– Удали этот номер, – Кристина протянула руку. Ладонь раскрыта, пальцы с бордовым маникюром чуть подрагивают. Не от страха. От злости.
Я держал телефон. На экране – входящий от мамы. Она звонила в воскресенье, как всегда. Раз в неделю, ровно в десять утра. Семь гудков. Я не успел взять трубку – Кристина оказалась быстрее.
– Удали. Сейчас.
Семь лет в браке. Пять из них – война за право поговорить с собственной матерью. Я не преувеличиваю. Именно война – с ультиматумами, слезами и хлопаньем дверей.
Всё началось не сразу. Первые два года Кристина ещё терпела. Мама приезжала к нам, привозила пироги, возилась на кухне. Кристина улыбалась, но уже тогда после каждого визита говорила одно и то же:
– Она меня контролирует. Она лезет в нашу жизнь.
Мама не лезла. Мама мыла посуду после ужина и спрашивала, не надо ли чего постирать. Ей было пятьдесят девять тогда, отца не стало за два года до нашей свадьбы, и она просто хотела быть нужной. Хоть кому-то.
Но Кристина видела в каждом мамином жесте вторжение. Пирог – «она считает, что я не умею готовить». Постиранное полотенце – «она намекает, что у нас грязно». Звонок в воскресенье – «она проверяет, дома ли ты».
Я пытался объяснять. Сначала мягко, потом настойчивее. Бесполезно. Кристина слышала только себя.
За первые пять лет брака мама была в нашей квартире четыре раза. Четыре раза за пять лет – и каждый заканчивался скандалом после её отъезда. Тихим, вязким скандалом, когда Кристина ложилась на диван, отворачивалась к стене и молчала по два дня. А потом говорила:
– Выбирай. Я или она.
Я выбирал тишину. Каждый раз – тишину.
Мама жила в сорока семи километрах от нас. Сорок семь километров – и ни одного визита без последствий. Она перестала приезжать сама. Я звонил ей с рабочего – Кристина не знала номер. Звонил из машины по дороге домой. Иногда – из туалета в торговом центре, пока жена примеряла платья.
Мне было тридцать три, когда я начал прятаться от жены, чтобы поговорить с мамой. Тридцать три года – и я прячусь в кабинке туалета, шепчу в трубку: «Мам, у меня всё хорошо. Нет, приехать пока не могу. Скоро, мам. Скоро».
Скоро не наступало.
А в то воскресенье Кристина увидела входящий. «Мама» – высветилось на экране. Я не успел перехватить.
– Я же просила убрать этот номер.
– Это моя мать, Кристина.
– Это женщина, которая разрушает наш брак.
Я промолчал. Она взяла мой телефон. Нашла контакт. Удалила. Потом посмотрела на меня – глаза сухие, подбородок вперёд.
– Так будет лучше. Для нас обоих.
Я стоял на кухне, смотрел на пустой экран и чувствовал, как немеют пальцы. Не от холода. От бессилия.
Вечером купил вторую сим-карту. Записал мамин номер на бумажку, спрятал в бардачок машины. Позвонил с парковки возле дома.
– Мам, это я. Новый номер. Запиши.
– Дима, что случилось?
– Ничего, мам. Просто так удобнее.
Она не стала спрашивать. Мама вообще никогда не спрашивала лишнего. Но я слышал в её голосе то, от чего сжималось в груди. Она всё понимала.
Я не знал тогда, что этим тайным номером начну целую параллельную жизнь.
Через три месяца после истории с удалённым номером Кристина нашла открытку.
Мама передала её через мою коллегу Свету – они случайно пересеклись в поликлинике. Открытка была простая, из тех, что продают в газетных киосках. Внутри мамин почерк – круглый, аккуратный, с завитушками на буквах «д» и «у»:
«Сыночек, с днём рождения. Здоровья тебе. Люблю. Мама».
Я спрятал её во внутренний карман куртки. Но куртку нужно было отнести в химчистку. И Кристина полезла проверить карманы.
Я услышал звук из прихожей. Не крик. Хуже. Методичный треск рвущегося картона.
Когда я вышел, открытка лежала на полу – четыре неровных куска. Кристина стояла над ними.
– Что это? – спросила она. Спокойно. Слишком спокойно.
– Открытка от мамы. На день рождения.
– Ты же обещал.
Я не обещал. Я молчал – а она принимала молчание за согласие. Пять лет она так делала. Молчишь – значит, подчиняешься. Молчишь – значит, признаёшь, что она права.
– Кристина, она моя мать. Ей шестьдесят четыре года. Она одна.
– А я? Я тоже одна! С мужем, который тащит в дом чужих людей!
Чужих людей. Она назвала мою мать чужим человеком.
Я присел, собрал обрывки открытки. Сложил в карман рубашки. Кристина смотрела на меня, как на предателя.
– Поклянись, что больше не будешь с ней общаться.
– Нет.
Она замерла. Я впервые за пять лет сказал ей «нет» по этому вопросу. Коротко. Без объяснений.
– Нет?
– Нет, Кристина. Не поклянусь.
Она ушла в спальню. Закрыла дверь. Два дня молчания – как по расписанию.
А я в эти два дня сделал то, до чего не додумывался раньше. Посмотрел на календарь. Суббота. Маникюр у Кристины – каждую субботу, с двух до четырёх. Два часа. Салон на другом конце города, ехать минут сорок в одну сторону. Значит, от выхода из дома до возвращения – три часа минимум.
Я позвонил маме.
– Мам, в субботу можешь приехать? К двум часам.
– Дима, а Кристина?
– Её не будет. Приезжай, мам.
Пауза. Я слышал, как она дышит в трубку. Потом тихо:
– Я испеку шарлотку.
И мама приехала. Каждую субботу – ровно к двум. Я встречал её у подъезда, помогал подняться на четвёртый этаж. Она приносила с собой контейнер с едой – котлеты, или блины, или пирожки с капустой. И банку варенья – вишнёвого, с косточками, как я любил в детстве. На каждой банке бумажная наклейка: «Для Димы».
Мы сидели на кухне. Мама накрывала стол, как будто это был праздник. Салфетки, тарелки, чашки – всё по-человечески. Она рассказывала про соседку Зою Ивановну, про то, что крыша в подъезде опять протекла, про кота, который повадился ходить к ней на балкон.
Я слушал и думал: пять лет. Пять лет я не сидел вот так – с мамой, за столом, с чаем и шарлоткой. Пять дней рождения она праздновала без сына. Пять Новых годов – одна, перед телевизором, с бокалом шампанского на одного.
А в это время я с Кристиной ехал к её родителям. Каждый Новый год. Каждый день рождения Кристины, её мамы, её папы, её сестры. Ни одного пропуска. Тридцать два семейных праздника за пять лет – у её родни. И ноль – у моей матери.
Мама уезжала за полчаса до возвращения Кристины. Я мыл посуду, проветривал кухню, убирал с холодильника магнит, который мама привезла из санатория. Прятал варенье в дальний шкаф за крупами.
Однажды мама уехала, а я не успел убрать ноутбук. Я стал звонить ей по видеосвязи – чтобы она видела квартиру, кухню, чтобы чувствовала себя ближе. Ноутбук стоял на кухонном столе, открытый, и мама смотрела на меня с экрана, пока я мыл за ней чашки.
Кристина в тот раз вернулась вовремя – в четыре тридцать. Ноутбук я уже закрыл. Но привычка осталась.
Мама приезжала. Каждую субботу. Пока Кристина красила ногти.
Это случилось на восьмой неделе маминых визитов. Суббота. Кристина уехала на маникюр. Мама приехала, мы пили чай. Я включил видеосвязь на ноутбуке – мы с мамой так делали, когда она уезжала раньше: она звонила из такси, я махал ей с кухни.
Но в тот день мама ещё не уехала. Она сидела за столом, ела шарлотку. А я пошёл в ванную – руки помыть. И услышал, как хлопнула входная дверь.
Не мамина сумка. Не мамины шаги. Каблуки. Острые, цокающие.
Кристина.
Она вернулась на час раньше. Потом я узнал – мастер заболела, приём отменили.
Я замер в ванной. Слышал, как она прошла в прихожую. Как бросила ключи на полку. Как шаги пошли на кухню.
И тишина.
Я вышел. Кристина стояла в дверном проёме кухни. Спиной ко мне. Смотрела на стол – две чашки, два блюдца, шарлотка. И мама – в фартуке, с полотенцем на плече, – застыла у раковины.
Ноутбук стоял открытый. Видеосвязь работала. На экране – пустая мамина кухня в её квартире, куда она звонила перед выходом из дома и забыла отключить.
– Это что? – голос Кристины был ровным. Ледяным.
Мама поставила чашку. Руки у неё ходили ходуном.
– Кристина, я просто приехала к сыну. На чай.
– Я знаю, что вы делаете. Каждую субботу. Думаете, я не замечаю?
Она не замечала. До этой минуты – не замечала. Но сказала так, будто знала всегда. Кристина умела это – бить наверняка, даже вслепую.
Мама стала снимать фартук. Пальцы не слушались, завязки путались. Я видел, как она сжала губы – чтобы не заплакать при невестке.
– Я уже ухожу, – мама сложила фартук на стул. – Дима, проводишь?
Но Кристина перекрыла дверной проём.
– Нет. Сначала мы поговорим. Все втроём.
А потом случилось то, чего не должно было случиться. Но случилось – потому что я месяц назад совершил ошибку. Или не ошибку. До сих пор не знаю.
Месяц назад, на шестой неделе маминых визитов, я забыл выключить видеосвязь. Мама уехала, ноутбук остался на столе, камера работала, звук шёл. Кристина вернулась с маникюра, не заметила, что ноутбук открыт. Позвонила подруге Лене.
Я был в комнате. Слышал каждое слово. И – самое главное – мамин ноутбук тоже слышал. Видеосвязь не прервалась. Мама была дома, у экрана.
Она слышала всё.
«Его мамаша – клещ, от которого не избавишься. Присосалась и тянет. Я семь лет с этим живу. Если бы могла – вычеркнула бы её из его жизни совсем. Она же деревня, Лен. Ей сколько ни объясняй – не понимает, что мы отдельная семья. Со своим вареньем лезет, со своими пирожками. Тошнит уже».
Мама слышала. Я узнал только вечером – позвонил ей, а она плакала. Не навзрыд, а тихо, с присвистом, как плачут пожилые люди, которые стесняются своих слёз.
– Мам, что случилось?
– Ничего, Дима. Ничего. Спокойной ночи.
Я перезвонил трижды. На четвёртый раз она рассказала. Про «клеща». Про «деревню». Про «тошнит».
У меня потемнело в глазах. Буквально – по краям поплыли чёрные пятна, как перед обмороком.
Я записал тот разговор. Ноутбук сохранил запись – видеосвязь пишет автоматически, если не выключить. Я скинул файл на флешку. Спрятал в бардачок, рядом с бумажкой, на которой был мамин номер.
Не знал, зачем мне эта запись. Но чувствовал – пригодится.
И вот Кристина стояла в дверном проёме кухни, мама за столом, а я – между ними. Как все пять лет. Между.
– Поговорим, – сказала Кристина. – Ты водил её сюда за моей спиной. Каждую субботу. Пока я на маникюре. Сколько это длится?
– Два месяца, – ответил я.
– Два месяца ты мне врал.
– А ты пять лет запрещала мне видеть мать.
Кристина повернулась ко мне. Глаза узкие. Подбородок вперёд – как всегда, когда она готова воевать.
– Я не запрещала. Я просила. Ради нашей семьи.
– Ты удалила её номер из моего телефона. Ты порвала её открытку. Четыре визита за семь лет – и каждый заканчивался двумя днями молчанки. Это не просьба, Кристина. Это шантаж.
Мама встала.
– Дима, не надо. Я поеду.
– Сядь, мам. Пожалуйста.
Мама села. Кристина скрестила руки на груди.
– Выбирай, – сказала она. Те самые слова. Пятый раз за пять лет. – Я или она. Прямо сейчас.
Я посмотрел на маму. Седая прядь выбилась из-за уха. Руки на коленях – натруженные, с набухшими венами. Она смотрела в стол, чтобы не смотреть на невестку.
Потом посмотрел на Кристину. Идеальные ногти – сегодня мятного цвета, не успела сменить. Острый подбородок. Сжатые губы.
Пять лет я выбирал тишину. Пять лет – молчание вместо ответа. Тридцать скандалов. Четыре визита. Ноль праздников с мамой. Один разорванный день рождения.
– Подожди, – сказал я. Пошёл к входной двери, вышел на лестничную клетку. Из куртки достал флешку. Вернулся.
Кристина стояла на том же месте. Мама – на том же стуле.
Я вставил флешку в ноутбук. Открыл файл. Нажал «воспроизвести».
Кристинин голос заполнил кухню: «Его мамаша – клещ, от которого не избавишься. Присосалась и тянет».
Кристина дёрнулась. Я видел, как побелели костяшки её пальцев.
«Она же деревня, Лен. Со своим вареньем лезет, со своими пирожками. Тошнит уже».
Я нажал паузу. Тишина.
Мама сидела не шевелясь. Она уже слышала это. Месяц назад, через видеосвязь. Но услышать снова, вот так, в этой кухне, где она каждую субботу раскладывала салфетки и резала шарлотку, – это было другое.
– Откуда это? – Кристина хрипела. – Ты записывал меня?
– Видеосвязь сохраняет записи. Ты не знала.
– Ты подслушивал!
– Нет. Ты говорила. Вслух. На кухне, где за час до этого сидела моя мать. И мама слышала. Через ноутбук. Каждое слово.
Кристина перевела взгляд на свекровь. Мама не подняла голову.
– Она подслушивала?
– Она пила чай у себя дома. Связь не отключилась. А ты позвонила Лене и стала рассказывать, что моя мать – клещ и деревня. И что тебя от неё тошнит.
Я закрыл ноутбук. Посмотрел на жену.
– Ты спрашиваешь, кого я выбираю. Спрашиваешь пятый раз за пять лет. Отвечаю. Я выбираю маму. Собирай вещи.
Кристина открыла рот. Закрыла. Пальцы мятного цвета вцепились в дверной косяк.
– Ты не можешь.
– Могу. Квартира моя. Куплена до брака. Я тебя не выгоняю на улицу – едь к родителям, к подруге, куда хочешь. Но сюда мама будет приезжать, когда захочет. И открытки рвать больше некому.
Мама подняла голову. Я увидел её глаза – мокрые, красные, но не испуганные. Другие. Что-то в них было, чего раньше не замечал. Может, облегчение. А может – боль за меня, за то, что я только что разломал свой брак на куски.
Кристина молчала секунд пятнадцать. Потом развернулась и ушла в спальню. Я слышал, как она достаёт чемодан с антресолей. Как хлопают дверцы шкафа. Как падают вешалки.
Мама встала.
– Дима, не надо было так. Ради меня – не надо.
– Не ради тебя, мам. Ради себя.
Она заплакала. Не тихо, как месяц назад по телефону. В голос, уткнувшись мне в плечо. Маленькая, сухая, лёгкая – как птица, которую пять лет не выпускали из клетки.
Я стоял на кухне, обнимал маму и слушал, как в спальне Кристина заталкивает платья в чемодан.
На столе остывал чай. Два блюдца, две чашки, шарлотка. И банка варенья на полке – «Для Димы» – стояла открыто, не спрятанная за крупами. Впервые за два месяца.
Кристина вышла через двадцать минут. Чемодан на колёсиках, сумка через плечо. Посмотрела на нас – мы по-прежнему стояли на кухне.
– Ты пожалеешь, – сказала она. И ушла.
Дверь закрылась. Щелчок замка.
Мама отстранилась. Вытерла глаза полотенцем, тем самым, которое всегда вешала на плечо, когда мыла посуду.
– Сынок, может, позвони ей? Она жена всё-таки.
– Мам, не сейчас.
Я сел за стол. Шарлотка на тарелке. Варенье в банке. Мамины руки на скатерти. Тихо. Очень тихо. Я впервые за пять лет сидел с мамой в собственной квартире и не считал минуты до возвращения жены.
Вечером мама уехала. Я помыл посуду. Не проветривал кухню. Не прятал варенье. Не убирал магнит с холодильника.
Сел на кухне один. Было тихо, но не так, как раньше, когда Кристина молчала по два дня. Другая тишина. Без давления. Без ожидания взрыва.
Но я поймал себя на том, что кручу в руках обрывок открытки. Тот самый, который носил в кармане рубашки. Почерк мамы – «Люблю. Мама». И рядом – пустой стул, где час назад сидела Кристина.
Прошло полтора месяца. Кристина живёт у подруги. Подала на развод. Рассказывает всем, что я «маменькин сынок», что «выбрал старуху вместо семьи», что «записывал её как шпион».
Мама приезжает каждую субботу. И в среду. И иногда во вторник – если варенье свежее.
Банка стоит на полке открыто. «Для Димы». Рядом – магнит из санатория, который больше не нужно прятать.
Но я ловлю себя на мысли – каждый раз, когда мою мамину чашку. Запись. Флешка. Кристинин голос на всю кухню – при маме, которая и так уже слышала те слова. Зачем я включил её снова? Чтобы доказать? Кому? Маме, которая и так знала? Кристине, которая и так не стала бы каяться? Или себе – чтобы хватило злости сказать «собирай вещи»?
Не знаю.
Знаю одно – мама больше не плачет в трубку. И мне не нужно прятаться в туалете торгового центра, чтобы сказать ей «люблю».
Перегнул я тогда с записью? Или Кристина сама довела до крайности – и получила то, что заслужила? А вы бы как поступили на моём месте – терпели бы дальше?