Папка жгла руки. Обычная, картонная, с надписью «Дело № 45-Б», которую списали в утиль ещё в девяностых. Я стояла под козырьком ресторана «Волгоград», сжимая её так, что побелели костяшки пальцев. Дождь лупил по асфальту, смывая городскую пыль, но мне казалось, что он пытается смыть меня.
Три месяца я не решалась. Три месяца я ходила на работу в архив, перекладывала пыльные бумаги, дышала запахом старой типографской краску и плесени, и каждый раз, натыкаясь взглядом на эту папку в нижнем ящике стола, меня бросало в жар.
Я знала, что сегодня Регина Васильевна празднует юбилей. Пятьдесят пять лет. «Две пятёрки — отличница по жизни», как она любила повторять, поправляя массивное золотое кольцо на пальце.
Дверь ресторана открылась, выпуская клуб дыма и взрыв хохота. На крыльцо вышли двое мужчин в дорогих костюмах. Один из них, с красным одутловатым лицом, покосился на моё промокшее пальто и старые сапоги, которые я третий сезон носила в ремонт.
— Девушка, вам помочь? — спросил он с той ленивой интонацией, с какой обращаются к попрошайкам. — Мелочи нет, извините.
Я вздёрнула подбородок.
— Я гость, — сказала я твёрдо, хотя голос предательски дрогнул.
Мужчины переглянулись и рассмеялись.
— Ну, если гость, — хмыкнул второй, затягиваясь сигаретой, — то проходите. Там как раз торт выносят. Только не споткнитесь, там ковры дорогие.
Я шагнула в тепло, пахнущее жареным мясом, дорогими духами и лицемерием.
Зал был огромным. Хрустальные люстры, тяжёлые портьеры, столы, ломящиеся от еды. В центре, на возвышении, восседала она. Регина Васильевна. Моя тётка. Сестра моего покойного отца.
Она выглядела великолепно, врать не буду. Изумрудное платье обтягивало всё ещё стройную фигуру, укладка — волосок к волоску. Она держала бокал с шампанским, принимая поздравления, и сияла, как медный таз. Рядом суетилась её дочь, моя двоюродная сестра Илона, в чём-то блестящем и неприлично коротком.
Я остановилась у входа, чувствуя себя инородным телом в этом празднике жизни. Моё серое платье, купленное на распродаже пять лет назад, казалось здесь тряпкой для пола.
— Лена? — голос Илоны прорезал музыку. — Ты что тут делаешь?
Музыка не стихла, но ближайшие столики замолчали. Головы повернулись. Десятки глаз. Оценивающих, удивлённых, брезгливых.
Регина Васильевна медленно повернула голову. Улыбка на её лице застыла, превращаясь в гримасу, словно она надкусила лимон. Она поставила бокал на стол — резко, так, что ножка звякнула о тарелку.
— Я пришла поздравить, — сказала я, делая шаг вперёд. Папку я держала за спиной. — С юбилеем, тётя Регина.
Тётка встала. Она не пошла мне навстречу, не раскинула руки для объятий. Она стояла и смотрела на меня, как на грязное пятно на своей белоснежной скатерти.
— Поздравить? — её голос был тихим, но в наступившей тишине его услышали все. — Ты пришла поздравить или поклянчить?
Я почувствовала, как горят щёки. Это было её любимое развлечение — унижать при свидетелях. Чем больше публики, тем ярче выступление.
— Я ничего не прошу, — ответила я, стараясь держать спину прямо. — Я просто хотела...
— Просто хотела испортить мне праздник? — перебила она, повышая голос. — Посмотрите на неё! Явилась! В этом... — она взмахнула рукой в сторону моего платья, — в этом убожестве. Тебе самой не стыдно? Люди смотрят!
— Тётя Регина, не надо, — тихо попросила я. Я знала, чем это закончится. Я помнила, как она выгнала меня с поминок отца, заявив, что я «недостаточно скорблю».
Но Регину Васильевну уже несло. Она вышла из-за стола, цокая каблуками по паркету. Подошла ко мне почти вплотную. От неё пахло «Шанелью» и коньяком.
— Что «не надо»? — прошипела она мне в лицо. — Думаешь, я не знаю, зачем ты припёрлась? Денег занять? На сапоги новые? Или на еду не хватает с твоей зарплатой библиотечной мыши?
— Я работаю в архиве, — машинально поправила я.
— Да хоть на помойке! — рявкнула она. Гости зашептались. Кто-то хихикнул. — У меня сегодня праздник, Лена. Здесь приличные люди. Партнёры Игоря, друзья Илоны. А тут ты — мокрая курица с глазами побитой собаки. Ты портишь мне аппетит и репутацию!
Она набрала воздуха в грудь и выдала фразу, которая стала последней каплей. Фразу, ради которой, наверное, всё это и затевалось.
— Нищебродам вход воспрещён! — гаркнула она так, что зазвенели бокалы. — Вон отсюда! И чтоб ноги твоей в моём ресторане не было!
«Моём ресторане».
Эти слова повисли в воздухе. Я видела, как самодовольно ухмыляется Илона. Как сочувственно — или злорадно — качают головами гости. Какой-то мужчина у окна достал телефон и начал снимать.
— В твоём ресторане? — переспросила я. Мой голос звучал странно — глухо и спокойно.
— В моём! — отрезала тётка. — Всё, что ты видишь — моё! И дом, и этот бизнес, и земля! А ты, голодранка, даже на коммуналку заработать не можешь. Вали к своей матери в общежитие, там тебе и место!
Она толкнула меня в плечо. Не сильно, но унизительно. Так толкают нашкодившего кота.
Внутри меня что-то щёлкнуло. Не сломалось, нет. Наоборот — встало на место. Страх исчез. Стыд исчез. Осталась только ледяная ясность.
Я посмотрела на часы на стене. 18:45.
— Хорошо, — сказала я. — Я уйду. Но сначала я хочу показать тебе кое-что. Один документ.
— Какой ещё документ? — фыркнула Илона, подходя к матери. — Справку о доходах? Нам не интересно, Лена.
— Нет, — я медленно вытащила папку из-за спины. Картон был шершавым и тёплым. — Это из городского архива. Фонд земельных отношений, опись три, дело сорок пять. Оригинал тысяча девятьсот девяносто восьмого года.
Регина Васильевна замерла. Её глаза, секунду назад метавшие молнии, вдруг сузились. Она узнала эту папку. Она не могла не узнать.
— Что ты несёшь? — её голос дрогнул, совсем чуть-чуть, но я услышала. — Убирайся, пока я охрану не позвала!
— Позови, — кивнула я. — Им тоже будет интересно послушать.
Я положила папку на ближайший столик, прямо поверх накрахмаленной салфетки. Открыла.
Внутри лежал пожелтевший от времени лист с гербовой печатью и размашистой подписью синими чернилами.
— Десять минут, тётя Регина, — сказала я громко, обращаясь уже не к ней, а ко всему залу. — Дайте мне десять минут, и я уйду. Но сначала я прочитаю, что здесь написано.
Гости притихли. Даже музыка стихла — диджей, видимо, почуял, что назревает скандал поинтереснее «Владимирского централа».
Регина Васильевна побледнела. Тональный крем больше не скрывал красные пятна, проступившие на шее. Она метнулась к столу, пытаясь закрыть папку рукой.
— Не смей! — прошипела она. — Не смей позорить меня при людях!
— А ты меня не позорила? — я перехватила её руку. Её пальцы были ледяными и влажными. — Ты двадцать лет меня позорила. Ты моего отца в могилу свела своим враньём. Ты нас с мамой на улицу выгнала, когда дедушка умер.
— Это ложь! — взвизгнула Илона. — Дедушка сам всё маме оставил! Есть завещание!
— Завещание? — я усмехнулась. — Конечно, есть. Только вот какая незадача... Я нашла кое-что поинтереснее завещания.
Я посмотрела на тётку. В её глазах плескался животный страх. Она знала. Все эти годы она знала, что этот документ существует, но надеялась, что он сгнил в подвалах архива, сгорел или был съеден мышами.
Но архивы не горят. И мыши не едят гербовую бумагу, если она пропитана человеческой подлостью.
— Это Дарственная, — произнесла я чётко, чеканя каждое слово. — Дарственная, оформленная моим дедом, Василием Петровичем, за два года до смерти. На здание старой швейной фабрики. Той самой, которую ты, тётя Регина, перестроила в этот ресторан.
По залу пронёсся шёпот.
— Бред! — выкрикнула тётка, но руку от папки не убрала. Она вцепилась в неё, как утопающий в соломинку. — Это подделка! Я тебя засужу! Ты подделала!
— Подделать архивную запись в реестре за девяносто восьмой год? — я подняла бровь. — Ты переоцениваешь мои возможности, тётя. Я всего лишь «библиотечная мышь». А вот подпись деда на твоём «завещании»... Экспертиза показала, что она сделана нетвёрдой рукой человека, находящегося под действием сильных психотропных препаратов. Или... рукой того, кто пытался скопировать почерк умирающего.
Регина отдёрнула руку, словно папка была раскалённой.
— Ты... ты не могла сделать экспертизу... У тебя нет денег...
— А мне и не нужны деньги, — я улыбнулась. Впервые за вечер. — Мне нужна была правда. И я её нашла. Здесь, в этой папке, не только дарственная. Здесь акт приёма-передачи, подписанный дедом. На имя моего отца.
Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом.
— Отец умер, не успев оформить право собственности, — продолжила я, глядя прямо в расширенные зрачки тётки. — Ты знала это. Ты воспользовалась тем, что мы с мамой были в шоке от горя. Ты подсунула нам отказ от наследства, сказав, что там только долги. А сама переписала всё на себя задним числом, используя связи своего мужа.
— Замолчи! — заорала она. Это был не крик, а визг. — Охрана! Вышвырните эту сумасшедшую!
Два дюжих охранника двинулись ко мне от дверей.
— Стоять! — голос раздался с другого конца зала.
Из-за VIP-столика поднялся мужчина. Седой, в очках, с цепким взглядом. Я узнала его. Это был Виктор Сергеевич, старый друг деда, бывший прокурор города. Он был почётным гостем.
Он медленно подошёл к нашему столику. Охранники замерли.
— Виктор Сергеевич, — защебетала Регина, меняясь в лице. — Не слушайте её, она больная, у неё справка...
— Покажи, Лена, — сказал он, протягивая руку к папке.
Я подвинула документ к нему.
Регина Васильевна попыталась перехватить бумагу, но взгляд Виктора Сергеевича пригвоздил её к месту.
Он достал очки, надел их и склонился над пожелтевшим листом. Прошло ровно тринадцать минут с момента, как я вошла в зал.
Он читал молча. Его брови ползли вверх.
— Регина, — сказал он наконец, снимая очки. — Ты же говорила, что Василий Петрович продал фабрику перед смертью. Чтобы оплатить долги сына.
— Так и было! — выпалила она. — Он продал! Я выкупила!
— Здесь написано другое, — Виктор Сергеевич постучал пальцем по бумаге. — "Дарую безвозмездно сыну моему, Андрею Васильевичу..." И дата. За два года до твоей "покупки". А ниже — приписка нотариуса о том, что сделка зарегистрирована в реестре под номером... — он сверил цифры. — Всё верно.
Он поднял глаза на Регину. В них было презрение.
— Получается, ты двадцать лет управляешь чужим имуществом? И получаешь доход с того, что тебе не принадлежит?
— Это ошибка! — Регина начала задыхаться. Она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Илона, принеси воды! Мне плохо!
— Тебе сейчас станет ещё хуже, — тихо сказала я.
Я достала из папки второй лист.
— Это выписка из налоговой. За последние три года ресторан показал убыток. Но при этом ты, тётя Регина, купила Илоне квартиру в Москве и новый «Мерседес». Знаешь, как это называется? Преднамеренное банкротство и уклонение от уплаты налогов. А поскольку ресторан де-юре принадлежит наследникам моего отца, то есть мне... ты обворовывала меня.
Илона выронила стакан с водой. Брызги полетели на изумрудное платье матери, но та даже не заметила.
— Ты не посмеешь, — прошептала она. — Мы же родня... Леночка...
— Нищебродам вход воспрещён, помнишь? — напомнила я. — Ты сама это сказала. Пятнадцать минут назад.
Я закрыла папку.
— У тебя есть выбор, тётя Регина. Либо мы идём в полицию прямо сейчас. Виктор Сергеевич свидетель, документы у меня. Либо...
— Что? — она вцепилась в край стола. — Что ты хочешь? Денег? Сколько? Миллион? Два?
Я обвела взглядом роскошный зал, гостей, замерших с вилками в руках, перепуганную Илону.
— Мне не нужны твои деньги, — сказала я. — Мне нужно, чтобы ты сейчас, при всех, сказала правду. Как ты обманула брата. Как выгнала нас. Громко. В микрофон.
Регина Васильевна посмотрела на микрофонную стойку на сцене. Потом на гостей. Потом на меня.
Её лицо стало серым.
— Я не могу, — просипела она. — Это позор.
— Позор — это выгонять племянницу на дождь, — ответил за меня Виктор Сергеевич. — Говори, Регина. Или я сам позвоню прокурору. Прямо сейчас.
Тётка сделала шаг к сцене. Её ноги дрожали. Она споткнулась, но удержалась, ухватившись за спинку стула. Каждый шаг давался ей с трудом, словно она шла на эшафот.
Она подошла к микрофону. Взяла его трясущейся рукой. Из колонок раздался противный свист обратной связи.
— Я... — начала она. Голос сорвался. — Дорогие гости... Произошла ошибка...
— Правду! — крикнул кто-то из зала. Кажется, это был тот мужчина, что снимал на телефон.
Регина закрыла глаза. По её щеке, смывая дорогую косметику, потекла чёрная слеза.
— Я... я виновата, — выдавила она. — Я присвоила наследство брата. Я обманула Лену. Ресторан... ресторан не мой.
В зале повисла тишина. Та самая, которая страшнее любого крика. Было слышно, как на кухне звякнула кастрюля.
Я смотрела на женщину, которая двадцать лет была хозяйкой жизни, и видела перед собой жалкую, сломленную старуху.
— И ещё одно, — сказала я, подходя к ней. — Ключи.
— Что? — она открыла глаза.
— Ключи от ресторана. И от кабинета. Прямо сейчас.
Она дрожащими пальцами расстегнула клатч. Достала связку ключей с брелоком в виде золотой короны. Бросила их мне в ладонь. Металл был холодным.
— А теперь, — сказала я, поворачиваясь к гостям, — банкет окончен. Прошу всех покинуть помещение. Ресторан закрывается на инвентаризацию.
Гости расходились медленно, словно нехотя покидая зал кинотеатра после плохого фильма. Кто-то шептался, кто-то бросал на меня косые взгляды, в которых смешались любопытство и страх. Виктор Сергеевич, проходя мимо, коротко кивнул мне, но руки не подал.
— Будь осторожна, Лена, — тихо сказал он, поправляя очки. — Ты загнала крысу в угол. А крысы в углу прыгают на горло.
Когда за последним гостем — тучным мужчиной с красным лицом — закрылась тяжёлая дубовая дверь, в зале повисла тишина. Гробовая. Мёртвая. Только гудение холодильников за барной стойкой да звук капающей воды где-то на кухне нарушали этот вакуум.
Регина Васильевна стояла посреди зала, опираясь о спинку стула. Илона сидела на корточках, собирая осколки разбитого стакана, и тихо выла.
Я ожидала, что тётка продолжит спектакль «умирающий лебедь», но я ошиблась. Как только щёлкнул замок входной двери, маска сползла с её лица, как старая штукатурка.
Она выпрямилась. Слёзы высохли мгновенно, словно их выключили кнопкой. Она провела ладонью по лицу, размазывая тушь, и посмотрела на меня. В этом взгляде не было ни раскаяния, ни страха. Только чистая, дистиллированная ненависть.
— Ну что, довольна? — спросила она. Голос стал хриплым, прокуренным — тем самым, каким она орала на грузчиков на заднем дворе двадцать лет назад. — Устроила цирк? Получила свою минуту славы?
— Я получила то, что принадлежит мне, — ответила я, сжимая в кармане холодную связку ключей. — Убирайся, Регина. Бери свою дочь и уходи.
Тётка рассмеялась. Это был страшный смех — сухой, лающий, похожий на кашель. Она подошла к столу, где стояло нетронутое блюдо — тартар из говядины, украшенный перепелиным яйцом, то самое, которое я выбрала по меню для этого вечера в своих мыслях.
Она схватила тарелку и с размаху швырнула её на пол. Фарфор разлетелся брызгами, сырое мясо шлепнулось на дорогой ковёр.
— Ты думаешь, бумажка делает тебя хозяйкой? — прошипела она, наступая на меня. — Ты, нищая дура! Ты хоть представляешь, во что влезла? Это бизнес, деточка. Здесь глотки грызут, а не книжки читают.
— У меня есть документы, — я отступила на шаг, чувствуя спиной холод стены. — И свидетель. Виктор Сергеевич всё видел.
— Виктор? — она фыркнула. — Виктор старый лис. Он сегодня видел, а завтра забудет, если ему предложить правильную цену. А у тебя нет цены, Лена. Ты — ноль. Пустое место.
Илона поднялась с пола. Её красивое лицо перекосило от злости, тушь текла по щекам чёрными ручьями.
— Мама, зачем ты с ней разговариваешь?! — взвизгнула она. — Давай вызовем полицию! Скажем, что она украла ключи! Что она напала на нас! У дяди Вадима смена сегодня, он её в «обезьянник» посадит!
— Заткнись, дура! — рявкнула на дочь Регина. — Какой «обезьянник»? Виктор видел дарственную. Если сейчас приедут менты, они опечатают всё к чертям до суда.
Она повернулась ко мне, и её глаза сузились.
— Ты хочешь войны, Лена? Ты её получишь. Думаешь, я отдам тебе всё, что строила двадцать лет, из-за какой-то бумажки деда-маразматика? Да я этот ресторан по кирпичу разберу, но тебе он не достанется!
Она рванула скатерть с ближайшего стола. Звон бьющейся посуды, грохот приборов — всё полетело на пол. Салатницы, бокалы, бутылки дорогого вина. Красное пятно растеклось по паркету, как кровь.
— Стой! — крикнула я. — Что ты делаешь?! Это моё имущество!
— Твоё?! — она схватила стул и с силой ударила им об пол. Ножка хрустнула. — Здесь ничего твоего нет! Стены? Забирай стены! А ремонт, мебель, оборудование — это всё куплено на мои деньги! Я докажу каждый чек! Я оставлю тебя в голых стенах, слышишь? Ты будешь сидеть здесь на бетоне и выть от голода!
Я смотрела на неё и понимала: она не шутит. Эта женщина была способна сжечь Рим, лишь бы не отдавать корону.
Знаете, что самое страшное в таких людях? Они искренне верят, что всё вокруг принадлежит им по праву сильного.
— Хватит! — я постаралась вложить в голос всю твёрдость, на которую была способна. — Если ты сейчас не уйдёшь, я вызову наряд. И заявление о порче имущества напишу я.
Регина остановилась. Тяжело дыша, она окинула разгромленный зал взглядом. Потом посмотрела на меня с ледяным спокойствием, от которого стало жутко.
— Хорошо, — сказала она. — Мы уйдём. Илона, собирайся.
— Мама! — возмутилась сестра.
— Я сказала — собирайся! — гаркнула тётка. — Мы идём в кабинет. Заберём личные вещи и документы.
— Нет, — я преградила ей путь. — В кабинет ты не пойдёшь. Документы останутся там.
— Ты совсем страх потеряла? — Регина шагнула ко мне, занося руку.
Я не отшатнулась. Я достала телефон и включила камеру.
— Ударь, — сказала я тихо. — Давай. Сделай мне подарок к суду. Нападение, угрозы, порча имущества. Виктор Сергеевич, может, и старый лис, но видеозапись не подкупишь.
Её рука замерла в воздухе. Вены на шее вздулись, лицо пошло красными пятнами. Она опустила руку, сжала кулаки так, что побелели костяшки.
— Ты пожалеешь, Лена, — прошипела она. — Ты будешь умолять меня забрать этот гадюшник обратно. Помяни моё слово.
Она развернулась на каблуках, схватила Илону за руку и потащила к выходу.
— Идём. Нам здесь делать нечего. Пока.
Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Я осталась одна. В центре огромного зала, заваленного битой посудой и едой. Тишина вернулась, но теперь она была тяжёлой, давящей.
Я подошла к двери и закрыла её на все замки. Руки дрожали так, что я трижды не попала ключом в скважину. Потом сползла спиной по двери (нет, стоп, я обещала себе не сползать по стенам, это для слабых). Я прислонилась лбом к холодному дереву и закрыла глаза.
Мне нужно было в кабинет. Там, в сейфе, должны быть документы. Бухгалтерия. Договоры. Всё то, что Регина так боялась оставить.
Кабинет находился в конце коридора, за кухней. Я шла мимо остывающих плит, мимо столов, заваленных недорезанными салатами. Повара и официанты сбежали первыми, как только началась заварушка. Никто не хотел быть свидетелем краха империи.
Дверь кабинета была заперта. Я перебрала связку ключей. Третий подошёл.
Внутри пахло дорогим табаком и старыми деньгами. Кожаное кресло, массивный стол из красного дерева, портрет самой Регины на стене в золотой раме. Всё кричало о роскоши и власти.
Я включила свет. На столе царил хаос — видимо, она в спешке искала что-то перед банкетом.
Сейф был встроен в стену за картиной (банально, Регина, как банально). Дверца была приоткрыта. Пусто.
Конечно. Она не идиотка. Наличку и самое важное она вывезла давно. Или носила с собой.
Я села в её кресло. Оно было слишком большим для меня, я в нём утонула. На столе лежала толстая папка с надписью «Кредиторы». Я открыла её.
Первый лист. Договор займа. Три миллиона рублей. Под залог оборудования. Срок погашения — месяц назад. Просрочка.
Второй лист. Иск от поставщика продуктов. Долг — восемьсот тысяч.
Третий лист. Уведомление из банка. Угроза ареста счетов за неуплату налогов.
Я листала эти бумаги, и холод поднимался от желудка к горлу.
Ресторан был банкротом.
Регина не врала. Она действительно построила империю... на песке и долгах. Внешний лоск, юбилеи, «Мерседесы» — всё это было ширмой. Мыльным пузырём, который вот-вот должен был лопнуть.
И теперь этот пузырь был у меня в руках.
Внезапно в тишине кабинета резко зазвонил телефон. Не мой мобильный. Стационарный аппарат на столе — массивный, чёрный, как из фильмов про больших начальников.
Я смотрела на него, как на бомбу. Кто мог звонить сюда в девять вечера в субботу?
Звонок не умолкал. Настойчивый, требовательный.
Я сняла трубку.
— Регина? — грубый мужской голос. — Ты почему трубку не берёшь? Мы договаривались. Сегодня десятое число. Где деньги?
Я молчала. Горло перехватило.
— Алло! Ты оглохла, старая ведьма? — голос стал жёстче. — Если завтра к обеду не будет пятёрки, мы приедем. И на этот раз твои чоповцы не помогут. Мы спалим твою халупу вместе с твоими гостями. Ты меня поняла?
Гудки.
Я медленно положила трубку на рычаг. «Спалим халупу».
Вот, значит, как.
Я схватила папку с долгами и выбежала из кабинета. Мне нужно было уходить. Срочно. Я не знала, кто звонил, но тон не оставлял сомнений — это не банк и не налоговая. Это были те самые «партнёры», которыми Регина пугала конкурентов.
Я уже была у выхода, когда услышала звук. Скрежет.
Кто-то пытался открыть чёрный вход на кухне.
Я замерла. Ключи от всех дверей были у меня. Значит, у кого-то есть дубликат. Или лом.
Скрежет повторился, громче. Потом удар. Дверь содрогнулась.
— Открывай, сука! — голос Регины. Не тот, «светский», и не тот, «рыночный». Это был голос человека, загнанного в угол. — Я знаю, что ты там!
Я попятилась. Она вернулась. И не одна. Я слышала тяжёлые шаги и мужские голоса за дверью.
— Ломай, — скомандовала тётка.
Удар. Ещё удар. Петли старой двери жалобно скрипнули.
Я метнулась к главному входу. Закрыто. Ключ в скважине. Я повернула его, распахнула дверь...
На пороге стояли двое. Те самые охранники, что пытались меня вывести. А за их спинами — Илона, которая держала в руках канистру. Обычную, красную, пластиковую канистру, от которой несло бензином за версту.
— Далеко собралась, сестрёнка? — Илона улыбнулась пьяной, безумной улыбкой.
Они загнали меня в ловушку. С одной стороны — чёрный вход, который ломала Регина с кем-то ещё. С другой — главный вход, перекрытый охраной и безумной кузиной с канистрой.
— Что вам нужно? — я отступила назад, в зал.
Охранники вошли следом, захлопнули дверь и встали, скрестив руки на груди.
— Нам? — Илона шагнула вперёд, покачиваясь. — Нам нужно, чтобы справедливость восторжествовала. Мама сказала: "Не доставайся же ты никому". Знаешь эту фразу?
Сзади раздался грохот. Дверь кухни поддалась. В зал влетела Регина. Она была растрёпана, колготки порваны, в руке — монтировка. За ней вошёл какой-то мужик в кожаной куртке — тот самый "Вадим", про которого говорила Илона?
— Вот ты где, тварь, — Регина тяжело дышала. — Думала, выгнала меня? Думала, самая умная?
— Ты понимаешь, что это уголовщина? — я старалась говорить спокойно, но голос дрожал. — Здесь везде камеры.
— Камеры? — Регина захохотала. — Вадим, выключи рубильник!
Мужик исчез в коридоре. Через секунду свет погас. Зал погрузился в темноту, освещаемую только уличными фонарями через окна. Гудение холодильников стихло. Красные огоньки камер наблюдения погасли.
— Вот и всё, — голос Регины в темноте звучал зловеще. — Никаких камер. Никаких свидетелей.
Она чиркнула зажигалкой. Маленький огонёк осветил её лицо — искажённое злобой, постаревшее на десять лет за этот час.
— Подписывай, — она бросила на стол передо мной какой-то мятый лист. — Это договор купли-продажи. Ты продаёшь мне ресторан за десять тысяч рублей. Прямо сейчас.
— А если нет? — спросила я, косясь на канистру в руках Илоны.
— А если нет, — Регина кивнула дочери. — Илона, лей.
Илона открутила крышку. Запах бензина ударил в нос, перебивая запах духов и еды. Она плеснула жидкость на шторы. Потом на ковёр.
— Ты сумасшедшая, — прошептала я. — Ты же сама сядешь.
— Не сяду, — улыбнулась Регина. — Проводка старая. Замыкание. Несчастный случай. А ты... ну, ты, наверное, не успела выбраться. Жаль. Такая трагедия.
— Мам, может не надо её... того? — голос Илоны дрогнул. Одно дело — пугать, другое — сжигать заживо.
— Лей, я сказала! — рявкнула Регина. — Или ты хочешь завтра на улице оказаться? Кредиторы нас живьём сожрут! У нас нет выбора!
Илона зажмурилась и плеснула бензин в мою сторону. Жидкость попала мне на ботинки.
Регина подошла ближе, держа зажигалку перед собой.
— Подписывай, Лена. Я считаю до трёх. Раз.
Я смотрела на огонь. В голове было пусто. Никакого "вся жизнь перед глазами". Только глупая мысль: "Я так и не купила новые сапоги".
— Два.
Она не блефовала. Я видела это в её глазах. Страх перед кредиторами, перед потерей статуса был сильнее страха тюрьмы. Она была крысой, загнанной в угол.
— Три!
Она замахнулась, чтобы бросить зажигалку на пропитанный бензином ковёр.
В этот момент стеклянная витрина главного входа разлетелась вдребезги.
Звон стекла, крики, яркий свет фар, ударивший в глаза. В зал влетел, буксуя на паркете, чёрный джип. Бампер снёс стойку администратора, раскидывая столы как кегли.
Машина замерла в метре от Регины. Из салона выскочили люди в масках и с оружием.
— Всем лежать! Работает спецназ! Мордой в пол!
Регина выронила зажигалку. Та упала... на сухой участок пола. Не загорелась.
Охранники рухнули на колени, закрыв головы руками. Илона завизжала и бросила канистру.
Я стояла, прижавшись к стене, и не могла пошевелиться.
Из джипа вышел человек. Без маски. В дорогом пальто, несмотря на то, что это был, чёрт возьми, штурм.
Он подошёл к лежащей на полу Регине, брезгливо перешагнув через лужу бензина. Наклонился.
— Регина Васильевна, — сказал он голосом, который я слышала по телефону десять минут назад. — Я же просил вернуть долг. А вы тут костры жжёте. Нехорошо. Имущество портите. Моё имущество.
Он поднял глаза и посмотрел на меня.
— А вы, я так понимаю, Елена Андреевна? Новая владелица?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Очень приятно, — он улыбнулся, но глаза оставались холодными, как лёд. — Меня зовут Артур. И, кажется, вы унаследовали не только ресторан, но и долг вашей тётушки. Пятьдесят миллионов рублей. С процентами.
Он достал из кармана бумагу — копию той самой дарственной, что я показывала гостям.
— Откуда у вас это? — прохрипела я.
— У меня много друзей, — он аккуратно сложил листок. — Ну что, Елена Андреевна. Поздравляю с вступлением в наследство. Срок возврата долга — вчера. Чем платить будем?
Артур говорил тихо, почти ласково, но от этого голоса у меня мороз шёл по коже, несмотря на то, что в зале всё ещё пахло бензином и гарью. Он держал в руках копию дарственной, как официант держит меню.
— Пятьдесят миллионов, — повторил он. — Ваша тётя брала их на расширение бизнеса. На ремонт. На ту самую «Дольче Виту», которую вы, Елена Андреевна, так удачно отсудили.
Регина Васильевна, всё ещё лежащая на полу, подняла голову. Её лицо, перепачканное сажей и размазанной тушью, исказила гримаса безумной надежды.
— Вот именно! — взвизгнула она, тыча в меня пальцем. — Это её ресторан! Она теперь хозяйка! Пусть она и платит! Слышишь, Артур? Долг переходит с имуществом! Я тут ни при чём!
Илона, забившаяся в угол за опрокинутым столом, закивала, как болванчик:
— Да! Да! Мы банкроты, у нас ничего нет! Пусть Лена платит!
Я посмотрела на них. На этих двух женщин, которые ещё час назад были моей семьёй. Которые пили дорогое вино, носили брендовые шмотки и называли меня нищебродкой. Сейчас они готовы были скормить меня волкам, лишь бы спасти свои шкуры.
— Ты брала кредит, — сказала я, глядя на тётку. — Ты подписывала бумаги.
— Под залог здания! — рявкнула Регина. — А здание теперь твоё! Значит, и долг твой! Поздравляю, племянница! Ты не богачка, ты — должница!
Артур перевёл взгляд с неё на меня. Его люди в масках стояли неподвижно, как статуи, но стволы автоматов смотрели в пол. Это был не спецназ. Это была частная армия. И они не шутили.
— Регина права, — Артур вздохнул, пряча документ в карман кашемирового пальто. — Юридически, конечно, можно поспорить. Она заложила то, что ей не принадлежало. Это мошенничество. Статья сто пятьдесят девятая, часть четвёртая. До десяти лет, кажется?
Регина побледнела ещё сильнее.
— Но мне, честно говоря, плевать на статьи, — продолжил Артур. — Мне нужны мои деньги. Здание — это актив. Если вы, Елена Андреевна, хотите оставить его себе — вы должны закрыть долг. Если нет — я забираю здание.
— Забирайте, — быстро сказала Регина. — Забирайте всё! Только отпустите нас!
— Тебя? — Артур усмехнулся. — Нет, дорогая. Ты пыталась сжечь мой залог. Мои деньги. Ты думаешь, я это прощу?
Он кивнул своим людям. Двое бойцов шагнули к Регине и рывком подняли её с пола. Она завизжала, дрыгая ногами в порванных колготках.
— Не имеете права! Я позвоню...
— Кому? — Артур подошёл к ней вплотную. — Твоему "крышевателю" из прокуратуры? Так его посадили неделю назад. Ты новости не смотришь, Регина? Потому я и пришёл сегодня лично. Срок вышел.
Он повернулся ко мне.
— Елена Андреевна, у вас есть выбор. Здание стоит около семидесяти миллионов. Долг — пятьдесят. Вы можете продать его мне. Я закрою долг, а разницу... скажем, десять миллионов... отдам вам. За беспокойство.
— А ещё десять? — машинально спросила я. Голова кружилась. События неслись с такой скоростью, что я не успевала дышать.
— А ещё десять пойдут на ремонт того, что эти курицы успели разгромить, — он обвёл рукой зал. — И на моральный ущерб. Мой.
Десять миллионов.
Для меня, живущей на зарплату в тридцать тысяч, это была астрономическая сумма. Но цена... Цена была — отдать наследство отца бандиту.
Я посмотрела на Виктора Сергеевича. Старый прокурор всё это время стоял в тени колонны, молча наблюдая. Теперь он вышел на свет.
— Соглашайся, Лена, — тихо сказал он. — Это лучший выход. Регина заложила всё. Если ты пойдёшь в суд, процесс затянется на годы. Здание будет под арестом. Ты не сможешь им управлять, а налоги и коммуналку платить придётся. Ты разоришься через полгода.
Я перевела взгляд на Регину. Её держали под руки. Она больше не кричала. Она смотрела на меня с животным ужасом. Она понимала: если я соглашусь, она останется ни с чем. И с уголовным делом за мошенничество — ведь она заложила чужое имущество.
— Леночка... — прошептала она. — Родная... Не отдавай... Мы что-нибудь придумаем...
— Мы? — переспросила я. — Нет никакого "мы", тётя. "Мы" закончилось двадцать лет назад, когда ты выставила нас с мамой за дверь.
Я повернулась к Артуру.
— Я согласна.
— Лена! — взвизгнула Илона. — Ты не можешь! Это наше!
— Замолчи! — я впервые в жизни повысила голос на сестру. — Это никогда не было вашим. Вы украли это. Вы жили на ворованные деньги, ездили на ворованных машинах. Всё кончено.
Артур щёлкнул пальцами. Один из его людей достал из кейса папку с документами. Видимо, он ехал сюда готовым к любому раскладу.
— Подписывайте, — он протянул мне ручку. — Предварительный договор. Завтра оформим у нотариуса.
Рука дрожала, когда я ставила подпись. "Продавец: Елена Андреевна..."
Всё.
Наследие деда. Память отца. Всё это уходило чужому человеку за росчерк пера.
Но вместе с этим уходила грязь. Уходили долги. Уходила вечная война с роднёй.
— Отлично, — Артур спрятал договор. — А теперь... господа полицейские, можете войти.
Двери распахнулись снова. На этот раз вошли настоящие полицейские. Участковый, которого я видела пару раз в районе, и наряд ППС. Они выглядели растерянными, увидев бойцов Артура, но тот показал им какую-то корочку, и они успокоились.
— Забирайте, — Артур кивнул на Регину и Илону. — Попытка поджога, порча имущества, мошенничество в особо крупных. Заявление от новой владелицы... — он подмигнул мне, — ...уже пишется.
— Я ничего не делала! — заголосила Илона, когда на неё надевали наручники. — Это мама! Мама заставила!
— Дочь... — прохрипела Регина. Это было единственное слово, которое она смогла выдавить. Предательство дочери ударило её сильнее, чем потеря денег.
Я смотрела, как их уводят.
Регина Васильевна, королева жизни, в порванном платье, с размазанной тушью, с руками за спиной. Она обернулась на пороге. Наши взгляды встретились.
В её глазах не было раскаяния. Только обещание мести. Но теперь это было обещание беззубой змеи.
— Я пришлю вам задаток завтра, — сказал Артур, надевая перчатки. — И, Елена... Вы умная женщина. Не пытайтесь играть в игры, в которых не знаете правил. Удачи.
Он ушёл, забрав с собой своих людей и ощущение опасности.
Я осталась одна. В пустом, разгромленном зале, залитом пеной из огнетушителей (полицейские всё-таки "поработали").
В кармане лежала копия дарственной. Бумажка, ради которой я рискнула всем.
Я вышла на улицу. Дождь кончился. Воздух был холодным и чистым.
Прошло полгода.
Я сидела в маленькой кофейне на окраине города. Передо мной дымилась чашка капучино и лежал договор купли-продажи.
Однокомнатная квартира. Тридцать два квадратных метра. Зато своя. Без ипотеки. Без долгов.
Десять миллионов от Артура разлетелись быстро. Половину я отдала маме — ей нужна была операция на суставах, которую мы откладывали годами. Часть ушла на адвокатов — Регина пыталась судиться из СИЗО, доказывая, что я подделала дарственную. Деньги тают, когда ты защищаешься от безумцев.
Остатка хватило ровно на эту «однушку» и ремонт.
— Ваш счёт, — официантка положила чек на стол.
Я расплатилась и вышла на улицу.
Ветер швырял жёлтые листья под ноги.
Я не стала богатой. Я не открыла свой бизнес. Я по-прежнему работаю в архиве, перебираю пыльные бумаги. Коллеги говорят, что я стала жёстче. Что я больше не улыбаюсь, когда на меня вешают чужую работу. Может быть.
Регине дали четыре года. Общего режима. Виктор Сергеевич сказал, что Артур «посодействовал», чтобы срок был реальным. Илона отделалась условным — свалила всё на мать и пошла на сделку со следствием. Теперь она работает продавщицей в ларьке с шаурмой — я видела её однажды. Она сделала вид, что не узнала меня.
А ресторан...
Вчера я проезжала мимо. Вывеску «Дольче Вита» сняли. Теперь там висит огромный баннер: «СКОРО ОТКРЫТИЕ. СУПЕРМАРКЕТ ЭКОНОМ-КЛАССА».
Я остановилась на светофоре и посмотрела на это здание.
Могла ли я оставить его себе? Нет. Оно сожрало бы меня. Долги, бандиты, суды, проверки... Я не бизнес-леди. Я обычная женщина, которая просто хотела справедливости.
Я получила её.
Но цена оказалась высокой.
Я потеряла иллюзии. Я потеряла веру в родную кровь. Я знаю теперь, что сестра может предать мать ради свободы, а тётка может сжечь племянницу ради денег.
Я достала телефон. На заставке — фото папы. Он улыбался, щурясь от солнца.
«Прости, пап, — подумала я. — Я не сохранила твоё наследство. Но я сохранила себя».
Телефон звякнул. Сообщение с незнакомого номера.
«Ты думаешь, это конец? Я выйду. Жди».
Я удалила сообщение и заблокировала номер.
Пусть пишет. Пусть угрожает.
У меня теперь есть то, чего не отнять ни судом, ни огнём.
Я больше не боюсь.
Я поправила воротник пальто и шагнула в осень. Нищая? Возможно. Зато свободная.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
