Белка появилась в начале сентября - просто сидела у седьмого перрона, будто ждала кого-то.
Сентябрь в тот год выдался тёплым. Бабье лето затянулось, и по утрам над автовокзалом висела лёгкая дымка - пахло прелой листвой и дизельным выхлопом. Водители выходили покурить в одних рубашках, пассажиры не торопились в здание вокзала, стояли на перронах, подставляя лица солнцу.
А собака сидела у крайнего перрона - там, где останавливались пригородные автобусы - и смотрела на дорогу.
Первым её заметил Лёша - молодой водитель, недавно пришёл в парк. Ему было двадцать восемь, он носил яркие кроссовки и вечно торчал в телефоне между рейсами.
– Гляди, Степаныч, – он кивнул в сторону перрона, – опять сидит. Третий день уже.
Фёдор оторвался от путевого листа, скользнул взглядом по собаке. Обычная дворняга - среднего размера, светлая, с рыжеватыми подпалинами на боках и ушах. Поджарая, даже худая. Один глаз чуть прищурен, будто от старой травмы.
– Прибилась, – буркнул он и вернулся к бумагам. – Покормят, уйдёт.
Лёша хмыкнул и уткнулся обратно в телефон.
Но собака не ушла.
***
К концу сентября её знал уже весь вокзал.
Кассирша Люба, полная женщина с добрым лицом, первая начала выносить ей остатки обеда - котлету из столовой, хлеб, иногда кусок варёной курицы. Собака подходила, нюхала, съедала немного и возвращалась на своё место. Будто еда её не особо интересовала.
– Странная какая-то, – говорила Люба. – Другие бездомные налетают, аж давятся. А эта...
Водители тоже подкидывали - колбасу из бутербродов, печенье, сосиски. Охранник Михалыч, грузный мужик с вечно недовольным лицом, поначалу ворчал, что собакам тут не место. Но через неделю сам притащил откуда-то миску - алюминиевую, мятую, с отбитой эмалью.
– Временно, – буркнул он, когда Люба подняла брови. – Пока не пристроят куда.
Кличку ей дал Лёша.
– Белка, – сказал он однажды, разглядывая собаку. – Светлая вся. Пусть будет Белка.
Имя прижилось. Белка, Белочка, «а где наша Белка?» - так её теперь звали все на вокзале.
А она сидела у седьмого перрона и смотрела на дорогу. Каждый день. С утра до ночи.
***
Фёдор наблюдал за ней между рейсами.
Сам не понимал, зачем. Выходил покурить, садился на лавку у диспетчерской - оттуда хорошо видно седьмой перрон - и смотрел. Белка лежала, положив морду на лапы. Уши чуть приподняты, взгляд направлен на въезд, откуда появлялись автобусы.
Иногда она поднимала голову, когда подъезжал очередной рейс. Смотрела на двери. Потом опускала морду обратно на лапы.
«Чего ты тут торчишь?» - думал Фёдор. И ловил себя на том, что этот вопрос он мог бы задать и себе.
Тридцать лет за рулём. Маршруты, графики, путевые листы. Жена Надя умерла пять лет назад - рак, быстро сгорела, за полгода. Дети разъехались ещё раньше - дочка в столице, сын на севере, вахтами. Звонят редко, на праздники. Он и привык вроде. Пустая квартира, работа, снова пустая квартира. Телевизор бубнит в углу, чтобы не так тихо.
Пятьдесят восемь лет. Большие руки в мозолях, сутулые плечи, старая кожаная куртка, которую Надя ругала - «выброси ты эту рвань, Федя». Не выбросил. Теперь уже и не выбросит.
Он смотрел на собаку, собака смотрела на дорогу. Оба чего-то ждали.
***
В конце сентября похолодало.
Бабье лето кончилось в одну ночь - налетел ветер с севера, притащил тяжёлые тучи, и утром город проснулся другим. Лужи подёргивались ледком, пассажиры кутались в куртки, спешили в здание вокзала.
А Белка всё сидела у седьмого перрона.
В тот вечер Фёдор задержался после смены - автобус из области опоздал на сорок минут, ждал сменщика. Было уже темно, фонари горели через один - половину так и не починили после лета. Вокзал опустел, только в окне диспетчерской желтел свет.
Он вышел покурить и увидел Белку.
Она сидела на том же месте, мокрая - моросило с обеда. Шерсть потемнела от воды, прилипла к худым бокам. Но собака не двигалась. Смотрела на дорогу.
Фёдор затянулся, выпустил дым. Постоял. Потом, сам не зная зачем, пошёл к ней.
Белка подняла голову, когда он приблизился. Не завиляла хвостом, не отодвинулась - просто посмотрела. Глаза у неё были усталые. Человеческие какие-то.
– Ты чего тут торчишь, дура? – спросил Фёдор негромко. Голос прозвучал грубо, но он не умел по-другому. – Замёрзнешь ведь. Ночь холодная.
Белка моргнула. Прищуренный глаз - левый - дёрнулся. Старая травма, видно сразу. Кто-то её когда-то обидел. Или жизнь обидела.
Собака отвернулась и снова уставилась на дорогу. Туда, откуда приходили автобусы.
Фёдор постоял ещё минуту. Докурил сигарету, затоптал окурок.
– Дура, – повторил он тихо. Но не зло.
Домой шёл пешком - три остановки, привык. На душе было муторно. Пустая квартира встретила тишиной и запахом застоявшегося воздуха. Он включил телевизор, не глядя ткнул в какой-то канал. Поставил чайник.
И всё думал о собаке под дождём.
***
В октябре о Белке заговорила Зинаида.
Зинаида работала диспетчером уже тридцать лет - пришла молодой девчонкой, да так и осталась. Теперь ей было шестьдесят два, она носила очки на цепочке и знала про вокзал всё. Какой водитель выпивает после смены, какая кассирша недосдаёт сдачу, у кого из пассажиров какие истории. Зинаида сидела в своей будке, как паук в центре паутины, и от неё не ускользало ничего.
К Фёдору она относилась по-матерински - хотя была всего на четыре года старше. Знала про Надю, про детей. Иногда совала ему пирожки из дома.
– Ты замечал, Федя, – сказала она, когда он заглянул за путевым листом, – она ведь не ко всем автобусам выходит.
– Кто?
– Белка твоя.
– С чего это она моя? – Фёдор нахмурился.
Зинаида только усмехнулась, поправила очки.
– Ты к ней уже три недели ходишь. Думаешь, я не вижу?
Фёдор промолчал. Спорить с Зинаидой - дело гиблое.
– Так вот, – продолжила она, – я две недели наблюдаю. Она выходит только к пригородным. И то не ко всем. Только к тем, которые из района идут. Из Берёзовки, из Калиновки, оттуда.
– В смысле?
– В прямом. – Зинаида сняла очки, потёрла переносицу. – Городские маршруты, междугородние - хоть бы ухом повела. А как пригородный с того направления подъезжает - встаёт и идёт к дверям. Стоит, пока люди выходят. Смотрит. И возвращается на место.
Фёдор молчал. В голове что-то щёлкнуло, будто кусочек мозаики встал на место. Но картина пока не складывалась.
– Она кого-то ждёт, может, – сказала Зинаида тихо. – Кто ездил этим маршрутом.
***
Вечером, после рейса, Фёдор остался понаблюдать.
Сел на свою лавку у диспетчерской, закурил. Белка лежала у седьмого перрона - уже привычная, будто часть пейзажа.
Подошёл автобус из области - синий, с надписью «Экспресс». Белка даже головы не подняла.
Следом подъехал городской, маршрут двенадцать. Остановился, выпустил пассажиров. Белка лежала неподвижно.
Фёдор ждал. Курил уже третью сигарету, пальцы замёрзли - октябрь, вечер.
Через полчаса со стороны въезда показался старый ПАЗик. Обшарпанный, с мутными стёклами. На боку табличка: «Берёзовка - Автовокзал».
Белка поднялась.
Она встала, отряхнулась - медленно, будто через силу - и пошла к перрону. Не побежала, нет. Шла спокойно, но целенаправленно. Подошла к дверям автобуса и замерла.
Двери открылись. Вышла женщина с сумками. За ней мужчина в ватнике. Молодая пара с ребёнком. Пожилой дед с палкой.
Белка смотрела на каждого. Внимательно, напряжённо. Один глаз прищурен, второй - широко открыт.
Женщина наклонилась, хотела погладить.
– Ой, собачка! Хорошая какая...
Белка отстранилась. Не грубо, но отчётливо. Отошла на шаг.
Автобус опустел. Двери закрылись. ПАЗик покатил на стоянку.
Белка постояла ещё секунду, глядя вслед. Потом развернулась и побрела обратно на своё место. Легла, положила морду на лапы.
«Ждёт кого-то», - понял Фёдор окончательно. И от этого понимания стало не легче, а тяжелее.
***
В середине октября начались проблемы.
Михалыч, охранник, подошёл к Фёдору во время перекура. Лицо хмурое, глаза бегают.
– Слышь, Степаныч. Тут такое дело...
– Чего?
– С собакой этой. Белкой. – Михалыч потёр затылок. – Начальство наехало. Говорят, жалобы от пассажиров. Типа, бродячая собака, антисанитария, то-сё. Грозятся отлов вызвать.
Фёдор медленно повернулся к нему.
– Какие жалобы? От кого?
– Да откуда я знаю! – воскликнул Михалыч. – Мне сказали - передай водителям, чтоб не подкармливали. А то, мол, приманивают заразу на территорию.
Фёдор молчал. Смотрел на Михалыча. Тот не выдержал взгляда, отвёл глаза.
– Я чего, я ничего. Я сам ей миску притащил, помнишь? Но начальство...
– Начальство, – повторил Фёдор. Голос был спокойный, но что-то в нём заставило Михалыча попятиться. – Пусть начальство сюда придёт и мне скажет. В глаза. Про жалобы и заразу.
Михалыч открыл рот, закрыл. Потоптался.
– Ладно, Степаныч. Я просто... передал, что велели.
Он ушёл. Фёдор докурил сигарету, раздавил окурок каблуком. Руки чуть подрагивали - то ли от холода, то ли от злости.
«Отлов», – думал он. «Вызовут отлов. Увезут её в приют, а оттуда... Знаем мы эти приюты».
Он посмотрел на Белку. Она лежала на своём месте, смотрела на дорогу. Не знала, что её жизнь только что повисла на волоске.
***
В субботу Фёдор пришёл на вокзал с большой сумкой.
Выходной был, но он всё равно пришёл. В сумке лежали: старый деревянный ящик из-под инструментов, одеяло и кусок брезента.
Одеяло было то самое - синее, шерстяное, с вытертыми углами. Надя ещё при жизни хотела его выбросить. «Старьё, – говорила, – молью побито, выкинь ты его, Федя». Он не выкинул. Так и лежало в шкафу пять лет.
Теперь пригодилось.
Фёдор нашёл место у седьмого перрона - в углу, под козырьком, где не так дуло. Поставил ящик, выстелил изнутри одеялом, накрыл сверху брезентом от дождя.
Белка наблюдала за ним с расстояния. Голова чуть наклонена, уши приподняты.
– Иди сюда, – позвал Фёдор. Голос получился грубым, как обычно. – Ну, чего стоишь?
Собака подошла. Обнюхала ящик - долго, тщательно. Сунула нос внутрь.
И залезла.
Свернулась калачиком, положила морду на край. Посмотрела на Фёдора снизу вверх.
И вильнула хвостом.
Чуть-чуть. Самым кончиком.
Фёдор стоял и смотрел на неё. Горло вдруг перехватило - так бывало, когда вспоминал Надю. Или когда дети звонили на Новый год.
– Дура ты, – сказал он севшим голосом. – Замёрзла бы тут.
Белка вздохнула - по-собачьи, глубоко, всем телом. Закрыла глаза.
Фёдор постоял ещё минуту. Потом развернулся и пошёл домой.
На душе было... странно. Не тяжело, как обычно. Просто странно.
***
Ноябрь выдался холодным.
Ещё не зима, но уже не осень. Серое небо, низкие тучи, колючий ветер. По утрам иней на траве, лужи схватываются ледком. Пассажиры бежали от автобусов к зданию вокзала, не оглядываясь по сторонам.
А Белка всё сидела у седьмого перрона. Теперь - в своём укрытии.
Фёдор приходил каждый день, даже в выходные. Приносил еду - не объедки из столовой, а нормальную: варёную курицу, кашу с мясом. Менял воду в миске, чтобы не замерзала. Проверял одеяло - не отсырело ли.
Белка его узнавала. Поднимала голову, когда он подходил. Иногда виляла хвостом - уже не кончиком, а по-настоящему. Позволяла гладить себя по голове.
Но с перрона не уходила.
Всякий раз, когда подъезжал пригородный автобус из Берёзовки или Калиновки, она выбиралась из ящика и шла к дверям. Стояла, смотрела на выходящих пассажиров. Возвращалась.
«Кого ты ждёшь?» - думал Фёдор. «Кто тебя бросил?»
Но Белка не могла ответить. Только смотрела на дорогу своими усталыми человеческими глазами.
***
В конце ноября выпал первый снег.
Лёгкий, несерьёзный - пушистые хлопья, которые таяли, едва коснувшись земли. Но все понимали: это только начало. Скоро настоящие холода, настоящий снег. Зима.
Фёдор сидел у Зинаиды в диспетчерской, грел руки о кружку с чаем. За окном темнело - ноябрь, в пять уже сумерки. Белка лежала в своём ящике, виднелся светлый бок.
Дверь распахнулась.
Лёша влетел в диспетчерскую с таким лицом, будто увидел призрака. Куртка нараспашку, шапку где-то потерял, волосы мокрые от снега.
– Нашёл! – выпалил он. – Кажется, я знаю, почему она здесь сидит.
Как думаете, кого ждет Белка?
Ставьте лайк 💖 этой главе и переходите к следующей: