– Пересолила, – сказал Игорь и оттолкнул тарелку.
Тарелка проехала по клеёнке, ткнулась в хлебницу. Суп плеснул через край. Я варила его два часа – говяжий, с перловкой, как он любит.
Восемь лет мы женаты. Дочке Варе – семь. А бьёт он меня шесть. Не с самого начала – первые два года было нормально. Ну, как нормально. Покрикивал, мог дверью хлопнуть. Но руки не поднимал.
Первый раз случилось, когда Варе было полтора. Я задержалась у подруги на час, не предупредила. Пришла домой – он тёмный, тихий. Сел на кухне, ждал. И когда я стала объяснять – ударил ладонью. По щеке. Не сильно. Но звук был такой, что Варя в кроватке проснулась и заплакала.
Потом он извинялся. Стоял на коленях, плакал, целовал мне руки. Я простила. Конечно, простила. Куда мне – с полуторагодовалым ребёнком, без работы, без денег.
С тех пор – раз пятнадцать за шесть лет. Не меньше. Я перестала считать после десятого. Не каждый месяц, нет. Иногда проходило по три-четыре месяца тишины. Я расслаблялась. Думала – всё, прошло. А потом – выпьет с мужиками, вернётся поздно, и повод находился. Рубашка не поглажена. Ужин холодный. Посмотрела «не так». Тональник у меня кончался быстрее шампуня.
Свекровь знала. С самого начала. Я позвонила ей после третьего раза – губа распухла, скрывать не получалось. Думала, мать поговорит с сыном. Хоть мать.
Зинаида Петровна приехала. Посмотрела на мою губу. Достала из сумки мазь – «вот, арника, хорошо рассасывает». И сказала:
– Ленка, ну ты тоже не провоцируй. Мужик пришёл уставший, а ты лезешь со своим. Бог терпел и нам велел.
Крестик у неё на шее – большой, серебряный, поверх кофты. Она его постоянно трогала, когда говорила. Будто Бог подтверждал каждое её слово.
Я не ответила тогда. Помазала губу арникой. Зинаида попила чай и уехала.
С тех пор – каждый раз. Стоило мне пожаловаться, стоило позвонить, стоило приехать к ней с синяком на руке – одно и то же:
– Бог терпел и нам велел. Семью надо сохранять.
Я и сохраняла. Восемь лет.
Но суп я не пересолила. Я знала. Пробовала трижды, пока варила.
– Нормальный суп, – сказала я.
Игорь поднял глаза. Он не привык, что я спорю. Обычно – «прости, сейчас переделаю». А тут – «нормальный суп». Три слова.
– Чего?
– Суп нормальный. Я пробовала.
Он встал. Стул отъехал назад и ударился о стену. Я знала этот жест. Руки сжались сами – пальцы вцепились в край стола.
Но он не ударил. Не в этот раз. Просто стоял, смотрел сверху вниз. Тяжёлый, красный – после смены, после двух банок пива по дороге домой.
– Зазналась, – сказал он. – Работать начала, и зазналась.
Я молча встала и ушла из кухни. Закрылась в ванной. Села на край ванны. Руки тряслись. Не от страха – от того, что впервые за шесть лет не попросила прощения.
Тонкие запястья. Я посмотрела на них. На правом – старый след, жёлто-зелёный, почти сошёл. Прошлый месяц. Схватил, когда я пыталась уйти из спора. Рукав всё скрывает. Я всегда хожу в длинных рукавах. Даже летом. Даже в жару. Коллеги думают – мёрзну.
Я сидела в ванной минут двадцать. Игорь не стучал. Наверное, доел суп. Или вылил в раковину. Мне было всё равно.
На следующей неделе я открыла вклад. «Копилка» – назывался. Без карты, только через приложение. Перевела туда пять тысяч. Из зарплаты – пятьдесят две тысячи, не много, но стабильно. Пять тысяч он не заметит. Я экономила на обедах – брала из дома контейнер вместо столовой.
Каждый месяц – пять тысяч. Иногда семь, если удавалось сэкономить на продуктах. Тихо, аккуратно, как мышь, которая тащит крошки под плинтус.
Марго – коллега, сидела за соседним столом – однажды спросила:
– Лен, ты чего контейнеры таскаешь? Пошли в столовую, борщ сегодня нормальный.
– Коплю, – сказала я.
– На что?
– На чёрный день.
Марго посмотрела на меня внимательно. Ничего не сказала. Но я видела – она что-то заметила. Может, рукава. Может, то, как я вздрагиваю, когда кто-то за спиной повышает голос.
Через три месяца на вкладе было двадцать одна тысяча. Мало. Но они были мои. Только мои.
А потом Игорь разбил мой ноутбук.
Пятница, вечер. Он пришёл с работы позже обычного – восемь часов. От него пахло пивом и чем-то покрепче. Я сидела за кухонным столом, доделывала квартальный отчёт. Срок сдачи – понедельник, а я не успевала на работе из-за проверки.
Он вошёл, увидел ноутбук, увидел меня. И что-то в нём щёлкнуло.
– Опять свои цифры? – сказал он. – Я прихожу домой, а ты сидишь, уткнувшись в экран. Жена называется.
– Мне надо закончить отчёт, Игорь. До понедельника.
– В выходные доделаешь.
– Не успею.
Он подошёл. Взял ноутбук за крышку. И захлопнул. Резко, с хрустом. Я услышала, как петля треснула.
– Игорь!
Он поднял ноутбук и швырнул на пол. Экран пошёл трещинами. Клавиша «пробел» отлетела к холодильнику.
– Вот теперь – свободна, – сказал он. И ушёл в комнату.
Я стояла над ноутбуком. Экран мигал, потом погас. Отчёт. Квартальный отчёт. Сорок восемь страниц, которые я набивала три вечера.
Руки опустились. Я села на пол, прямо на холодный линолеум. Рядом – мёртвый ноутбук и клавиша «пробел». И тишина. Варя спала в детской. За стеной бубнил телевизор – Игорь переключал каналы.
На следующий день я купила новый ноутбук. Не дорогой – за двадцать восемь тысяч, самый простой. Со вклада сняла. Осталось на «чёрный день» меньше, чем хотелось. Но без ноутбука – без работы. Без работы – без денег. Без денег – без выхода.
Я поставила пароль. Убрала ноутбук в машину. На работу приезжала на полчаса раньше, доделывала там. Домой технику больше не носила.
Игорь не заметил. Или заметил, но ему было всё равно. Ноутбук для него был «Ленкины цифры» – что-то бесполезное, мешающее ужину.
Через две недели приехала Зинаида Петровна. Без звонка, как обычно. С пирогом и нравоучениями.
Сели на кухне. Пирог с капустой. Зинаида резала его своими тяжёлыми руками, пальцы – короткие, крепкие, кольцо обручальное вросло в кожу. Крестик покачивался на груди.
– Игорёк сказал, ты опять скандалишь, – сказала она, не глядя на меня.
– Он разбил мой ноутбук.
– Ну и что? Новый купишь. Зато мужик дома, зато семья целая. Ты вон Маринку Савельеву знаешь? Развелась – и что? Одна сидит, кошек кормит.
– Он разбил мой рабочий ноутбук, Зинаида Петровна. С отчётом, за который мне платят зарплату.
Она отмахнулась. Будто я жаловалась на сломанный зонтик.
– Бог терпел и нам велел, Ленка. Семья – это труд. И не такое бывает.
Я смотрела на неё. На крестик. На руки, режущие пирог. И думала: она ведь тоже терпела. Свёкор Николай, царствие небесное, тоже был непростой. Это все знали. И она терпела. Всю жизнь. И теперь хотела, чтобы я повторила её путь. Потому что если я уйду – значит, она терпела зря.
Я промолчала. Съела кусок пирога. Зинаида уехала. Я вымыла посуду, убрала крошки, протёрла стол. Всё как всегда.
Варя в тот вечер рисовала. Я заглянула к ней перед сном. На листе – дом, дерево, солнце. И два человечка. Один большой – с длинными волосами. Это я. Второй маленький – это она. Два человечка. Не три.
– А папа где? – спросила я.
Варя пожала плечами. Ничего не сказала. Ей семь лет. Она уже всё понимала. Больше, чем нужно в семь лет.
Я поправила ей одеяло. Выключила свет. И стояла в коридоре, прижавшись лбом к стене. Стена холодная. Обои в полоску. Я сама клеила, три года назад. Игорь обещал помочь, но уехал на рыбалку.
На вкладе было тридцать четыре тысячи. Мало. Но каждый месяц – ещё пять. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.
Через месяц случилось то, после чего «чуть-чуть» закончилось.
Воскресенье. Утро. Игорь вернулся поздно ночью, от него несло водкой. Проспал до одиннадцати. Я приготовила завтрак, Варя ела блины за столом. Тихо, спокойно.
Игорь вышел из спальни. Мятый, опухший. Сел. Посмотрел на блины.
– Кофе, – сказал он.
Я поставила чайник. Варя смотрела на отца из-под чёлки. Она всегда так смотрела – исподлобья, быстро, как зверёк, который слушает шаги.
– Чего уставилась? – бросил Игорь дочери.
Варя опустила глаза в тарелку. Я сжала ручку чайника. Пальцы побелели.
– Не кричи на ребёнка, – сказала я.
– Что?
– Она ест. Не трогай её.
Игорь повернулся ко мне. Глаза мутные, красные. Щетина двухдневная. Он не кричал. Встал. Подошёл. И ударил.
Открытой ладонью. По лицу. Сильно. Я отлетела к плите, схватилась за ручку духовки. В ушах зазвенело.
Варя закричала. Тонко, пронзительно, как сигнализация. Сползла со стула, забилась в угол между холодильником и стеной.
И в эту секунду раздался голос.
– Что тут происходит?
Зинаида Петровна. Стояла в дверях кухни. Она приехала утром, открыла своим ключом – у неё был запасной. Вошла тихо. И увидела всё.
Я стояла у плиты. Щека горела. Варя плакала в углу. Игорь – посередине кухни, с опущенной рукой.
Зинаида посмотрела на сына. Потом на меня. Потом на внучку.
И сказала Игорю:
– Иди умойся.
Не «что ты делаешь». Не «как ты мог». Иди умойся. Будто он просто облился кофе.
Игорь вышел. Зинаида подошла ко мне. Я ждала. Может, в этот раз. Может, хоть сейчас, когда она видела своими глазами. Когда внучка кричала.
Зинаида достала из сумки платок. Протянула мне.
– Приложи. Холодное надо, но платок пока сойдёт.
– Он ударил меня при Варе, – сказала я.
– Я видела.
– И?
Зинаида вздохнула. Крестик качнулся.
– Бог терпел и нам велел, Ленка. Мужики – они все такие. Остынет – извинится. Главное – семья.
Я смотрела на неё. На крестик. На платок в своих руках. На Варю, которая сидела в углу и тряслась. Семь лет. Моя дочь. Сидит между холодильником и стеной и трясётся.
Я присела к Варе. Обняла. Она вцепилась в мою рубашку – в длинный рукав, за которым я прячу синяки.
– Собирайся, – сказала я ей. – Мы едем к тёте Марго.
– Лена! – Зинаида повысила голос. – Ты куда? Не глупи! Он остынет через час!
Я не ответила. Зашла в детскую. Собрала Варин рюкзак – сменное бельё, пижама, заяц плюшевый, учебник по математике. Зашла в спальню. Свой паспорт, Варино свидетельство о рождении, зарядка от телефона.
Игорь сидел в ванной. Вода шумела. Он не вышел.
Зинаида стояла в прихожей. Загораживала дверь. Большая, тяжёлая, крестик поверх кофты.
– Ленка, одумайся. Куда ты с ребёнком? Ну поругались, бывает. Нельзя из-за каждой ссоры бежать.
– Это не ссора, Зинаида Петровна. Он ударил меня по лицу при вашей внучке.
– Ну ударил. Мой Коля меня тоже бил. И ничего, прожили тридцать два года.
– И что, хорошо прожили?
Зинаида замолчала. Рука потянулась к крестику. Потрогала, отпустила.
– Хорошо, – сказала она. Но голос дрогнул.
Я взяла Варю за руку. Подвинула свекровь плечом. Не грубо, но твёрдо. Она отступила. Не ожидала.
Мы вышли.
В машине Варя сидела сзади, прижав зайца к груди. Молчала. Я вела, и руки не дрожали. Странно – обычно после его ударов трясло часами. А тут – ровно. Как будто внутри что-то встало на место. Щёлкнуло, как замок.
Марго открыла дверь, посмотрела на мою щёку и ничего не спросила.
– Заходите, – сказала она. – Варя, хочешь какао?
Варя кивнула. Первый раз за утро – движение, похожее на нормальное.
Вечером, когда Варя уснула на диване, Марго села рядом со мной.
– Давно? – спросила она.
– Шесть лет.
Марго выдохнула. Длинно, с присвистом.
– И ты молчала.
– А кому говорить? Свекровь – «Бог терпел». Мать – далеко, в Саратове, у неё своих проблем хватает. Подруги – ну вот тебе сказала.
– В полицию надо.
– Марго.
– В полицию, Лен. Он тебя бьёт. При ребёнке. Это статья.
Я молчала. Смотрела на спящую Варю. Заяц прижат к щеке. Рот приоткрыт. Маленькая, тёплая. Она перестала вздрагивать. Здесь, у Марго, она не вздрагивала.
Утром позвонила Зинаида.
– Ленка, Игорёк раскаивается. Плачет. Говорит – бес попутал. Возвращайся. Он обещает, что больше никогда.
Пятнадцатый раз – «больше никогда». Или двадцатый. Я сбилась.
– Нет, – сказала я.
– Ты что, совсем? А Варька? Ей отец нужен!
– Ей нужен отец, который не бьёт маму на её глазах.
– Господи, Ленка, ну что ты из мухи слона! Подумаешь, шлёпнул разок!
Разок. Шесть лет. Пятнадцать «разочков». Рассечённая бровь на третий год. Синяк на рёбрах, с которым я ходила две недели, – больно было дышать. Вывернутое запястье, которое ныло до сих пор в дождь.
– Нет, – повторила я и положила трубку.
Через два дня Зинаида приехала к Марго. Без звонка. Позвонила в домофон, назвалась «бабушкой Вари», и соседка открыла. Зинаида стояла на пороге – в пальто, с тем самым крестиком, с пакетом, в котором лежал пирог. Всегда с пирогом. Будто пирог мог залечить трещину на скуле.
– Ленка, хватит этот цирк. Собирайся и поехали домой.
– Я дома, Зинаида Петровна.
– Это чужая квартира! А твой дом – с мужем!
Марго вышла из кухни. Встала рядом. Ничего не сказала, но Зинаида покосилась на неё и чуть сбавила тон.
– Лен, ну послушай. Игорёк работает, деньги приносит. Ну, бывает, выпьет лишнего. Но он же не со зла. Мужики – они все нервные. Ты потерпи, и наладится. Бог терпел и нам велел.
Бог терпел и нам велел. Опять. Те же слова. Тем же голосом. С тем же крестиком на груди. Шесть лет – одна и та же фраза. Как молитва, только не Богу, а мне. «Терпи, Ленка. Терпи, как я терпела. Терпи, потому что иначе – страшно. Иначе – значит, моя жизнь была напрасной».
Я посмотрела на Зинаиду. На крестик. На пирог в пакете. На её руки – крупные, с вросшим кольцом. Эти руки прикладывали мне платок к щеке. Эти руки резали пирог, пока за стеной их сын ломал мой ноутбук. Эти руки крестились после слов «терпи».
И я сказала:
– Бог терпел, Зинаида Петровна. А я – подала заявление в полицию.
Зинаида моргнула. Рот приоткрылся.
– Что?
– Заявление. В полицию. На вашего сына. За побои. Написала вчера.
Это была правда. Вчера, пока Варя была в школе, я поехала в отделение. Сидела час в очереди. Дежурный посмотрел на мою щёку – след ещё держался, жёлтый с фиолетовым. Записал показания. Спросил: «Побои зафиксировали?» Я достала справку из травмпункта – оформила в понедельник, Марго отвезла. Ушиб мягких тканей лица. Всё задокументировано.
Зинаида схватилась за крестик. Сжала так, что костяшки побелели.
– Ты что наделала? Ты его посадить хочешь?!
– Я хочу, чтобы он ответил за то, что делал шесть лет.
– Какие шесть лет! Ну шлёпнул пару раз – и что?! Все мужики такие!
– Не все, – сказала Марго из-за моего плеча.
Зинаида перевела взгляд на неё. Потом обратно на меня.
– Лена, забери заявление. Я тебя прошу. Он же сядет! У него судимость будет! Кто его на работу возьмёт потом?
– А кто вернёт мне шесть лет, Зинаида Петровна? Кто вернёт Варе детство без страха? Она рисует семью – там нет папы. Семь лет ребёнку, и она рисует дом без отца. Потому что отец для неё – это крик и мамин синяк.
Зинаида стояла. Крестик в кулаке. Пирог в пакете. Глаза мокрые, но не от жалости ко мне. От страха за сына.
– Ты пожалеешь, – сказала она.
– Может быть. Но сейчас мне не о чем жалеть.
Зинаида повернулась и ушла. Не хлопнула дверью. Просто вышла. Тихо. И это было страшнее, чем скандал.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Ноги подкосились, и я сползла вниз, села прямо на пол в прихожей. Линолеум холодный, чужой. Не мой дом. Но мой воздух. Здесь можно дышать, не сжимаясь.
Марго принесла чай. Поставила на пол рядом. Ничего не сказала. Просто села напротив.
Варя вышла из комнаты. Посмотрела на меня – на полу, с чашкой.
– Мам, ты чего на полу?
– Отдыхаю, – сказала я.
– А бабушка Зина уехала?
– Уехала.
Варя помолчала. Потом сказала:
– Хорошо.
И ушла рисовать.
На вкладе было тридцать девять тысяч. Хватило на первый месяц аренды однушки – маленькой, в спальном районе, с обоями в цветочек и скрипучим полом. Я перевезла вещи на такси – два больших пакета и Варин рюкзак с зайцем.
Прошло три месяца. Игорь получил запрет на приближение. Дело завели. Адвокат сказал – штраф или обязательные работы, до суда ещё далеко.
Зинаида Петровна звонит мне каждую неделю. Я не беру трубку. Она пишет сообщения: «Ленка, одумайся», «Ты семью разрушила», «Игорёк не спит, не ест». Она рассказала всей родне, что я «упекла мальчика за решётку из-за пустяка». Мне звонила его тётка, двоюродный брат. Все – с одним вопросом: «Зачем в полицию, нельзя было по-тихому?»
Варя ходит в новую школу. Рядом с домом, пять минут пешком. Рисует по-прежнему. На прошлой неделе принесла рисунок – дом, дерево, солнце. Два человечка. Один большой, один маленький. И собака. Собаки у нас нет, но Варя нарисовала.
Она больше не вздрагивает от громких звуков. Я заметила это через месяц. Сосед уронил что-то наверху – грохот, как выстрел. Варя подняла голову от тетрадки, посмотрела на потолок и снова опустила. Спокойно. Без крика. Без угла между холодильником и стеной.
Я сижу в съёмной однушке. Щека давно зажила. Запястье ноет в дождь – привычно. Зарплаты хватает на аренду, еду и Варины кружки. Впритык, но хватает.
По ночам тихо. Никто не хлопает дверью. Никто не пахнет водкой. Никто не говорит «Бог терпел».
Надо было просто уйти? Или правильно, что заявление написала?