Светлана ненавидела просить. Но когда нянька в последний момент сообщила, что заболела, а бывший муж просто сбросил звонок, выбора не осталось. Восьмилетняя Алиса сидела на продавленном диване в прихожей, обутая в сланцы поверх теплых носков, и куталась в большую вязаную кофту, которая делала её похожей на маленького взъерошенного воробья.
— Мам, а там правда холодно? — спросила она, с любопытством разглядывая старую дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен».
— Там просто больница, солнышко, — соврала Света, завязывая халат потуже. — Только взрослая. Ты посидишь в ординаторской, посмотришь мультики в планшете, и мы поедем домой. Договорились?
В морге пахло формалином, хлоркой и еще чем-то сладковатым, неуловимым, что въедается в стены старых больниц намертво. Света работала здесь санитаркой уже пять лет. Она привыкла. Но сегодня каждый шорох заставлял её вздрагивать — здесь была Алиса.
Девочка устроилась на топчане, накрывшись маминой запасной курткой. В наушниках пел какой-то детский поп-исполнитель, а на экране прыгали яркие анимашки. Света поцеловала дочь в лоб, строго-настрого приказав не выходить из комнаты, и ушла в секционную помогать.
Работа была срочная. Ночное ДТП, трое погибших, двое неопознанных. Патологоанатом Николай Петрович, уставший и злой из-за ночного вызова, работал быстро и молча. Света подавала инструменты, диктовала номера, записывала предварительные описания. Тела привозили одно за другим. Время тянулось бесконечно.
Алисе стало скучно. Мультик кончился, планшет мигнул красным значком батареи и погас. В комнате стало тихо и жутковато. За тонкой стеной слышались приглушенные голоса, звон металла. Девочка слезла с топчана. Ей хотелось пить, и очень хотелось к маме.
Коридор морга — это особое место. Длинный, с выщербленной плиткой, под потолком тускло горят лампы дневного света, которые всегда немного гудят. Алиса шла на голоса, мимо высоких металлических дверей с блестящими ручками. Она толкнула ту, из-за которой лился свет и слышалась речь.
Дверь была тяжелой, но поддалась бесшумно. Девочка просунула голову в щель.
Это была не секционная, а предбанник, откуда шел проход в основной зал. Алиса увидела край кафельного стола, яркую лампу над ним. Мама стояла спиной, завязывая мешок. А пожилой мужчина в очках и забрызганном фартуке разговаривал с молодым стажером. Алиса замерла, прислушиваясь. Голос у старика был скрипучий, спокойный, будто он обсуждал погоду.
— ...ну, тут всё ясно, голубчик. У этого, — он кивнул на стол, накрытый простыней, — остановка сердца. Внезапная коронарная смерть. А вот с женщиной, которую привезли из квартиры на Советской, случай сложный. Родственники в истерике, требуют правды.
Молодой стажер, бледный и взволнованный, заглядывал в свои записи.
— Но, Николай Петрович, признаки асфиксии налицо. Подушечная травма?
— То-то и оно, что не подушка, — вздохнул патологоанатом, поправляя очки. Он говорил размеренно, даже с некоторой лекционной интонацией. — Когда человек умирает от удушения руками, есть нюанс. Это не просто механическое сдавливание. В момент паники, в последние секунды, когда воздух уже не поступает, сознание не просто гаснет. Оно... концентрируется. Есть теория, что последняя мысль, самый сильный страх или последнее, что видит человек, отпечатывается в хрусталике глаза. Как фото. И у нашей пациентки... — он на мгновение замолчал, взял какую-то карту, — зрачки зафиксировали образ. Темный силуэт. Очень четкий.
Алиса за дверью замерла. Ей стало не по себе от этого спокойного, жуткого голоса. Но уйти она не могла.
— Это же не доказательство, Николай Петрович, — робко заметил стажер.
— Не доказательство, — согласился старик. — Но ключ. Знаешь, что самое страшное? Она не просто видела убийцу. Судя по расширенным капиллярам и микроразрывам, она поняла, кто это. Предательство. Последнее, что застыло у неё в глазах, это не ужас смерти, а ужас узнавания. Она смотрела на того, кого любила, и понимала, что этот человек её убивает. Такое не вырезать скальпелем. Такое остается с ними навсегда.
Он постучал пальцем по металлическому столу.
— Мы, голубчик, работаем не просто с трупами. Мы читаем последние страницы книги. И сегодня ночью мы прочли историю о том, как любовь превратилась в петлю.
В этот момент одна из ламп под потолком морга, старая, гудящая, резко мигнула и погасла с громким хлопком. Алиса вздрогнула и вскрикнула.
Света обернулась как ужаленная.
— Алиса?! — её голос сорвался на визг.
Она бросилась к двери и увидела дочь. Девочка стояла, вцепившись пальцами в дверной косяк. Она была белая, как тот самый халат патологоанатома. Глаза её были распахнуты так широко, что, казалось, занимали пол-лица. Она смотрела не на мать, а куда-то сквозь неё, в темный угол коридора.
— Мама, — прошептала Алиса одними губами. — Я видела. Я видела картинку.
— Что ты видела, зайка? Что? — Света присела на корточки, трясущимися руками обхватив лицо дочери. — Это просто разговор взрослых, глупый, страшный разговор...
— Нет, — Алиса помотала головой, не моргая. — Я не про их разговор. Когда лампа хлопнула и стало темно, я посмотрела туда, — она мотнула головой в сторону темного пролета коридора, ведущего к холодильным камерам. — Там стояла тетя. В халате, как у вас. Только мокром. И она смотрела на меня. А в глазах у неё... у неё было лицо.
— Чье лицо? — еле выдохнула Света, чувствуя, как холодок пробегает по затылку, хотя в коридоре было не меньше двадцати градусов.
— Дяди, который говорил, — прошептала Алиса. — Того, в очках. Она смотрела на меня его глазами. И улыбалась. Мам, она всё слышала. Ей не нравится, что он про неё рассказал.
Света резко обернулась. Коридор был пуст. Горели только две лампы из трех. Николай Петрович стоял на пороге секционной, вытирая руки полотенцем, и удивленно смотрел на них поверх очков. Он был живой, теплый, ворчливый. Обычный.
Но Алиса, спрятав лицо у мамы на груди, вздрагивала и тихо повторяла:
— Пойдем отсюда, мама. Пожалуйста. Она на него смотрит. Она всегда теперь будет на него смотреть. Ей обидно, что он рассказал секрет.
Света, не помня себя, схватила дочь на руки и побежала к выходу, бросив все инструменты, смену и халат. Она бежала по длинному гулкому коридору, и ей казалось, что за спиной, в мертвой тишине морга, кто-то спокойно и удовлетворенно выдохнул.
Николай Петрович проводил их взглядом, пожал плечами и вернулся к столу. Он ничего не увидел и ничего не почувствовал. Только заметил, что температура в коридоре упала на пару градусов, а на прозекторском столе, там, где лежала та самая женщина из квартиры на Советской, ровно на том месте, где были её широко открытые глаза, скопилась маленькая лужица талой воды с потолка. Хотя потолок был абсолютно сухим.