жанна с чужими детьми и своим Виталиком, я просто развернусь и уеду в гостиницу.
— Ой, всё! — муж закатил глаза. — Вечно ты всё усложняешь. Сажай свои кусты, кто тебе мешает? Они шашлыки пожарят и спать лягут.
Я промолчала. Спорить с Павлом было бесполезно. Он был из тех мужчин, кто считает, что мир в семье держится на женском терпении. Его мама, Эльза Григорьевна, воспитала его с установкой: «Сестра — это святое, она слабая, ей надо помогать». То, что «слабая» Жанна была на пять лет старше, весила центнер и могла перекричать тепловоз, в расчёт не бралось.
Мы выехали на трассу. Я включила музыку погромче, чтобы заглушить нарастающее раздражение. Может, обойдётся? Может, они действительно просто пожарят мясо и лягут спать?
Наивная. Я была непростительно наивной.
Подъезжая к нашему дачному посёлку, я почувствовала неладное ещё до того, как увидела дом. Запах. Едкий, густой запах дыма. Не аромат берёзовых дров или яблоневых веток, который так приятен вечером. Это воняло жжёным пластиком, сырой травой и чем-то химическим.
— Кто-то мусор жжёт, что ли? — лениво прокомментировал Павел, открывая окно.
Я вдавила педаль газа. Сердце почему-то ухнуло вниз, в желудок. Интуиция управляющей, которая за секунду до катастрофы чувствует, что на кухне что-то пошло не так, орала сиреной.
Мы свернули на нашу улицу. У ворот стояла чужая машина — ржавая «девятка» с распахнутыми дверями, из которых на всю округу гремело: «За тебя калым отдам...».
Но не это заставило меня ударить по тормозам так, что Павел клюнул носом.
Дым валил с моего участка. Густой, чёрный столб дыма поднимался прямо оттуда, где...
— Мои розы... — выдохнула я.
Я выскочила из машины, не заглушив мотор. Калитку я не открывала — я её распахнула ударом ноги.
Картина, которая открылась мне, навсегда отпечаталась на сетчатке.
Посреди моего идеально выстриженного газона, того самого, который я аэрировала и удобряла всю весну, горел костёр. Огромный, безобразный костёр. В нём трещали старые стулья из беседки. Но самое страшное было не это.
Жанна, в необъятных леопардовых лосинах и ярко-розовой майке, стояла у огня с граблями. Она сгребала в пламя охапки зелени. Сочной, живой зелени с бутонами.
— Ты что делаешь?! — мой крик перекрыл даже музыку из «девятки».
Жанна обернулась. Её лицо, красное от жары и алкоголя, расплылось в широкой, наглой улыбке.
— О, явились! А мы тут порядок наводим!
Я подбежала к костру, не чувствуя жара. В огне чернели мои гортензии. Те самые «Ванилла Фрейз», которые я везла в багажнике, чтобы подсадить к уже взрослым кустам. Но в огне были не новые саженцы. Там горели мои взрослые кусты. Выкопанные. С корнями.
— Ты... ты выкопала мои цветы? — голос дрожал. Я не могла поверить своим глазам.
— Да какие это цветы, Олька! — Жанна махнула рукой, в которой держала банку пива. — Сорняки одни! Весь вид портят. Виталик сказал, тут бассейн надувной отлично встанет. А твои кусты колючие, детям мешают бегать.
Рядом, на моей веранде, сидел мужик с голым торсом — тот самый Виталик, видимо. Двое детей, лет восьми и десяти, прыгали на моём диване, прямо в уличной обуви.
— Бассейн? — я шагнула к ней. — Ты выкопала коллекционные гортензии ради надувного бассейна?!
— Не ори! — рявкнула Жанна, и улыбка исчезла. — Ты здесь не хозяйка, чтобы орать. Это дача моего брата. Семейная, понял? Мы тут отдыхать приехали, а не продираться сквозь твои джунгли.
Подошёл Павел. Он увидел костёр, увидел выкорчеванные розы, валяющиеся в куче мусора, увидел моё лицо.
— Жанн, ты чего... Это же Олины цветы, она деньги платила... — промямлил он.
— Да плевать я хотела на её деньги! — Жанна швырнула пустую банку прямо в клумбу с лилиями. — Паша, ты мужик или тряпка? Скажи своей, чтоб заткнулась. Мать сказала, я могу тут жить сколько хочу. У меня, между прочим, ситуация сложная.
Я смотрела на догорающие ветки. Внутри меня что-то выключилось. Щёлкнуло, как перегоревший предохранитель. Не было слёз, не было истерики. Была только ледяная, звенящая ясность.
— Туши, — сказала я тихо.
— Чего? — Жанна упёрла руки в боки.
— Туши костёр. Собирай своих детей, своего Виталика, садись в своё корыто и выметайся отсюда. Сейчас же.
На секунду повисла тишина. Даже музыка из машины, казалось, притихла. Виталик на веранде перестал жевать.
А потом Жанна рассмеялась. Громко, визгливо, запрокинув голову.
— Ты слышал, Паш? Она меня выгоняет! С дачи моего родного брата! — она резко перестала смеяться и шагнула ко мне вплотную. От неё разило перегаром и дешёвыми духами. — Слышь, ты, приживалка. Это ТЫ отсюда выметайся. Ты тут никто. Птичьи права. Кольцо на пальце — это ещё не документы на собственность. Эта земля — нашей семьи. Моей и Пашиной. А ты тут так, садовница бесплатная.
Я посмотрела на Павла. Он стоял, опустив глаза, и ковырял носком кроссовка гравий.
— Паш? — спросила я. — Ты ей ничего не скажешь?
Он поднял глаза. В них был тот самый страх, который я видела тысячи раз. Страх перед старшей сестрой, перед мамой, перед скандалом.
— Оль, ну зачем обострять... — пробормотал он. — Ну выкопала и выкопала. Новые купим. Жанна погостит недельку и уедет. Не начинай, а?
— Недельку? — Жанна ухмыльнулась. — Как пойдёт. Я свою хату квартирантам сдала, мне деньги нужны. Так что мы тут, может, до зимы поживём. А ты, Оля, если хочешь тут оставаться — веди себя смирно. И жрать нам приготовь. Виталик голодный.
Она повернулась ко мне спиной и швырнула в огонь ещё один куст. Мою любимую белую розу. Она хрустнула, когда пламя лизнуло нежные лепестки.
— Выметайся с моей дачи! — заорала она, не оборачиваясь. — Или я тебе помогу!
Знаете, что самое страшное в такие моменты? Не крик. Не хамство. А понимание того, что ты жила с закрытыми глазами. Я смотрела на мужа, который трусливо пошёл к машине за вещами, смирившись с тем, что его жену смешали с грязью. Я смотрела на золовку, которая чувствовала себя хозяйкой на земле, где она палец о палец не ударила.
Они были так уверены. Так железобетонно уверены в своём праве.
Я достала телефон. Руки не дрожали. Наоборот, пальцы двигались с пугающей точностью.
— Ты кому звонишь? Мамочке пожаловаться? — хмыкнула Жанна, заметив мой жест.
— Нет, — спокойно ответила я, глядя на экран. — Юристу.
— Ой, напугала! — загоготала она. — Да хоть президенту звони! Паша — собственник, он меня пригласил. А имущество в браке общее, так что подавись своим юристом!
Я нажала на вызов. Четыре минуты. Мне нужно было всего четыре минуты разговора, чтобы мир Жанны, Павла и Эльзы Григорьевны перевернулся.
Она права была только в одном: имущество в браке — штука хитрая. Но она не знала одного маленького, крошечного нюанса, который мы оформили три года назад. Нюанса, о котором я молчала, чтобы не обижать "ранимую мужскую гордость" Павла.
Гудки в трубке казались ударами метронома.
— Алло, Сергей Викторович? — сказала я, не сводя глаз с горящей розы. — Это Ольга. Да, по поводу объекта в Сосновке. Активируйте протокол нарушения. Прямо сейчас. И вызывайте наряд.
Павел замер у открытого багажника. Жанна перестала орудовать граблями.
— Какой наряд? — спросил муж, побледнев.
Я улыбнулась. Впервые за этот вечер.
— Полицейский, Паша. За незаконное проникновение на частную территорию и умышленное уничтожение чужого имущества.
— Ты дура? — Жанна покрутила пальцем у виска. — Это дача моего брата!
— Нет, Жанна, — я опустила телефон. — Это никогда не было дачей твоего брата. И даже нашей общей дачей это никогда не было.
Дым от костра потянуло в их сторону. Жанна закашлялась, но её глаза, расширенные от внезапного страха, смотрели на меня сквозь сизую пелену. Она ещё не верила. Но уже начинала понимать, что земля под её ногами — чужая.
Жанна замерла с граблями в руках, словно кадр из нелепого фильма поставили на паузу. Дым от костра, в котором догорали мои сортовые розы, лениво поднимался в вечернее небо, смешиваясь с запахом дешёвых сигарет, которые курил её Виталик.
— Чего ты несла? — переспросила она, прищурив глаза. — «Никогда не было»? Ты перегрелась, Олька? Пашка — мой брат. Всё, что его — моё. Мы семья! А ты тут так, приложение к паспорту.
Павел, который до этого пытался незаметно закрыть багажник, словно это могло отменить происходящее, наконец подал голос.
— Оль, ну правда... Зачем ты так? — он нервно хохотнул. — Ребят пугаешь. Какая полиция? Мы же свои. Ну погорячилась Жанна, ну с кем не бывает... Куплю я тебе эти кусты, господи! Хочешь, завтра же поедем и купим?
Я посмотрела на мужа. В его глазах не было раскаяния. Только страх. Животный страх перед скандалом, перед сестрой, перед необходимостью принимать решение. Он снова хотел откупиться. Замазать проблему деньгами, как он замазывал трещины на фасаде нашей семейной жизни последние годы.
— Ты не купишь, Паша, — сказала я тихо. — Потому что эти розы я искала полгода. И потому что дело уже не в розах.
— А в чём?! — взвизгнула Жанна. — В том, что тебя жаба душит? Что родне куска хлеба и крыши пожалела? Да мы к тебе со всей душой! Виталик вон мангал разжёг, думали, посидим по-людски... А ты ментов вызываешь? Тварь ты, Олька. Мелочная, жадная тварь.
Она сделала шаг ко мне. Громоздкая, в своих леопардовых лосинах, она напоминала танк, идущий на таран.
— Вали отсюда, пока я тебе волосы не выдрала, — прошипела она, брызгая слюной. — Это дом моего брата! Паша, скажи ей! Или ты мужик, или кто?!
Павел вжал голову в плечи.
— Жанн, подожди... Оль, ну отмени вызов. Не позорь нас перед соседями.
— Позор — это то, что сейчас горит посреди газона, — отрезала я. — И то, что ты, Паша, забыл 2019 год.
Муж замер. Его лицо, до этого просто растерянное, вдруг стало серым, как пепел на моих клумбах.
— При чём тут девятнадцатый? — его голос дрогнул.
— При том, Паша. Напомнить? Или сам расскажешь сестре, почему эта дача оформлена не на тебя? И даже не на нас двоих?
Жанна перевела взгляд с меня на брата. Её маленькие глазки бегали, пытаясь уловить суть. Виталик на веранде перестал жевать шашлык и насторожился.
— Паш? — рявкнула она. — Чего она несёт?
Павел молчал. Он прекрасно помнил тот год. Год, когда он, «великий бизнесмен», вложился в какую-то мутную пирамиду, набрал кредитов и едва не оставил нас на улице. Тогда коллекторы звонили нам даже ночью. Тогда я, спасая семью, продала квартиру бабушки — единственное своё наследство.
Мы закрыли его долги. Но я поставила условие. Жёсткое. Дача, которую мы тогда только собирались покупать на остаток денег, будет оформлена на меня. Через брачный договор. С полным отказом Павла от претензий. Чтобы, если он снова «вложится», у нас не отняли последнее.
Он тогда подписал всё, не глядя. Он валялся в ногах, благодарил, клялся, что я его спасительница.
— Ты подписал отказ, Паша, — сказала я чётко, чтобы слышала Жанна. — Нотариальный. Эта земля, этот дом, этот забор — всё это моё личное имущество. Купленное на мои добрачные средства. Ты здесь только прописан. Временно. А твоя сестра — вообще никто.
Повисла тишина. Было слышно, как трещит догорающий куст «Ванилла Фрейз».
— Врёшь... — выдохнула Жанна, но уверенности в её голосе поубавилось. Она посмотрела на брата, ища поддержки. — Пашка, скажи, что она врёт! Ты же говорил... Ты говорил, что дом общий! Что мы тут жить будем!
Павел молчал, разглядывая свои ботинки. Это молчание было громче любого признания.
— Ах ты ж... — Жанна побагровела. — Ты что, кинул меня?! Ты же обещал! Я квартиру сдала!
Вот оно. Пазл сложился.
— Ты сдала свою квартиру? — переспросила я. — Надолго?
— На год! — заорала Жанна, и в её голосе прорезалась истерика. — Я деньги вперёд взяла! Потратила уже! Кредиты закрыла, Виталику машину чинить надо было... Мы же договаривались! Паша сказал: живи на даче сколько влезет, Олька не против будет, она добрая!
Я посмотрела на мужа. Он даже не поднял глаз. Вот, значит, как. «Олька добрая». «Олька потерпит». Он продал мой комфорт, мой труд, мой дом, чтобы купить себе спокойствие и статус «хорошего брата» за мой счёт.
Он знал, что Жанне некуда идти. И всё равно притащил её сюда, не спросив меня.
— Это твои проблемы, Жанна, — сказала я холодно. — И проблемы Павла. Но не мои. У вас есть пять минут, чтобы собрать вещи. Иначе полиция выведет вас под руки.
— Да пошла ты! — взвизгнула Жанна.
В следующую секунду произошло то, чего я, честно говоря, не ожидала даже от неё.
Она схватила с земли камень — увесистый булыжник, которым я обкладывала клумбу — и с размаху швырнула его в сторону дома.
Звон разбитого стекла резанул по ушам. Окно на веранде, то самое, панорамное, которое стоило как половина моей зарплаты, осыпалось сверкающим дождём.
— Нет дома — нет проблем! — заорала она, хватая второй камень. — Не доставайся же ты никому! Виталик, чего сидишь?! Ломай тут всё! Она нас на улицу выгоняет!
Виталик, однако, оказался умнее. Он медленно поднялся, вытер руки о штаны и... пошёл к своей «девятке».
— Э, ты куда?! — опешила Жанна.
— Я в тюрьму не хочу, — буркнул он. — Сама разбирайся со своей роднёй.
Он сел в машину и захлопнул дверь. Мотор чихнул и завёлся.
Жанна осталась одна посреди газона. С камнем в руке. Разъярённая, униженная, преданная собственным сожителем.
— Паша! — взвыла она, поворачиваясь к брату. — Сделай что-нибудь! Ударь её! Забери телефон! Она же меня бомжом сделала! Мне идти некуда!
Павел дёрнулся. На мгновение мне показалось, что он сейчас бросится на меня. Его лицо перекосило от злости — той самой трусливой злости, когда виноват ты, но ненавидишь того, кто оказался прав.
— Оля, отмени полицию, — процедил он сквозь зубы, шагнув ко мне. — Ты перегибаешь. Жанна просто на нервах. Мы сейчас всё уберём. Но если приедут менты... я тебе этого не прощу.
— Ты мне не простишь? — я рассмеялась. Это был нервный смех, но он принёс облегчение. — Паша, ты, кажется, не понял. Я подаю на развод. Завтра. А сейчас я защищаю своё имущество от вандалов.
Он замахнулся. Я не дёрнулась, хотя внутри всё сжалось в ледяной комок. Я знала, что он не ударит. Он трус. Он может ударить только тогда, когда уверен в безнаказанности. А сейчас я стояла с включённой камерой телефона.
— Только тронь, — тихо сказала я. — И сядешь вместе с сестрой.
Его рука повисла в воздухе.
И тут раздался звук, который для меня звучал как музыка, а для них — как приговор. Сирена.
К воротам подъехал патрульный уазик. Следом — чёрный седан моего юриста, Сергея Викторовича. Он оказался где-то рядом и приехал быстрее, чем я надеялась.
Из машины вышли двое полицейских. Сергей Викторович, подтянутый, в костюме, который смотрелся дико на фоне дачных грядок и горящего мусора, шагнул к калитке.
— Ольга Николаевна? — громко спросил он. — Мы получили ваше заявление о незаконном проникновении и угрозе жизни.
Жанна выронила камень. Он глухо ударился о землю, едва не раздробив ей ногу в шлёпанце.
— Какое проникновение? — заверещала она, но тон сменился с атакующего на визгливо-жалобный. — Я в гостях! У брата! Вот он, брат мой! Паша, скажи им!
Полицейский, молодой крепкий парень, подошёл ближе, оглядывая пепелище и разбитое окно.
— Документы на собственность у кого? — спросил он устало. Видимо, семейные разборки были для него рутиной.
Я молча протянула папку, которую всегда возила с собой в бардачке. Привычка контролировать всё. Даже то, что, казалось бы, не нужно контролировать в счастливой семье.
— Вот свидетельство, — сказал Сергей Викторович, беря инициативу. — Собственник — Ольга Николаевна Воронова. Единоличный. Никаких обременений, никаких зарегистрированных жильцов, кроме неё. Гражданин Воронов Павел здесь только прописан, но права распоряжаться имуществом не имеет. А эта гражданка... — он брезгливо кивнул на Жанну, — здесь вообще никто.
Полицейский изучил бумаги. Кивнул.
— Гражданка, — обратился он к Жанне. — Покиньте территорию.
— Да мне некуда! — заорала она, срываясь на рыдания. — Я квартиру сдала! У меня там люди живут! Вы не имеете права выгонять человека на улицу! Паша!!!
Павел стоял, опустив голову. Он понимал, что любое его слово сейчас может обернуться против него. Он знал мой характер. Если я решила — я доведу до конца.
— Павел Игоревич, — я обратилась к мужу официально, при полицейских. — Ты тоже можешь собираться. Ключи от квартиры и машины положи на капот. Машина, напоминаю, в кредите на моё имя.
— Оль, ты чего... — он побелел. — Ночь же на дворе...
— У тебя есть сестра, — я кивнула на рыдающую Жанну. — Вы же семья. Помогайте друг другу. В "девятке" у Виталика наверняка найдётся место. Ах да, Виталик уехал. Ну, значит, пешком. Тут недалеко до трассы.
Жанна вдруг бросилась ко мне. Не бить. Она рухнула на колени прямо в грязь у развороченной клумбы.
— Оленька! — взвыла она, хватая меня за штанину грязными руками. — Прости дуру! Не гони! Ну куда я пойду?! Ну сожгла цветы, ну дура, ну выпила! Я отработаю! Я всё вскопаю! Только не выгоняй! Мать меня убьёт, если узнает, что я хату сдала!
Я смотрела на неё сверху вниз. На её трясущиеся плечи, на размазанную тушь, на леопардовые лосины в земле. Пять минут назад она называла меня тварью и била стёкла. Сейчас она валялась в ногах.
Жалости не было. Было только чувство брезгливости, как будто я наступила во что-то липкое.
— Встань, — сказала я. — Ты пачкаешь мне джинсы.
— Гражданка, не устраивайте цирк, — полицейский взял её за локоть и рывком поднял. — Собираем вещи. Пройдёмте для составления протокола. Тут у вас и порча имущества, и хулиганство. Окно кто разбил?
— Это она сама! — вдруг взвизгнула Жанна, тыча в меня пальцем. — Она сама разбила, чтобы меня подставить! Паша видел! Паша, подтверди!
Все посмотрели на Павла. Это был его момент истины. Последний шанс остаться человеком.
Он поднял глаза на меня. Потом на сестру. Потом на полицейского.
— Я... — начал он хрипло. — Я не видел. Я к машине отходил.
Жанна завыла, как раненый зверь. Она поняла, что брат предал её так же легко, как пять минут назад предал жену.
— Собирайтесь, — жестко сказал полицейский.
Я стояла и смотрела, как они уходят. Жанна, волочащая сумки и проклинающая всех на свете. Павел, который пытался незаметно сунуть ключи мне в карман, но я отстранилась, и они звякнули об асфальт.
— Оль, я позвоню завтра? — жалко спросил он, когда полицейский подталкивал его к выходу.
— Звони адвокату, — ответила я. — Номер у тебя есть.
Ворота закрылись. Шум стих. Я осталась одна посреди своего разорённого сада.
Разбитое окно зияло чёрной дырой. Пепелище дымилось. Розы были мертвы.
Но впервые за пять лет я чувствовала, что этот воздух принадлежит только мне.
Сергей Викторович деликатно кашлянул.
— Ольга Николаевна, заявление мы оформили. Ущерб зафиксировали. С окном завтра решим, я пришлю мастеров. Вам есть где ночевать? В доме с разбитым окном небезопасно.
— Я останусь, — сказала я. — У меня есть плёнка, заклею. Мне нужно... побыть здесь.
Он кивнул, понимающе, и пошёл к машине.
Я села на ступеньки веранды. Адреналин отступал, и руки начали мелко дрожать. Я закрыла лицо ладонями.
И тут зазвонил телефон.
На экране высветилось: «Эльза Григорьевна». Свекровь.
Я посмотрела на время. Прошло ровно полчаса с момента моего звонка юристу. Новости долетели быстро.
Я знала, что услышу. Проклятия. Крик. Требования вернуть «мальчика» и «девочку» обратно. Обвинения в том, что я разрушила семью.
Я поднесла палец к кнопке «Отбой». Но потом передумала.
Нажала «Принять» и включила громкую связь. Пусть этот вечер закончится полным очищением.
— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, МЕРЗАВКА?! — голос свекрови ударил по ушам так, что, казалось, задрожали остатки стёкол. — Ты выгнала Жанночку на улицу?! Ночью?! Ты хоть понимаешь, кому ты объявила войну?!
— Войну? — переспросила я, глядя на экран телефона, где пульсировало имя свекрови. — Эльза Григорьевна, я не объявляла войну. Я просто перестала быть гуманитарной помощью для вашей семьи.
На том конце провода повисла пауза. Тяжёлая, злая пауза, в которой я почти слышала, как свекровь хватает ртом воздух.
— Ты... ты выгнала мать с детьми на улицу! — наконец выдохнула она, но уже тише, сменив тактику с ярости на манипуляцию. — У Жанночки давление! У неё сложная жизненная ситуация! Она квартиру сдала, чтобы долги закрыть, ей идти некуда! Ты же женщина, Оля! Где твоё сострадание?
Я посмотрела на дымящееся пепелище посреди моего газона. На осколки стекла, блестящие в свете фонаря. Сострадание? Оно сгорело вместе с моими гортензиями.
— Моё сострадание, Эльза Григорьевна, закончилось ровно в тот момент, когда ваша дочь назвала меня «приживалкой» в моём собственном доме. А ваш сын стоял рядом и молчал.
— Паша просто мягкий! Он не любит конфликты!
— Паша не мягкий. Паша трусливый. И знаете что? Теперь это ваша проблема. Жанна с деньгами от аренды квартиры, Паша с чемоданом вещей и кредитом на машину — они все едут к вам. Принимайте гостей. Вы же всегда говорили, что семья должна держаться вместе. Вот и держитесь. В вашей двушке как раз хватит места для такой крепкой любви.
Я нажала «отбой» и заблокировала номер. Тишина, накрывшая дачный посёлок, показалась мне самой прекрасной музыкой на свете.
Ту ночь я провела странно. Я не плакала. Я заклеила разбитое окно плотной плёнкой, которую нашла в сарае, заварила себе крепкий чай и села на веранде. Было страшно? Немного. В пустом доме, с дырой вместо окна, после скандала с полицией... Любая нормальная женщина испугалась бы.
Но страх перекрывала злость. Холодная, расчётливая злость, которая помогает выжить, когда рушится привычный мир.
Я думала о том, как легко они распорядились моей жизнью. Жанна сдала свою квартиру, даже не спросив меня, уверенная, что «Олька подвинется». Павел, который знал об этом и молчал, надеясь, что я проглочу. Они не считали меня человеком. Я была функцией. Удобным диваном, на который можно плюхнуться с грязными ногами.
Утром приехал Сергей Викторович с мастерами. Пока они меняли стеклопакет, мы пили кофе из термоса.
— Ольга Николаевна, — сказал он, просматривая документы. — С мужем всё понятно. Развод, раздел имущества. Но вы должны понимать: он будет бороться. Не за вас. За комфорт.
— Я знаю, — кивнула я. — Он не умеет жить сам.
— Именно. И сестра его... Там всё сложнее. Участковый звонил. Она вчера устроила концерт в отделении. Требовала, чтобы её пустили в её же сданную квартиру.
— И как?
— Никак. Там договор аренды, люди живут, семья с ребёнком. Они вызвали наряд, когда она начала ломиться в дверь в час ночи. В итоге Жанна ночевала у матери. Вместе с Павлом.
Я представила эту картину. Двухкомнатная «хрущёвка» Эльзы Григорьевны. В одной комнате — властная мать. В другой — истеричная Жанна, двое её племянников (которых она, видимо, не успела сдать обратно бывшему мужу) и Павел, привыкший к тишине и моему борщу.
Это был ад. Их персональный, уютный семейный ад.
Развод длился четыре месяца. Четыре месяца грязи, попыток примирения и мелких пакостей.
Павел пытался вернуться через неделю. Приехал с цветами — жалкими тремя гвоздиками, видимо, на большее денег не было. Стоял у ворот, худой, небритый, в мятой рубашке.
— Оль, давай поговорим, — нудел он через забор. — Ну погорячились. Ну с кем не бывает. Мать меня запилила. Жанна орёт целыми днями. Я не могу там! Я домой хочу!
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот мужчина, за которого я выходила замуж? Или он всегда был таким, просто я была слишком занята, создавая ему уют, чтобы заметить эту пустоту внутри?
— Твой дом там, где твоя прописка, Паша, — ответила я. — У мамы.
— Ты не можешь так со мной! Я муж!
— Ты был мужем, пока не позволил своей сестре жечь мои цветы и называть меня тварью. Ты сделал выбор. Ты выбрал их. Живи с ними.
Он ушёл, пнув калитку. А потом началось.
Жанна строчила мне сообщения с левых номеров: «Чтоб ты сдохла», «Верни брату деньги», «Ты нас обокрала». Эльза Григорьевна ходила по соседям и рассказывала, что я аферистка, которая женила на себе её мальчика, чтобы отобрать... что? Кредитную машину и его долги?
Суд был показательным. Павел пытался делить дачу. Он принёс чеки на стройматериалы за 2019 год — те самые, которые оплачивала я со своей карты. Судья, пожилая уставшая женщина, посмотрела на брачный договор, потом на Павла, потом снова на договор.
— В иске отказать. Имущество является личной собственностью ответчицы.
Машину я ему отдала. Вернее, предложила выбор: либо он выплачивает мне половину уже внесённых средств и забирает кредит на себя, либо мы продаём её и гасим долг. Денег у него не было. Машину забрал банк. Павел остался пешеходом.
Но самое интересное произошло с Жанной.
Через два месяца мне позвонила знакомая риелторша. Город у нас маленький, слухи летают быстро.
— Оль, слышала про твою золовку? — голос в трубке был взволнованным.
— Нет, и не хочу.
— Зря. Это карма в чистом виде. Она же пыталась выселить квартирантов досрочно. Силой. Замки ломала, вещи их выкидывала. Люди оказались не промах, подали в суд за нарушение договора и порчу имущества. Плюс моральный ущерб. Она влетела на деньги, которых у неё нет. Пришлось продавать квартиру, чтобы рассчитаться с долгами и неустойкой.
— И где она теперь? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— У матери. Все там. Жанна, Паша, Эльза. Живут на пенсию матери и случайные заработки Павла. Говорят, ругань стоит такая, что соседи полицию вызывают через день.
Я положила трубку. Мне не было смешно. Не было злорадно. Было просто... никак. Как будто я дочитала книгу про неприятных людей и закрыла её навсегда.
Прошел год.
Я стояла на веранде своей дачи. Окно было новым, ещё лучше прежнего. Газон восстановился — трава затянула черное пятно пепелища, словно шрам, который побледнел со временем.
На месте сожжённых роз я посадила новые. Не те же самые. Другие. Более стойкие к холодам и вредителям. Сорт назывался «Фламентанц» — огненный танец. Символично.
Жизнь не стала сказкой. Принц не прискакал на белом коне, чтобы спасти меня. Мне пришлось много работать. Очень много. Развод съел кучу нервов и денег. Я взяла дополнительные смены в ресторане, чтобы перекрыть брешь в бюджете после ухода мужа (каким бы он ни был, его зарплата всё же была частью нашего быта).
Я научилась чинить кран, договариваться с электриками и таскать мешки с удобрениями сама. Я узнала, что одиночество по вечерам — это не страшно. Это время. Время для книг, для ванны с пеной, для тишины, в которой никто не бубнит телевизором и не требует ужин.
Иногда, конечно, накатывало. Хотелось плакать, жалеть себя, думать: «За что?». Но потом я вспоминала лицо Жанны, швыряющей камень, и спину уходящего мужа. И слёзы высыхали.
Свобода — это не праздник с фейерверками. Свобода — это когда ты просыпаешься утром, и тебе не нужно сжиматься в ожидании удара. Ни физического, ни морального.
От ворот послышался сигнал машины. Я вздрогнула, но тут же улыбнулась. Это была не «девятка» и не полиция. Это доставка. Я заказала новую садовую мебель. Плетёные кресла, о которых мечтала три года, но Павел всегда говорил: «Зачем тратиться, старые стулья ещё нормальные».
Старые стулья сгорели в том костре. Туда им и дорога.
Я вышла встречать курьера. Солнце садилось, заливая мой сад мягким золотым светом. Соседка, баба Маша, выглянула из-за забора.
— Олюшка, здравствуй! Смотрю, новые розы прижились?
— Прижились, Мария Ивановна. Цветут.
— Ну и слава богу. А то, знаешь... без сорняков-то оно лучше растёт. Чище.
Она подмигнула. Я знала, о ком она. Весь посёлок знал.
Я расписалась в накладной. Грузчики занесли кресла на веранду. Я заварила свежий чай с мятой и села в новое кресло. Оно было удобным. Мягким. Моим.
Телефон дзынькнул. Сообщение с незнакомого номера. Я открыла.
«Оля, привет. Это Паша. У мамы инсульт. Жанна пьёт. Мне очень плохо. Можно я приеду? Просто поговорить. Пожалуйста».
Я смотрела на эти буквы. Год назад моё сердце бы дрогнуло. Я бы бросилась спасать, помогать, возить лекарства, выслушивать пьяный бред Жанны и жалобы Павла.
Но я — та, прежняя Ольга — тоже сгорела в том костре.
Я нажала «Удалить» и «Заблокировать».
Потом отложила телефон, взяла чашку и сделала глоток. Чай был горячим, сладким и пах мятой.
В саду пели цикады. Где-то далеко лаяла собака.
Я была одна. У меня были долги за ремонт, сложная работа и шрам на сердце. Но я была дома. В своём доме. И никто, слышите, никто больше не смел указывать мне, где сажать мои цветы.
Это и было счастье. Тихое, трудное, настоящее.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
