– Людмила Васильевна, а вы не думали квартиру на детей оформить?
Кристина сказала это между вторым и компотом. Легко, как про погоду. Вилку не отложила — продолжала ковырять котлету.
Мы сидели за столом у Игоря. Воскресный ужин, раз в месяц — традиция, которую завела Кристина. Не для меня — для формы. Чтобы потом говорить подругам: «Мы свекровь не бросаем, каждое воскресенье принимаем».
– В каком смысле — оформить? – я положила ложку.
– Ну, дарственную. Мало ли что случится — вдруг болезнь, вдруг лечение дорогое. Государство может на квартиру претендовать, сейчас такие законы. А если на детей оформлена — никто не тронет.
Игорь кивал. Мой сын, сорок семь лет, залысины зачёсаны набок, пальцы постукивают по столу — привычка, когда считает.
– Мам, Кристина дело говорит. Тебе одной трёшка зачем? Две комнаты пустуют. Оформи дарственную, а мы тебя не бросим. Будешь жить, сколько нужно.
Сколько нужно. Как гостья. В собственной квартире.
Я тронула брошь на кофте. Маленькая, серебряная, с синим камнем — муж подарил за год до смерти. Единственная вещь, которая от него осталась. Ношу каждый день. Тридцать лет.
Тридцать лет назад Коля умер. Инфаркт, на работе, прямо за станком. Ему было сорок два. Мне — сорок. Игорю — семнадцать, Наташе — тринадцать. Пенсия по потере кормильца, моя зарплата инженера-технолога — семь тысяч в девяностые. Я подняла обоих. Одна. Институт Игорю, техникум Наташе, квартира, еда, одежда, репетиторы. Ни разу не пожаловалась. Ни разу не попросила помощи.
Квартира — трёшка у метро, шестьдесят восемь квадратов. Мы с Колей получили её в восемьдесят девятом, по очереди на заводе. Приватизировала в девяносто третьем. Моя. Единственное, что у меня есть. Кроме пенсии в двадцать две тысячи.
– Я пока жива и в своём уме, – сказала я. – Квартира моя. Когда придёт время — решу.
– Мам, ну мы же о тебе думаем! – Игорь поднял ладони. Жест «мирный», отрепетированный. Кристина рядом кивала — синхронно, как на пружинке.
Я промолчала. Встала, начала убирать со стола.
В прихожей, когда надевала пальто, услышала из кухни. Кристина, тихо, но я слышу хорошо — для семидесяти лет слух у меня отличный:
– Она упрямая. Надо по-другому.
Игорь что-то ответил. Неразборчиво. Но тон я уловила — деловой, планирующий.
Ехала домой в автобусе. Брошь на кофте. Руки на коленях — в пигментных пятнах, «руки работницы», как говорила мама. За окном — фонари, грязь, апрельская слякоть.
Дома Наталья сидела на диване. Мой диван, моя гостиная, мой телевизор. Пять лет она живёт у меня — «временно». После развода: «Мам, на пару месяцев, пока квартиру сниму». Пара месяцев стала парой лет. Пара лет — пятью.
– Как ужин? – спросила она, не отрываясь от телефона.
– Нормально. Кристина опять про квартиру.
– А что, она не права? Мам, тебе одной много.
Я повесила пальто. Прошла на кухню. Поставила чайник.
Много. Мне — много.
Разговоры не прекратились. Они стали чаще — как будто кто-то включил таймер.
Наталья — за завтраком: «Мам, а может, ты мне свою комнату отдашь? Я бы ремонт сделала. Шторы новые, обои. Всё равно ты целыми днями на кухне».
Мою комнату. Ту, где стоит кровать, в которой я спала с Колей. Где на тумбочке — его фотография, молодой, улыбается, в заводской спецовке. Ту комнату.
– Наташа, ты живёшь здесь пять лет. Бесплатно. Ни разу не предложила за коммуналку заплатить. И теперь хочешь мою комнату?
Она подняла глаза от телефона. Удивлённые, круглые.
– Мам, ну ты же моя мать! Что, с родной дочери деньги брать?
Коммуналка — восемь тысяч в месяц. Пять лет. Четыреста восемьдесят тысяч. Почти полмиллиона — из моей пенсии.
Игорь звонил раз в неделю. Всегда одинаково: «Мам, привет, как дела? Ты подумала?» Не «как здоровье», не «чем помочь». «Ты подумала».
Восемь раз за три года они поднимали эту тему. Я считала. Не специально — просто запоминала. Каждый разговор врезался, как заноза.
Кристина присылала в мессенджер ссылки. «Как правильно распорядиться имуществом в пожилом возрасте». «Пять причин оформить дарственную до 75 лет». «Почему наследство лучше передать при жизни». Я читала заголовки и закрывала.
День рождения — семьдесят лет, круглая дата. Игорь прислал открытку в мессенджере. Картинку с букетом и надписью «С Днём Рождения, мамочка!» Без звонка. Без визита. Наталья сказала утром: «С днём рождения, мам» — и ушла на работу.
Подарка не было. Последний подарок от Игоря — шесть лет назад. Тапочки. Розовые, пушистые, с помпонами. Я ношу их до сих пор — подошва стёрлась, помпоны облезли. Но других нет.
Зато — «мы о тебе думаем».
Думают. О квартире.
Вечером, после очередного звонка Игоря, я стояла у окна. Двор — детская площадка, лавочки, тополя. Тридцать лет я смотрю в это окно. Отсюда видела, как Игорь уходил в школу. Как Наташа каталась на качелях. Как Коля возвращался с работы — в синей куртке, с портфелем, махал мне снизу.
Брошь на кофте. Руки на подоконнике. Пигментные пятна.
Наталья из своей комнаты — из моей бывшей комнаты, которую она заняла, когда я уступила и перебралась в маленькую — смотрела сериал. Без наушников. На весь коридор.
Тихо. Спокойно. Как обычно.
Только вот что-то уже было не как обычно.
Игорь приехал с Кристиной. Без предупреждения — позвонил в домофон в субботу утром.
– Мам, мы поговорить.
Сели за стол. Кухня — маленькая, шесть квадратов, стены в плитке, которую я клала сама в двухтысячном. Чайник вскипел. Я разлила. Кристина помешала ложечкой, не отпила.
– Мам, давай честно, – Игорь начал сразу. Без «как дела», без «как здоровье». Пальцы по столу — тук-тук-тук. – Тебе семьдесят. Квартира стоит девять миллионов. Может, больше — у метро, ремонт, третий этаж. Раздели на двоих — нам с Наташкой по половине. Ты останешься жить, сколько... ну, сколько нужно. Мы подпишем бумагу, что не выгоним. А оформим сейчас — потом меньше хлопот.
Меньше хлопот. После моей смерти. Он не сказал этого — но я услышала.
– Игорь, я живу в этой квартире тридцать семь лет. Здесь умер твой отец. Здесь я вас вырастила.
– Мам, ну никто не спорит. Просто...
Кристина положила ладонь на стол. Ногти — аккуратные, бежевые, деловые.
– Людмила Васильевна, вам уже не надо столько. Живёте тихо, пенсия есть, расходов особых нет. Оставьте детям — им нужнее. У нас Серёжа в следующем году в институт, Даше репетиторы нужны. Деньги не лишние.
Вам уже не надо.
Я сидела. Чай стыл. Брошь на кофте — синий камень, серебряная оправа.
– Эту брошку тоже — зачем тебе? – Игорь кивнул на неё. Небрежно, между делом. – Продай, если деньги нужны. Серебро, камень — может, тысяч десять дадут.
Я подняла на него глаза. На моего сына. Которого я кормила грудью до полутора лет. Которому покупала первый костюм на выпускной — на последние деньги, в кредит. Которого провожала в армию и не спала два года.
– Это брошь твоего отца. Единственное, что от него осталось.
– Ну, мам, – он поднял ладони. – Я не в том смысле. Просто предложил.
Наталья молчала. Сидела в углу, смотрела в телефон. Она всегда молчит, когда Игорь говорит. Поддакивает потом, наедине: «Мам, ну Игорь прав, ты подумай».
Я встала.
– Мне семьдесят. Не девяносто. Не сто. Я живая, Игорь. И что мне «надо» — не вам решать.
– Мам, ну не обижайся! Мы о тебе заботимся!
Я ушла на кухню. Мыла чашки. Горячая вода текла по рукам — по пигментным пятнам, по пальцам, которыми я тридцать лет стирала, готовила, штопала, считала копейки.
Вечером Игорь и Кристина уехали. Наталья ушла в свою комнату — в мою бывшую комнату — и включила сериал.
Я стояла в коридоре. Смотрела наверх. На антресоли. Там стоял чемодан. Старый, коричневый, с металлическими замками — Колин. Не доставала тридцать лет.
Тридцать лет.
Я стояла и смотрела на чемодан. Потом потрогала брошь. Камень был тёплым от тела.
А потом подумала то, чего раньше никогда не думала.
Что если они правы — мне уже «не надо»?
И что если единственный способ доказать обратное — показать, что «надо»?
Я не рассказала никому. Ни Наталье, ни Игорю, ни соседке Тамаре, с которой пьём чай по вторникам. Никому.
Позвонила риелтору. Молодой парень — Антон, двадцать девять лет, нашла по объявлению.
– Людмила Васильевна, квартиру на продажу? Вы уверены?
– Уверена.
– Это ваше единственное жильё?
– Да.
Он помолчал. Профессиональная пауза — наверное, привык к пожилым клиентам с неожиданными решениями.
– Хорошо. Оценю на этой неделе.
Оценил. Девять миллионов двести. Трёшка, метро в пяти минутах, ремонт — мой, самодельный, но крепкий. Третий этаж, лифт, зелёный двор. За неделю нашлись покупатели — молодая пара с ребёнком. Мальчик лет трёх, похожий на Игоря в детстве.
Параллельно я зашла в турагентство. На Тверской, большое, с картой мира на стене. Девушка за стойкой посмотрела на меня поверх очков.
– Кругосветный круиз. Полгода. Есть варианты?
Она моргнула. Потом улыбнулась — не снисходительно, а с интересом.
– Есть. Из Генуи. Лайнер «Costa Fortuna». Тридцать шесть стран, восемьдесят два порта. Старт в октябре.
– Сколько?
– Каюта с балконом — четыре миллиона пятьсот. Всё включено — питание, экскурсии, медстраховка.
Четыре с половиной. Останется четыре миллиона семьсот — на карте, на потом. На жизнь, которая будет после.
Какая именно — не знаю. Но будет.
Я расписалась в договоре. Рука не дрожала.
Потом — самое трудное. Сказать Наталье.
За три дня до отъезда. Вечер. Наталья на диване — как обычно, с телефоном, сериал на паузе.
– Наташа.
– М?
– Квартира продана. Новые хозяева заезжают через десять дней. Тебе нужно съехать до пятницы.
Она подняла голову. Медленно, как в замедленной съёмке.
– Что?
– Я продала квартиру.
– Нашу квартиру?!
– Мою квартиру. Она всегда была моя. Приватизирована на меня.
Наталья встала с дивана. Телефон выпал из рук — на подушку, экраном вверх, сериал продолжал играть.
– Ты... кому?
– Молодой паре. Девять миллионов двести.
– Мам! – её голос стал тонким, звенящим. – Мам, ты шутишь!
– Нет.
– А я?! Я куда пойду?!
– Ты работаешь, Наташа. Снимешь квартиру. Как другие люди.
– Я пять лет тут живу!
– Бесплатно. Пять лет, ни рубля.
Она схватила телефон. Набрала Игоря. Трубка на громкой. Его голос — сначала сонный, потом — как будто его окатили водой:
– Что значит «продала»?!
– Приезжай, – сказала Наталья. – Она продала квартиру.
Игорь приехал через сорок минут. Влетел в прихожую, не разувшись. Кристина за ним — пальто нараспашку.
Я стояла у двери. Чемодан — новый, синий, с колёсиками — у ног. Брошь на кофте. Паспорт в сумочке. Билет на самолёт — Москва–Генуя, пересадка в Стамбуле.
– Ты ПРОДАЛА квартиру?! – Игорь стоял посреди прихожей. Залысины блестели от пота. Пальцы не постукивали — сжались в кулаки.
– Да.
– За сколько?!
– Девять миллионов двести.
– И куда деньги?!
– Купила кругосветный круиз. Полгода. Тридцать шесть стран. Остаток — на карте.
Тишина. Игорь смотрел на меня. Кристина — на Игоря. Наталья — на стену, в которой трещина, которую я двадцать лет обещала заделать.
– Мам, – Игорь заговорил тихо, – ты сошла с ума. Тебе семьдесят лет. Какая кругосветка? Какой круиз?
– Такой. С балконом и медстраховкой.
– А жить ты где будешь?!
– Полгода — на лайнере. Потом — разберусь.
– Разберёшься?! Тебе семьдесят!
Я посмотрела на него. На своего мальчика. Сорок семь лет, двое детей, залысины, вспотевший лоб.
– Вы сказали — мне уже не надо. Я подумала. И решила: вам тоже не надо. Наследства не будет.
Кристина дёрнулась. Рот открылся — и закрылся.
– Ты... – Игорь задохнулся. – Ты из-за обиды?! Из-за квартиры?!
– Не из-за обиды. Из-за тридцати лет, Игорь. Тридцати лет, которые я прожила для вас. Для вас — а не для себя. Ни одного отпуска. Ни одного путешествия. Ни одного платья, которое купила просто потому что красивое. Тридцать лет — работа, дети, дом. И в конце — «тебе уже не надо».
– Мам, мы не это имели...
– Это. Именно это. Восемь раз за три года вы заговаривали про наследство. Восемь. Ни разу — про моё здоровье. Ни разу — «мам, чего ты хочешь?» Ни разу — цветы, звонок, просто так. Последний подарок от тебя, Игорь, — тапочки. Шесть лет назад. Я их до сих пор ношу — подошва стёрлась.
Я достала из кармана открытку. Обычную, почтовую, с видом океана. Купила в канцелярском за двадцать рублей. Положила на тумбочку в прихожей.
– Первая будет из Рио. Настоящая.
Взяла чемодан. Открыла дверь.
– Мам! – Наталья. Голос сломанный. – Мам, подожди!
Я обернулась. Посмотрела на неё. На Игоря. На Кристину, которая стояла у стены и считала что-то в уме — по глазам видно, пальцы шевелились.
– Я вас люблю, – сказала я. – Но жить для вас — больше не буду. Поживу для себя. Хотя бы полгода.
Вышла. Дверь закрылась. За ней — крик, шум, что-то упало.
Лифт. Третий этаж. Кнопка «1». Поехал.
Я стояла с чемоданом. Брошь на кофте — синий камень ловил свет лампочки. Руки — в пигментных пятнах — лежали на ручке чемодана. Не дрожали.
Впервые за тридцать лет я выходила из этого дома не в магазин, не в поликлинику, не на рынок. Я выходила — к себе.
Прошло два месяца.
Я в Лиссабоне. Узкие улицы, жёлтые трамваи, солнце — не московское, другое, тёплое, мягкое, с запахом океана. Через неделю — Барселона. Потом — Марсель, Неаполь, Афины, Стамбул.
Брошь на кофте. Чемодан в каюте — маленькой, с балконом, с видом на воду. Каждое утро выхожу на балкон, пью кофе и смотрю на горизонт. Горизонт — ровный, бесконечный. Я не видела ничего бесконечного тридцать лет.
Игорь написал один раз. Коротко, зло: «Мам, ты сошла с ума. Мы подадим на опеку. Признаем недееспособной». Не подал. Для опеки нужна экспертиза, а для экспертизы — мое присутствие. Я — в Атлантическом океане. Далековато для экспертизы.
Наталья звонила трижды. Первый раз — плакала: «Мам, мне комнату снимать за двадцать пять тысяч, откуда у меня?» Второй — злилась: «Ты эгоистка, ты думаешь только о себе!» Третий — молчала в трубку. Просто дышала. Я тоже молчала. Потом она положила трубку. Больше не звонит.
Кристина удалила меня из семейного чата. Из того, где фотографии внуков, рецепты и ссылки на статьи «как распорядиться имуществом».
Внуки — Серёжа и Даша — прислали голосовое. Серёжин голос, тринадцать лет, ломающийся баском: «Бабуль, привези магнитик! И Дашке тоже!» Я слушала три раза подряд. Потом заплакала. Сидела в кафе на набережной, португальцы вокруг пили портвейн, а я ревела. Официант принёс салфетку и бокал за счёт заведения.
Открытку из Рио я отправила. Почтой. С маркой, на которой Христос-Искупитель. Написала: «Дорогие мои. Рио прекрасен. Океан — тёплый. Я — живая. Целую. Мама/бабушка». Не знаю, прочитали ли. Не знаю, повесили на холодильник или выбросили.
На карте — четыре миллиона шестьсот. Хватит. На маленькую квартиру в маленьком городе у моря. Или на год в доме престарелых — хорошем, частном, с садом. Или на ещё одно путешествие.
Я ещё не решила. Впервые в жизни — не знаю, что будет завтра. И впервые — мне не страшно.
Вчера на палубе познакомилась с женщиной. Рита, шестьдесят восемь, из Петербурга. Тоже одна. Тоже — «дети ждали наследства». Мы сидели в шезлонгах, пили апельсиновый сок и молчали. Хорошо молчали. Не тяжело.
Потом она спросила:
– Жалеешь?
Я потрогала брошь. Камень был тёплым — от солнца, не от тела. Другое тепло.
– Не знаю, – сказала я. – Спроси через полгода.
Перегнула я? Или после тридцати лет для других — можно наконец для себя?
Сосед по даче передвинул забор на полметра на мой участок. Я не стал спорить, а просто выкопал вдоль забора глубокую траншею для «дренажа».
Клубника лежала на земле. Вмятая в грязь, раздавленная. Три ряда — шестьдесят кустов, которые я рассаживал два года. Ремонтантная, сорт «Елизавета», покупал рассаду по сорок рублей за куст.
Забор стоял не там.
Я это понял не сразу. Приехал на дачу в первых числах мая — открывать сезон. Зимой не наведывался, дорогу заметало. И вот стою у грядки, смотрю, и что-то не так. Будто комната та же, а стена ближе придвинулась.
Старый забор — деревянный, серый от времени — исчез. Вместо него — профлист. Зелёный, новенький, двухметровый. И стоит он не на прежнем месте. Стоит ближе. Ко мне.
Я принёс рулетку из сарая. Нашёл межевой колышек — бетонный столбик в углу участка, вбитый при первоначальной разметке шесть лет назад, когда я покупал эти шесть соток. Приложил начало ленты. Протянул до забора.
Пять метров двадцать сантиметров.
Должно быть пять семьдесят.
Перемерил. Тот же результат. Перешёл к дальнему углу — от второго колышка. Снова пятьдесят сантиметров разницы. Ровно полметра. По всей длине участка — тридцать метров.
Полметра на тридцать метров — это пятнадцать квадратных метров. Полторы сотки. Моя клубника, мой дренажный жёлоб, часть моей дорожки — теперь за его забором.
Я сел на перевёрнутое ведро. Кепку снял, вытер лоб. Земля под ногтями. Руки в рыжей глине.
Шесть лет я строил эту дачу. Купил в двадцатом году за четыреста тысяч — пустой участок с покосившимся сарайчиком. Вдвоём с Ниной поднимали: фундамент, стены, крыша, забор, грядки, теплица, колодец. На пенсию инженера — тридцать четыре тысячи — особо не развернёшься. Каждый рубль считали. Каждую доску.
И вот сосед Валера, пока я зимовал в городе, снёс мой забор и поставил свой. На моей земле.
Я пошёл к нему.
Валерий стоял у себя во дворе. Майка-алкоголичка, цепь на шее, лицо красное, как обычно. Что-то жарил на мангале — дым тянулся через участок.
– Валер, – я говорил спокойно. – Ты забор переставил.
Он повернулся, шампур в руке.
– Какой забор?
– Наш общий. Снял деревянный, поставил свой профлист. На полметра ближе к моему участку.
Он посмотрел на меня так, будто я сообщил, что земля квадратная.
– Михалыч, ты путаешь. Забор всегда тут стоял. Я просто старый на новый поменял. На том же месте.
– Я замерил. Рулеткой. От межевых колышков. Пятьдесят сантиметров — мои.
– Колышки, – он усмехнулся, – кто угодно мог переставить. Бомжи, дети, кроты.
– Бетонные столбики? Кроты?
Он пожал плечами. Повернулся к мангалу.
– Михалыч, не порть мне вечер. Не было никакого сдвига. Забор стоит ровно. Если не согласен — зови экспертов, подавай в суд. Только зря потратишься.
Я постоял. Посмотрел на его спину — широкую, мясистую, уверенную.
Ладно.
Вечером рассказал Нине. Она сидела на веранде, чистила картошку.
– Серёж, может, правда показалось?
– Нин, я инженер. Тридцать лет на производстве. Рулетку держать умею. Пятьдесят сантиметров — это не погрешность.
Она вздохнула.
– И что делать?
– Для начала — вызову кадастрового инженера.
Двенадцать тысяч из пенсии. Нина покачала головой, но промолчала.
Кадастровый инженер приехал через неделю. Парень лет тридцати, с прибором, похожим на фотоаппарат на штативе. Ходил по участку два часа, ставил точки, сверялся с планом.
Результат — на бумаге, с печатью.
Забор Валерия стоит на территории участка Сергея Михайловича. Смещение — от сорока семи до пятидесяти двух сантиметров по всей длине. Площадь захвата — четырнадцать целых восемь десятых квадратного метра.
Пятнадцать квадратов, если округлить. Мои пятнадцать квадратов. С моей клубникой. С моим дренажным жёлобом. С куском моей дорожки.
Я сложил документ, убрал в файл. Пошёл к Валерию.
Он сидел в беседке. Суббота, гости — два мужика из соседних участков, жена его Галина несла из дома тарелки с нарезкой. Шашлыки, пиво, музыка из колонки.
– Валер, на минуту.
Он посмотрел из-за стола. Лицо довольное, блестящее от жира.
– О, Михалыч! Садись, выпей!
– Я не за этим. Вот, – протянул файл. – Кадастровая съёмка. Забор стоит на моём участке. Официально.
Он даже не взял. Не посмотрел.
– Мужик, – откинулся на спинку, – ты серьёзно? Я людей принимаю, выходной, а ты с бумажками?
– Забор нужно перенести. По закону.
Один из гостей хмыкнул. Второй отвернулся — неловко.
– Иди в суд, если такой умный! – Валерий повысил голос. Не для меня — для зрителей. – Полметра ему помешали! Делать нечего — по участкам ходит, замеряет!
Галина хихикнула. Тонко, с оглядкой на мужа.
Я убрал файл. Постоял.
– В суд — долго. Я по-другому решу.
– Давай-давай, инженер! – он крикнул мне в спину. – Что ты мне сделаешь?
Я шёл к себе. Кепка низко, руки в карманах. За спиной — смех и звон стаканов.
Вечером сидели с Ниной на веранде. Комары гудели. Чай стыл в кружках.
– Серёж, может, правда в суд? У нас же документ.
– Нин, суд — это год минимум. Пошлина, адвокат, заседания. И не факт, что исполнят. Он плевать хотел.
– Тогда что?
Я молчал. Пил чай. Смотрел на участок — на свои шесть соток, на теплицу, на яблоню, которую посадил в первый год. И на зелёный профлист, который стоял не на своём месте.
А потом вспомнил одну вещь. Простую, инженерную. Про воду.
Участок Валерия — в низине. Всегда был. Наш чуть выше — перепад сантиметров двадцать. После дождя вода стекает от нас к нему. Не сильно, но стекает. Шесть лет я это наблюдал. Шесть вёсен и шесть осеней.
Если вдоль забора — на моей стороне, на моей земле — выкопать дренажную траншею, вода будет собираться в ней. И стекать. Вниз. К Валерию.
Не ко мне — к нему.
Я допил чай. Поставил кружку.
– Нин, я решил.
– Что решил?
– Дренаж сделаю. Вдоль забора. Давно надо было.
Она посмотрела на меня. Долго. Я знал — она поняла.
– Серёж...
– На своём участке. По своей границе. Ничего незаконного.
Старожилы СНТ потом рассказали мне: Валерий и раньше так делал. У соседа слева — Петровича, бывшего военного — отхватил два метра. Просто перенёс забор, когда тот лежал в больнице. Петрович поскандалил, побегал по инстанциям — и продал дачу. Уехал. Не выдержал.
Валерий привык. Привык, что люди сдаются.
Я не Петрович.
Понедельник. Шесть утра. Роса на траве. Тишина — только птицы и далёкий звук электрички.
Я взял лопату. «Фискарс», финская, с пластиковой ручкой — покупал четыре года назад, две тысячи восемьсот отдал. Режет глину как масло.
Первый штык вошёл в землю у начала забора. У самого профлиста — но на моей стороне. Сантиметр в сантиметр по кадастровой границе. Я вымерял накануне. Колышки. Верёвочка. Рулетка. Как на производстве — допуск плюс-минус ноль.
Копал по четыре часа в день. Утром — пока не начинало печь. Ширина — сорок сантиметров. Глубина — метр двадцать. Мне по грудь.
В первый день вышел на три метра. Во второй — на шесть. Земля тяжёлая, глинистая, лопата чавкала.
На третий день Валерий заметил.
Он подошёл к забору. Посмотрел через верхний край — забор два метра, но он высокий, дотянулся.
– Михалыч, ты чего роешь?
Я воткнул лопату. Вытер лоб кепкой.
– Дренаж. Участок подтапливает после дождей. Вода стоит — фундамент сыреет.
– Какой дренаж? Тут никогда не топило!
– Теперь топит. Климат меняется.
Он смотрел на траншею. На её глубину. На аккуратные стенки — ровные, вертикальные. Инженерная привычка.
– Это ж яма. Прямо у моего забора.
– У твоего забора, который стоит на моей земле. Но яма — на моём участке. Имею право.
Он постоял. Почесал цепь на шее. Ушёл.
Я продолжил копать.
На четвёртый день Валерий пришёл снова. С председателем.
Геннадий Иванович — мужик усталый, шестьдесят три года, двадцать лет тянет это СНТ на себе. Смотрел на траншею, качал головой.
– Михалыч, зачем так глубоко?
– Дренаж, Геннадий Иванович. По СНиПу допускается. На своём участке, в пределах своей границы. Вот кадастровый план, вот граница — красная линия. Траншея — внутри моего контура.
Председатель взял план. Повертел. Посмотрел на забор. На траншею. На Валерия.
– Валер, забор-то и правда не на месте.
– Да ерунда это всё! – Валерий замахал руками. – Он мне назло копает! Какой дренаж — он мне мстит!
– Мстить — это когда незаконно, – я сказал. – А дренажная канава на собственном участке — это благоустройство. Запретить не можете.
Председатель вздохнул. Посмотрел на Валерия, потом на меня.
– Мужики, разбирайтесь сами. У меня трансформатор горит и водонапорка течёт. Не до заборов.
Ушёл.
Валерий стоял по ту сторону. Красный, потный. Цепь блестела на солнце.
– Ты об этом пожалеешь, Михалыч.
– Может быть. А может, и нет.
Я поднял лопату. Воткнул в землю. Ещё один штык.
Нина вечером сидела на веранде. Смотрела на траншею — длинную, уже метров пятнадцать.
– Серёж, а если он в суд подаст?
– На что? На то, что я на своём участке канаву вырыл? Пусть подаёт. У меня кадастровый план и СНиП. А у него — мой забор на моей земле.
Она покачала головой. Но принесла мне чай. С бутербродом. И села рядом, молча.
На шестой день траншея была готова. Тридцать метров. Метр двадцать глубиной. Ровная, аккуратная, с небольшим уклоном — в сторону нижней точки. В сторону Валерия.
Я выложил дно щебнем. Частично. Ровно настолько, чтобы это выглядело как дренаж, а не как окоп.
И стал ждать.
Ждать пришлось девять дней. В середине июня пришёл ливень. Настоящий — с грозой, с ветром, с потоками воды по дорожкам.
Я стоял на веранде, пил чай и смотрел.
Вода с моего участка — с крыши, с грядок, с дорожек — стекала в траншею. Как и задумано. Собиралась на дне, тёмная, мутная. И уходила. По уклону. К забору.
Профлист — штука крепкая, но внизу, у земли, между листом и грунтом — щель. Вода нашла её. И пошла дальше. На участок Валерия.
Утром я вышел посмотреть. Вдоль забора с его стороны — полоса жидкой грязи. Кусты смородины, которые он высадил на моих бывших квадратах, стояли в воде по нижние ветки. Земля раскисла. Забор — новенький, зелёный — чуть накренился. На градус, может на два. Но видно.
Валерий выскочил к забору в тапках. Тапки сразу утонули в грязи.
– Это ты! – заорал он. – Это из-за твоей ямы!
Я стоял на своей стороне. Сухой. Чистый. Траншея работала идеально — вся вода ушла от меня.
– Валер, это дренаж. Я же говорил — подтапливает. Вот и отвёл воду. Со своего участка.
– Ко мне! Ты её ко мне отвёл!
– Вода течёт вниз. Законы физики. У тебя низина — ты знал, когда покупал.
Он хватался за верх забора. Забор качнулся. Один из столбов просел в размякшей земле.
– Я тебя засужу!
– За что? За дренаж на моём участке? Давай. У меня документы готовы.
Он стоял в грязи, в мокрых тапках, с мясистым красным лицом. Рот открывался и закрывался.
Я развернулся. Пошёл к себе. На верстаке в сарае лежала рулетка — та самая. Я убрал её в ящик. Пока не нужна.
Вечером Нина накрыла ужин на веранде. Тихо, тепло. Комары уже спали после ливня. Пахло мокрой землёй и яблоней.
– Серёж, – она положила мне салат. – Ты ведь не просто дренаж копал.
– Дренаж, Нин. Самый настоящий. С уклоном и щебнем.
– Серёж.
Я посмотрел на неё. Она не улыбалась, но в глазах — что-то похожее на признание. Не одобрение. Признание.
– Он мог переставить забор. Четыре раза я подходил. Четыре раза — мирно, с бумагами, с замерами. Он смеялся. При людях смеялся.
– Я знаю.
– Вот и я знаю.
Мы поужинали. Я вымыл посуду. Лёг на кровать. В открытое окно тянуло свежестью.
Лопата стояла у стены сарая. Чистая, протёртая. Земля из-под ногтей я вычистил ещё днём.
Но сон не шёл. Я лежал и думал: а правильно ли? Может, надо было через суд. Может, надо было по-человечески. Подать заявление, подождать год, получить решение.
А потом вспомнил Петровича. Бывшего военного. Который тоже ходил по инстанциям. И продал дачу. И уехал.
Нет. Правильно.
Наверное.
Прошло два месяца.
Забор Валерий не перенёс. Но каждые выходные подсыпает щебень со своей стороны — целыми тачками. Укрепляет. Вода всё равно подмывает — после каждого дождя полоса вдоль забора раскисает заново. Смородина погибла. Жёлтые листья на мокрой земле — как мокрые газеты.
Галина, жена его, перестала здороваться с Ниной. Встречаются на общей дорожке — отворачивается. Нина переживает. Говорит: «Мы же шесть лет рядом жили, нормально».
Председатель вызвал обоих на собрание правления. Валерий орал двадцать минут — про яму, про затопление, про то, что я «специально» и «из мести». Я молча положил на стол кадастровый план и чертёж дренажной системы. С размерами, с уклонами, с привязкой к границам.
– Формально, – сказал председатель, – не придерёшься.
Валерий хлопнул дверью.
На общем собрании в августе половина СНТ была за меня. «Правильно, нечего чужое хапать». Другая половина качала головой: «Оба хороши. Из-за полметра — такую войну».
Забор по-прежнему стоит на моей земле. Траншея по-прежнему отводит воду к Валерию. Лопата по-прежнему в сарае — чистая, на своём месте. Кепка «Мастер» — на гвозде у двери.
Нина вчера спросила:
– Серёж, а если он всё-таки перенесёт забор — ты траншею засыплешь?
Я подумал.
– Посмотрим.
Клубнику я высадил заново. Новые кусты, новая грядка — чуть в стороне от старого места. Приживаются. К следующему лету, может, дадут ягоду.
А полметра — мои полметра — пока за его забором. Но вода делает своё дело. Каждый дождь — его проблема. Каждая гроза — его щебень.
Перегнул я с этой траншеей? Или когда у тебя хапают землю — все средства хороши?