Клубника лежала на земле. Вмятая в грязь, раздавленная. Три ряда — шестьдесят кустов, которые я рассаживал два года. Ремонтантная, сорт «Елизавета», покупал рассаду по сорок рублей за куст.
Забор стоял не там.
Я это понял не сразу. Приехал на дачу в первых числах мая — открывать сезон. Зимой не наведывался, дорогу заметало. И вот стою у грядки, смотрю, и что-то не так. Будто комната та же, а стена ближе придвинулась.
Старый забор — деревянный, серый от времени — исчез. Вместо него — профлист. Зелёный, новенький, двухметровый. И стоит он не на прежнем месте. Стоит ближе. Ко мне.
Я принёс рулетку из сарая. Нашёл межевой колышек — бетонный столбик в углу участка, вбитый при первоначальной разметке шесть лет назад, когда я покупал эти шесть соток. Приложил начало ленты. Протянул до забора.
Пять метров двадцать сантиметров.
Должно быть пять семьдесят.
Перемерил. Тот же результат. Перешёл к дальнему углу — от второго колышка. Снова пятьдесят сантиметров разницы. Ровно полметра. По всей длине участка — тридцать метров.
Полметра на тридцать метров — это пятнадцать квадратных метров. Полторы сотки. Моя клубника, мой дренажный жёлоб, часть моей дорожки — теперь за его забором.
Я сел на перевёрнутое ведро. Кепку снял, вытер лоб. Земля под ногтями. Руки в рыжей глине.
Шесть лет я строил эту дачу. Купил в двадцатом году за четыреста тысяч — пустой участок с покосившимся сарайчиком. Вдвоём с Ниной поднимали: фундамент, стены, крыша, забор, грядки, теплица, колодец. На пенсию инженера — тридцать четыре тысячи — особо не развернёшься. Каждый рубль считали. Каждую доску.
И вот сосед Валера, пока я зимовал в городе, снёс мой забор и поставил свой. На моей земле.
Я пошёл к нему.
Валерий стоял у себя во дворе. Майка-алкоголичка, цепь на шее, лицо красное, как обычно. Что-то жарил на мангале — дым тянулся через участок.
– Валер, – я говорил спокойно. – Ты забор переставил.
Он повернулся, шампур в руке.
– Какой забор?
– Наш общий. Снял деревянный, поставил свой профлист. На полметра ближе к моему участку.
Он посмотрел на меня так, будто я сообщил, что земля квадратная.
– Михалыч, ты путаешь. Забор всегда тут стоял. Я просто старый на новый поменял. На том же месте.
– Я замерил. Рулеткой. От межевых колышков. Пятьдесят сантиметров — мои.
– Колышки, – он усмехнулся, – кто угодно мог переставить. Бомжи, дети, кроты.
– Бетонные столбики? Кроты?
Он пожал плечами. Повернулся к мангалу.
– Михалыч, не порть мне вечер. Не было никакого сдвига. Забор стоит ровно. Если не согласен — зови экспертов, подавай в суд. Только зря потратишься.
Я постоял. Посмотрел на его спину — широкую, мясистую, уверенную.
Ладно.
Вечером рассказал Нине. Она сидела на веранде, чистила картошку.
– Серёж, может, правда показалось?
– Нин, я инженер. Тридцать лет на производстве. Рулетку держать умею. Пятьдесят сантиметров — это не погрешность.
Она вздохнула.
– И что делать?
– Для начала — вызову кадастрового инженера.
Двенадцать тысяч из пенсии. Нина покачала головой, но промолчала.
Кадастровый инженер приехал через неделю. Парень лет тридцати, с прибором, похожим на фотоаппарат на штативе. Ходил по участку два часа, ставил точки, сверялся с планом.
Результат — на бумаге, с печатью.
Забор Валерия стоит на территории участка Сергея Михайловича. Смещение — от сорока семи до пятидесяти двух сантиметров по всей длине. Площадь захвата — четырнадцать целых восемь десятых квадратного метра.
Пятнадцать квадратов, если округлить. Мои пятнадцать квадратов. С моей клубникой. С моим дренажным жёлобом. С куском моей дорожки.
Я сложил документ, убрал в файл. Пошёл к Валерию.
Он сидел в беседке. Суббота, гости — два мужика из соседних участков, жена его Галина несла из дома тарелки с нарезкой. Шашлыки, пиво, музыка из колонки.
– Валер, на минуту.
Он посмотрел из-за стола. Лицо довольное, блестящее от жира.
– О, Михалыч! Садись, выпей!
– Я не за этим. Вот, – протянул файл. – Кадастровая съёмка. Забор стоит на моём участке. Официально.
Он даже не взял. Не посмотрел.
– Мужик, – откинулся на спинку, – ты серьёзно? Я людей принимаю, выходной, а ты с бумажками?
– Забор нужно перенести. По закону.
Один из гостей хмыкнул. Второй отвернулся — неловко.
– Иди в суд, если такой умный! – Валерий повысил голос. Не для меня — для зрителей. – Полметра ему помешали! Делать нечего — по участкам ходит, замеряет!
Галина хихикнула. Тонко, с оглядкой на мужа.
Я убрал файл. Постоял.
– В суд — долго. Я по-другому решу.
– Давай-давай, инженер! – он крикнул мне в спину. – Что ты мне сделаешь?
Я шёл к себе. Кепка низко, руки в карманах. За спиной — смех и звон стаканов.
Вечером сидели с Ниной на веранде. Комары гудели. Чай стыл в кружках.
– Серёж, может, правда в суд? У нас же документ.
– Нин, суд — это год минимум. Пошлина, адвокат, заседания. И не факт, что исполнят. Он плевать хотел.
– Тогда что?
Я молчал. Пил чай. Смотрел на участок — на свои шесть соток, на теплицу, на яблоню, которую посадил в первый год. И на зелёный профлист, который стоял не на своём месте.
А потом вспомнил одну вещь. Простую, инженерную. Про воду.
Участок Валерия — в низине. Всегда был. Наш чуть выше — перепад сантиметров двадцать. После дождя вода стекает от нас к нему. Не сильно, но стекает. Шесть лет я это наблюдал. Шесть вёсен и шесть осеней.
Если вдоль забора — на моей стороне, на моей земле — выкопать дренажную траншею, вода будет собираться в ней. И стекать. Вниз. К Валерию.
Не ко мне — к нему.
Я допил чай. Поставил кружку.
– Нин, я решил.
– Что решил?
– Дренаж сделаю. Вдоль забора. Давно надо было.
Она посмотрела на меня. Долго. Я знал — она поняла.
– Серёж...
– На своём участке. По своей границе. Ничего незаконного.
Старожилы СНТ потом рассказали мне: Валерий и раньше так делал. У соседа слева — Петровича, бывшего военного — отхватил два метра. Просто перенёс забор, когда тот лежал в больнице. Петрович поскандалил, побегал по инстанциям — и продал дачу. Уехал. Не выдержал.
Валерий привык. Привык, что люди сдаются.
Я не Петрович.
Понедельник. Шесть утра. Роса на траве. Тишина — только птицы и далёкий звук электрички.
Я взял лопату. «Фискарс», финская, с пластиковой ручкой — покупал четыре года назад, две тысячи восемьсот отдал. Режет глину как масло.
Первый штык вошёл в землю у начала забора. У самого профлиста — но на моей стороне. Сантиметр в сантиметр по кадастровой границе. Я вымерял накануне. Колышки. Верёвочка. Рулетка. Как на производстве — допуск плюс-минус ноль.
Копал по четыре часа в день. Утром — пока не начинало печь. Ширина — сорок сантиметров. Глубина — метр двадцать. Мне по грудь.
В первый день вышел на три метра. Во второй — на шесть. Земля тяжёлая, глинистая, лопата чавкала.
На третий день Валерий заметил.
Он подошёл к забору. Посмотрел через верхний край — забор два метра, но он высокий, дотянулся.
– Михалыч, ты чего роешь?
Я воткнул лопату. Вытер лоб кепкой.
– Дренаж. Участок подтапливает после дождей. Вода стоит — фундамент сыреет.
– Какой дренаж? Тут никогда не топило!
– Теперь топит. Климат меняется.
Он смотрел на траншею. На её глубину. На аккуратные стенки — ровные, вертикальные. Инженерная привычка.
– Это ж яма. Прямо у моего забора.
– У твоего забора, который стоит на моей земле. Но яма — на моём участке. Имею право.
Он постоял. Почесал цепь на шее. Ушёл.
Я продолжил копать.
На четвёртый день Валерий пришёл снова. С председателем.
Геннадий Иванович — мужик усталый, шестьдесят три года, двадцать лет тянет это СНТ на себе. Смотрел на траншею, качал головой.
– Михалыч, зачем так глубоко?
– Дренаж, Геннадий Иванович. По СНиПу допускается. На своём участке, в пределах своей границы. Вот кадастровый план, вот граница — красная линия. Траншея — внутри моего контура.
Председатель взял план. Повертел. Посмотрел на забор. На траншею. На Валерия.
– Валер, забор-то и правда не на месте.
– Да ерунда это всё! – Валерий замахал руками. – Он мне назло копает! Какой дренаж — он мне мстит!
– Мстить — это когда незаконно, – я сказал. – А дренажная канава на собственном участке — это благоустройство. Запретить не можете.
Председатель вздохнул. Посмотрел на Валерия, потом на меня.
– Мужики, разбирайтесь сами. У меня трансформатор горит и водонапорка течёт. Не до заборов.
Ушёл.
Валерий стоял по ту сторону. Красный, потный. Цепь блестела на солнце.
– Ты об этом пожалеешь, Михалыч.
– Может быть. А может, и нет.
Я поднял лопату. Воткнул в землю. Ещё один штык.
Нина вечером сидела на веранде. Смотрела на траншею — длинную, уже метров пятнадцать.
– Серёж, а если он в суд подаст?
– На что? На то, что я на своём участке канаву вырыл? Пусть подаёт. У меня кадастровый план и СНиП. А у него — мой забор на моей земле.
Она покачала головой. Но принесла мне чай. С бутербродом. И села рядом, молча.
На шестой день траншея была готова. Тридцать метров. Метр двадцать глубиной. Ровная, аккуратная, с небольшим уклоном — в сторону нижней точки. В сторону Валерия.
Я выложил дно щебнем. Частично. Ровно настолько, чтобы это выглядело как дренаж, а не как окоп.
И стал ждать.
Ждать пришлось девять дней. В середине июня пришёл ливень. Настоящий — с грозой, с ветром, с потоками воды по дорожкам.
Я стоял на веранде, пил чай и смотрел.
Вода с моего участка — с крыши, с грядок, с дорожек — стекала в траншею. Как и задумано. Собиралась на дне, тёмная, мутная. И уходила. По уклону. К забору.
Профлист — штука крепкая, но внизу, у земли, между листом и грунтом — щель. Вода нашла её. И пошла дальше. На участок Валерия.
Утром я вышел посмотреть. Вдоль забора с его стороны — полоса жидкой грязи. Кусты смородины, которые он высадил на моих бывших квадратах, стояли в воде по нижние ветки. Земля раскисла. Забор — новенький, зелёный — чуть накренился. На градус, может на два. Но видно.
Валерий выскочил к забору в тапках. Тапки сразу утонули в грязи.
– Это ты! – заорал он. – Это из-за твоей ямы!
Я стоял на своей стороне. Сухой. Чистый. Траншея работала идеально — вся вода ушла от меня.
– Валер, это дренаж. Я же говорил — подтапливает. Вот и отвёл воду. Со своего участка.
– Ко мне! Ты её ко мне отвёл!
– Вода течёт вниз. Законы физики. У тебя низина — ты знал, когда покупал.
Он хватался за верх забора. Забор качнулся. Один из столбов просел в размякшей земле.
– Я тебя засужу!
– За что? За дренаж на моём участке? Давай. У меня документы готовы.
Он стоял в грязи, в мокрых тапках, с мясистым красным лицом. Рот открывался и закрывался.
Я развернулся. Пошёл к себе. На верстаке в сарае лежала рулетка — та самая. Я убрал её в ящик. Пока не нужна.
Вечером Нина накрыла ужин на веранде. Тихо, тепло. Комары уже спали после ливня. Пахло мокрой землёй и яблоней.
– Серёж, – она положила мне салат. – Ты ведь не просто дренаж копал.
– Дренаж, Нин. Самый настоящий. С уклоном и щебнем.
– Серёж.
Я посмотрел на неё. Она не улыбалась, но в глазах — что-то похожее на признание. Не одобрение. Признание.
– Он мог переставить забор. Четыре раза я подходил. Четыре раза — мирно, с бумагами, с замерами. Он смеялся. При людях смеялся.
– Я знаю.
– Вот и я знаю.
Мы поужинали. Я вымыл посуду. Лёг на кровать. В открытое окно тянуло свежестью.
Лопата стояла у стены сарая. Чистая, протёртая. Земля из-под ногтей я вычистил ещё днём.
Но сон не шёл. Я лежал и думал: а правильно ли? Может, надо было через суд. Может, надо было по-человечески. Подать заявление, подождать год, получить решение.
А потом вспомнил Петровича. Бывшего военного. Который тоже ходил по инстанциям. И продал дачу. И уехал.
Нет. Правильно.
Наверное.
Прошло два месяца.
Забор Валерий не перенёс. Но каждые выходные подсыпает щебень со своей стороны — целыми тачками. Укрепляет. Вода всё равно подмывает — после каждого дождя полоса вдоль забора раскисает заново. Смородина погибла. Жёлтые листья на мокрой земле — как мокрые газеты.
Галина, жена его, перестала здороваться с Ниной. Встречаются на общей дорожке — отворачивается. Нина переживает. Говорит: «Мы же шесть лет рядом жили, нормально».
Председатель вызвал обоих на собрание правления. Валерий орал двадцать минут — про яму, про затопление, про то, что я «специально» и «из мести». Я молча положил на стол кадастровый план и чертёж дренажной системы. С размерами, с уклонами, с привязкой к границам.
– Формально, – сказал председатель, – не придерёшься.
Валерий хлопнул дверью.
На общем собрании в августе половина СНТ была за меня. «Правильно, нечего чужое хапать». Другая половина качала головой: «Оба хороши. Из-за полметра — такую войну».
Забор по-прежнему стоит на моей земле. Траншея по-прежнему отводит воду к Валерию. Лопата по-прежнему в сарае — чистая, на своём месте. Кепка «Мастер» — на гвозде у двери.
Нина вчера спросила:
– Серёж, а если он всё-таки перенесёт забор — ты траншею засыплешь?
Я подумал.
– Посмотрим.
Клубнику я высадил заново. Новые кусты, новая грядка — чуть в стороне от старого места. Приживаются. К следующему лету, может, дадут ягоду.
А полметра — мои полметра — пока за его забором. Но вода делает своё дело. Каждый дождь — его проблема. Каждая гроза — его щебень.
Перегнул я с этой траншеей? Или когда у тебя хапают землю — все средства хороши?