—Ты слышишь, что я говорю? Каждый день одно и то же.
Роман стоял у окна, и Полина видела только его спину, напряженные плечи под серой футболкой. За окном мелькали огни вечернего города, но она смотрела не туда. Она смотрела на телефон, который лежал между ними на диване, как граната с выдернутой чекой.
— Она волнуется, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Ей семьдесят два.
Полина прижала к груди Тимошку, который наконец-то задремал после получасового плача. Малышу было всего три месяца, и каждое кормление превращалось в испытание: он то срыгивал, то отказывался брать грудь, а она сидела с ним в полутемной комнате, чувствуя, как накатывает усталость волнами. И каждый раз, когда она почти успокаивала сына, раздавался звонок. Мелодия "Лунной сонаты" — специально установленная для свекрови.
— Десять раз за день, Рома. Десять. Я считала.
Он обернулся. Лицо усталое, под глазами тени — работа выжимала из него все соки, она знала. Но сейчас это не имело значения.
— Что я должен сделать? Отключить ей телефон?
— Может быть, — она покачала Тимошку, который захныкал во сне. — Или объясни наконец, что у нас своя семья. Что я не могу бросать ребенка каждый раз, когда ей захочется узнать, что мы ели на обед.
Роман потер лицо ладонями. Этот жест она знала наизусть — он всегда так делал, когда не хотел спорить, но и уступать не собирался.
— Поля, она одна живет. Папа умер пять лет назад. Ей больше не с кем поговорить.
— У нее есть сестра. Есть подруги. Черт возьми, у нее есть группа здоровья в парке, куда она ходит три раза в неделю! — Полина почувствовала, как голос начинает дрожать, и остановилась. Нельзя. Нельзя кричать, когда ребенок спит.
Она встала и понесла Тимошку в спальню. Положила его в кроватку, укрыла одеялом, постояла, прислушиваясь к дыханию. Ровное, спокойное. Хоть что-то хорошее сегодня.
Когда она вернулась в гостиную, Роман сидел на диване с телефоном в руках. Читал что-то, хмурясь.
— Что там? — спросила Полина, хотя уже догадывалась.
— Мама пишет. Спрашивает, все ли у нас в порядке, почему я не отвечаю на звонки.
— Ты же ей сегодня утром звонил.
— Звонил.
— И в обед отвечал.
— Да, отвечал.
Полина опустилась в кресло напротив. В квартире было тихо, только гудел холодильник на кухне да где-то за стеной соседи смотрели телевизор. Она вспомнила, как полгода назад, еще до рождения Тимошки, они с Ромой приезжали к Евгении Николаевне на день рождения. Полина принесла торт, который сама пекла два вечера — медовик со сметанным кремом, любимый Ромин. Свекровь поблагодарила, поставила торт на стол, а потом, когда Полина вышла на балкон подышать, услышала ее разговор с соседкой: "Ну что она понимает в выпечке, в магазине бы лучше купила, там хоть профессионалы делают".
Она тогда ничего не сказала. Промолчала и вечером, когда резали этот торт, и никто, кроме Ромы, не взял себе кусочек. "Мы уже наелись", — объяснила свекровь.
— Ты помнишь ее слова на прошлой неделе? — спросила Полина. — Когда она сказала, что у меня мало молока, и нужно докармливать смесью?
Роман вздохнул.
— Она просто хотела помочь.
— Помочь? Роман, она сказала это при педиатре! При враче, который объяснил, что с ребенком все в порядке, что он набирает вес нормально. А она начала спорить, говорить, что врач молодой, ничего не понимает, что вот в ее время...
— Поля, хватит.
— Что хватит? Говорить правду?
Он встал, прошелся по комнате. Телефон снова завибрировал — сообщение. Он даже не посмотрел.
— Мы не можем так жить, — сказала Полина. — Я не могу. Каждый день этот контроль, эти звонки, эти советы. Она вчера спросила, почему я не глажу Тимошке пеленки. Пеленки, Рома! В две тысячи двадцать пятом году!
— Она из другого поколения.
— Это не оправдание.
Он остановился, посмотрел на нее. В его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Растерянность? Страх?
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он тихо.
Полина не сразу ответила. В голове проносились варианты, слова, фразы. Но все они сводились к одному.
— Выбери, — сказала она. — С кем ты? Со своей семьей, которая здесь, в этой квартире. Или с ней, по ту сторону телефона.
Звонок раздался именно в этот момент. "Лунная соната" полилась по комнате, и Тимошка заплакал в спальне.
Роман взял телефон. Полина встала и пошла к сыну. В дверях обернулась.
— Ответишь? — спросила она.
Он молчал, глядя на высвечивающееся имя: "Мама".
Полина взяла Тимошку на руки, прижала к себе. Малыш всхлипывал, уткнувшись ей в плечо. Она гладила его по спинке, качала, шептала что-то успокаивающее. А сама слушала. Слушала, как в гостиной стихла музыка.
— Да, мам, — услышала она голос Романа. — Все нормально. Да, я знаю. Нет, мы не ужинали еще.
Полина закрыла глаза.
Через полчаса, когда Тимошка снова уснул, она вышла на кухню. Роман стоял у плиты, разогревал что-то в кастрюле. Увидел ее и виновато улыбнулся.
— Хочешь суп? Мама сегодня привезла.
Полина подошла к холодильнику, достала воду. Налила себе стакан, выпила. Потом повернулась к нему.
— Я еду к маме, — сказала она. — Завтра утром. С Тимошкой.
Он замер с половником в руке.
— Надолго?
— Не знаю.
— Поля, не надо. Мы же можем все обсудить, решить...
— Обсудить? — она усмехнулась. — Мы обсуждаем это три месяца. С тех пор, как родился Тимошка. А может, и раньше. Только я не замечала.
— Что ты не замечала?
Она посмотрела на кастрюлю, на суп, который привезла Евгения Николаевна. На холодильник, где висели магниты с семейными фотографиями — и на половине из них была свекровь. На календарь, где красным отмечены дни рождения Ромы, его мамы, их годовщина свадьбы.
— Что в этом доме три человека, — сказала Полина. — Ты, я и она. А Тимошка — так, довесок.
— Это неправда!
— Правда, Рома. Ты просто не хочешь это видеть.
Она вышла из кухни, прошла в спальню. Достала сумку, начала складывать вещи. Детскую одежду, подгузники, свою косметичку. Руки двигались автоматически, а в голове вертелись мысли. О том, как они познакомились четыре года назад на выставке современного искусства. Как он подошел к ней у картины Кандинского и сказал: "Вы тоже думаете, что это похоже на взрыв радости?" И она засмеялась, потому что думала именно об этом.
Как он делал ей предложение на крыше старого дома в центре, откуда был виден весь город. Как они планировали будущее: двое детей, квартира побольше, путешествия.
Только в этих планах не было места матери, которая звонит десять раз в день.
Роман вошел в спальню. Остановился на пороге.
— Не уезжай, — попросил он. — Пожалуйста.
Полина не обернулась. Продолжала складывать вещи.
— Я поговорю с ней. Объясню. Попрошу звонить реже.
— Ты уже просил. Месяц назад. Помнишь?
Он молчал.
— Она звонила девять раз в день, — продолжила Полина. — Потом стало десять. Прогресс.
— Поля...
— Знаешь, что самое страшное? — она наконец повернулась к нему. — Не то, что она звонит. И не то, что лезет с советами. А то, что ты не можешь ей отказать. Что для тебя ее спокойствие важнее моего. Важнее нашего с Тимошкой.
— Это не так!
— Тогда докажи.
Они смотрели друг на друга. В квартире снова зазвонил телефон.
Роман шагнул к телефону. Полина видела, как он протягивает руку, как пальцы почти касаются экрана. И в этот момент что-то внутри нее оборвалось. Не сломалось — именно оборвалось, как нитка, которую слишком долго тянули.
— Не смей, — сказала она.
Он замер.
— Если возьмешь трубку сейчас, я ухожу. Сегодня. Прямо сейчас.
Телефон продолжал звонить. "Лунная соната" казалась теперь не романтичной мелодией, а похоронным маршем. Роман стоял неподвижно, а Полина считала гудки. Раз. Два. Три.
На четвертом гудке он опустил руку.
Звонок оборвался. В квартире повисла такая тишина, что Полина услышала, как бьется ее сердце.
— Спасибо, — выдохнула она.
Роман прошел мимо нее, сел на кровать. Уронил голову на руки.
— Я не знаю, как это остановить, — сказал он глухо. — Она всегда была такой. С детства. После смерти отца стало хуже.
Полина подсела к нему. Впервые за весь вечер злость отступила, уступив место чему-то другому. Жалости? Пониманию?
— Расскажи мне о ней, — попросила она. — Не о том, какая она сейчас. О том, какой была раньше.
Он поднял голову, посмотрел на нее удивленно.
— Зачем?
— Потому что я хочу понять. Понять, почему ты не можешь ей отказать.
Роман долго молчал. Потом заговорил. Медленно, подбирая слова.
— Когда мне было восемь, отец попал в аварию. Три месяца в больнице, две операции. Мама работала на двух работах, чтобы оплатить лечение. Я помню, как она приходила домой в одиннадцать вечера, падала на диван и сразу засыпала. А в шесть утра уже вставала, готовила мне завтрак, отводила в школу.
Полина слушала молча.
— Она никогда не жаловалась. Никогда не плакала при мне. Только один раз я услышал, как она разговаривает с кем-то по телефону на кухне. Говорила: "Я справлюсь. Я должна справиться. У меня есть сын". И вот с тех пор... — он замолчал. — С тех пор я чувствую, что должен ей. За все.
Телефон снова завибрировал. Сообщение. Роман не посмотрел.
— Она спасла твоего отца, — сказала Полина. — И это прекрасно. Но сейчас она не спасает тебя, Рома. Она тебя душит. И меня заодно.
— Я знаю, — он посмотрел на нее. — Господи, Поля, ты думаешь, я не понимаю? Но каждый раз, когда я пытаюсь что-то сказать, она начинает плакать. Говорит, что осталась совсем одна, что кроме меня у нее никого нет.
— Манипуляция, — Полина встала, подошла к окну. — Классическая манипуляция. Моя мама психолог, я выросла на этих разговорах. Чувство вины — самый надежный крючок.
— Твоя мама живет в Питере и звонит раз в неделю.
— Потому что у нее своя жизнь. Работа, друзья, увлечения. А у твоей?
Роман не ответил.
Полина достала телефон, проверила время. Половина одиннадцатого. Тимошка проспит еще часа два, максимум. Потом проснется на ночное кормление.
— Я все равно уеду, — сказала она. — Завтра. Но не навсегда. На неделю. Мне нужно подумать. И тебе тоже.
— О чем думать?
— О том, чего ты хочешь. Семью, где все решаете вы двое. Или жизнь, где каждый шаг согласовывается с мамой.
Она вышла из спальни, взяла телефон, заказала такси на утро. Потом написала матери: "Приеду завтра к обеду. С Тимофеем. На несколько дней". Ответ пришел мгновенно: "Жду. Все будет хорошо".
Ночью Полина почти не спала. Кормила Тимошку, укачивала, слушала, как ворочается в соседней комнате Роман. В пять утра она встала, оделась, собрала последние вещи. Роман вышел на кухню, когда она готовила бутылочку со смесью на дорогу.
— Кофе? — спросил он.
— Не откажусь.
Они пили кофе молча. За окном начинало светать, город просыпался. Полина смотрела на мужа — небритого, с красными глазами, в старой футболке — и думала о том, что любит его. До сих пор любит. Но любви недостаточно.
— Я позвоню, — сказал Роман. — Сегодня. Поговорю с ней серьезно.
— Хорошо.
— И попрошу не звонить тебе. Только мне. И не больше двух раз в день.
Полина кивнула. Она не верила, что это сработает, но хотела верить.
Такси приехало в семь. Водитель помог загрузить сумки. Полина села на заднее сиденье с Тимошкой в переноске. Роман стоял у подъезда, и она видела в зеркало, как он провожает их взглядом.
Машина тронулась. Полина откинулась на спинку сиденья. Впереди три часа дороги до Москвы, где жила ее мать в небольшой квартире на Ленинградском проспекте.
Телефон завибрировал. Сообщение от Романа: "Люблю вас. Вернитесь".
Она не ответила.
А в половине девятого, когда они уже выехали на трассу, телефон зазвонил. Полина глянула на экран и похолодела.
Звонила Евгения Николаевна.
Она долго смотрела на высвечивающееся имя. Потом нажала отбой. Через минуту — новый звонок. Снова отбой. Третий звонок. Четвертый.
Полина отключила телефон.
— Далеко едем? — спросил водитель.
— Далеко, — ответила она. — Очень далеко.
Тимошка проснулся и заплакал. Полина достала бутылочку, начала его кормить. Малыш сопел, жадно хватая соску, а она смотрела в окно на проносящиеся мимо поля, леса, деревни. И думала о том, что когда-то давно, еще до свадьбы, Роман говорил ей: "Ты самое важное, что есть в моей жизни". Интересно, изменилось ли это. И если да — когда именно.
К матери они приехали в одиннадцать. Светлана Игоревна встретила их на пороге, обняла так крепко, что Полина чуть не расплакалась.
— Проходите, проходите. Я приготовила комнату. И кроватку детскую достала, помнишь, в которой ты спала?
Полина прошла в квартиру. Маленькую, тесноватую, но уютную. Пахло лавандой и свежей выпечкой. На столе стоял чайник, чашки, тарелка с печеньем.
— Садись, расскажи, — мама взяла Тимошку на руки. — Что случилось?
И Полина рассказала. Все. Про звонки, советы, контроль. Про то, как Евгения Николаевна приезжала в роддом на следующий день после родов и критиковала врачей, медсестер, саму Полину. Про то, как она принесла свою старую коляску — ржавую, скрипучую — и обиделась, когда Роман сказал, что они уже купили новую.
Светлана Игоревна слушала, качая внука.
— Знаешь, что я тебе скажу? — произнесла она наконец. — Ты молодец, что уехала.
Полина удивленно посмотрела на нее.
— Правда?
— Правда. Иногда нужно дать человеку возможность скучать. Понять, что он теряет.
В этот момент зазвонил телефон матери.
Светлана Игоревна взглянула на экран и нахмурилась.
— Евгения Николаевна, — сказала она.
Полина замерла.
— Не бери.
— Поздно, — мать уже подняла трубку. — Алло? Да, здравствуйте. Полина у меня, все в порядке. Нет, она отдыхает. Малыш тоже. Да, я понимаю, но... Евгения Николаевна, послушайте...
Светлана Игоревна встала, прошла в другую комнату. Полина услышала обрывки фраз: "нужно время", "дайте им подумать", "вы же умная женщина".
Разговор длился минут пятнадцать. Когда мать вернулась, лицо у нее было усталое.
— Что она сказала? — спросила Полина.
— Что ты украла у нее сына и внука. Что Роман всегда был послушным мальчиком, пока не встретил тебя. Что она имеет право звонить, когда хочет.
— И что ты ответила?
Светлана Игоревна села рядом, взяла дочь за руку.
— Что материнство — это не владение. Что любовь — это умение отпускать. И что если она не поймет этого сама, то потеряет сына навсегда.
Полина закрыла глаза. Тимошка мирно сопел в переноске. За окном шумел город, жили люди, решали свои проблемы.
— Как думаешь, он позвонит? — спросила она тихо.
— Позвонит. Вопрос в том, что скажет.
Вечером, когда Полина купала Тимошку, зазвонил ее телефон. Она включила его час назад. На экране высветилось: "Рома".
Полина вытерла руки, взяла трубку.
— Да?
— Я поговорил с ней, — голос Романа звучал странно. — Долго. Она плакала. А потом... — он замолчал. — Потом сказала, что не хочет меня больше видеть. Если я выберу тебя.
Полина прижала телефон к уху.
— И что ты ответил?
Пауза. Длинная. Бесконечная.
— Я сказал, что люблю ее. Но семья у меня одна. Ты и Тимошка.
Что-то внутри Полины дрогнуло. Слезы сами покатились по щекам.
— Приезжай, — прошептала она. — Приезжай к нам.
— Уже еду. Буду через два часа.
Она положила телефон и посмотрела на сына. Тимошка улыбался, бултыхаясь в воде. Маленький, беззащитный. Их будущее.
Может быть, все еще можно исправить. Может быть, Евгения Николаевна поймет. А может — нет.
Но сейчас это было неважно. Сейчас важно было только то, что Роман сделал выбор.
И что они — вместе.