– Она опять опоздает, – сказал я Марине за завтраком.
Марина намазывала масло на хлеб. Нож замер на полпути.
– Не начинай.
– Я не начинаю. Я констатирую. Девять лет, Марин. Ни разу – вовремя. Ни одного.
Жена молчала. Я знал эту тишину. Тишина «ты прав, но я не хочу об этом говорить». За девять лет брака я выучил все её молчания. Это было третье по частоте. После «я устала» и «не при ребёнке».
Инга. Младшая сестра Марины. Тридцать три года. Всегда на каблуках. Всегда с яркой помадой. И всегда – на час, два, три позже, чем договаривались.
На нашу свадьбу она опоздала на сорок минут. Регистратор ждать не стала – начали без Инги. Она влетела в зал, когда мы уже обменивались кольцами. На каблуках, в платье с разрезом. Все обернулись. Марина потом сказала: «Ну она такая, что поделаешь».
На крестины Сонечки – нашей дочки – Инга опоздала на полтора часа. Батюшка два раза спрашивал, все ли собрались. Мы ждали. Сонечке было три месяца, она кричала на весь храм. Инга приехала с кофе навынос и сказала: «Пробки, жесть».
День рождения тёщи – Валентины Фёдоровны – в прошлом году. Стол накрыт, гости сидят, торт со свечами. Ингу ждали сорок минут. Свечи оплыли. Валентина Фёдоровна задувала огарки. Инга приехала, когда торт уже разрезали. Обиделась, что ей достался маленький кусок.
Пятнадцать раз за девять лет – минимум – мы переносили планы из-за Инги. Пятнадцать. Я считал. Не специально – просто память хорошая. Профессиональная. Я прораб, у меня на стройке двадцать человек. Если кто-то опаздывает на объект – это деньги. Мои деньги. Время – это деньги. Везде, кроме семьи Марины. Тут время – это «ну она такая».
И вот – семейный сбор на даче. Валентине Фёдоровне шестьдесят два. Не юбилей, просто повод собраться. Я предложил сделать красиво: семейная фотосессия, общий снимок, дети, взрослые, все вместе. Лёха – мой друг, фотограф-любитель – согласился приехать с камерой. Бесплатно, по дружбе. Но я купил реквизит: фотофон, цветы для арки, ткань, гирлянду. Восемь тысяч из своего кармана. Марина сказала: «Зачем столько?» А я хотел, чтобы красиво. Чтобы как в журналах, где семьи стоят на фоне арки и улыбаются. Чтобы Валентина Фёдоровна повесила это фото в рамке. Чтобы Сонечка потом, через двадцать лет, смотрела и помнила.
В общем семейном чате написали: сбор в двенадцать. Арка, фото, потом обед. Все подтвердили. Инга написала: «Буду! Целую!» Смайлик с сердечком.
Я посмотрел на это сердечко и сказал Марине:
– Давай в этот раз не ждём. Кто пришёл – тот пришёл. Двенадцать – значит двенадцать.
Марина нехотя кивнула.
– Но если она немного задержится –
– Марин. Девять лет.
Она замолчала. Намазала хлеб. Молча.
Суббота. Утро. Дача тёщи – сорок минут от города, если без пробок.
Я приехал в восемь. Один, без Марины – она подъехала позже с Сонечкой. А мне надо было собрать арку.
Четыре часа. С восьми до двенадцати. Каркас из брусков – пилил сам, красил накануне в белый. Ткань натянул – три метра органзы, каждый угол на булавках. Цветы – искусственные, но хорошие, не пластиковые копеечные, а тканевые, с проволокой внутри. Крепил по одному. Гирлянда – на батарейках, тёплый свет. Под аркой – скамейка, накрытая пледом.
К одиннадцати приехал Лёха. Посмотрел на арку, присвистнул.
– Егорыч, ты серьёзный мужик.
– Восемь тысяч и четыре часа, – ответил я. – Надеюсь, хоть фотки будут нормальные.
– Обижаешь.
К половине двенадцатого подтянулись остальные. Марина с Сонечкой. Валентина Фёдоровна – при параде, очки на цепочке, поправляет каждые тридцать секунд. Дядя Гена – брат тёщи, тихий, молчаливый, привёз арбуз. Двоюродная сестра Марины – Надя – с мужем и двумя детьми.
Двенадцать. Все на месте. Кроме Инги.
– Подождём? – Валентина Фёдоровна смотрела на калитку.
– Пятнадцать минут, – сказал я.
Пятнадцать минут. Тридцать. Сорок пять.
Лёха проверял камеру. Дети бегали по участку. Сонечка – ей шесть – висела на арке, я её снимал оттуда дважды. Арбуз дяди Гены потёк на солнце. Валентина Фёдоровна обмахивалась газетой.
Час.
Я набрал Ингу. Гудки. Не берёт. Написал в чат: «Инга, ты где? Ждём». Прочитано. Без ответа.
– Начинаем, – сказал я.
– Егор, ну давай ещё минут десять, – Валентина Фёдоровна. Голос маленький, просящий. Очки на цепочке.
– Валентина Фёдоровна, мы час ждём. Лёха приехал бесплатно, он не обязан тут до вечера сидеть. Дети устали. Арбуз тает. Начинаем.
Марина посмотрела на меня. Я знал этот взгляд. «Ты прав, но мне от этого не легче».
Начали. Лёха работал два часа. Сначала – общие: все у арки. Потом – парами: мы с Мариной, Валентина Фёдоровна с дядей Геной, Надя с мужем и детьми. Потом – дети отдельно. Потом – Сонечка одна, в платье с бантом, которое я купил специально. Девятьсот рублей, но она в нём как принцесса.
Сто восемьдесят семь кадров. Лёха старался. Я видел – старался. Менял ракурсы, просил улыбнуться, пересаживал людей, ловил свет.
К двум часам закончили. Я стал разбирать арку. Снимал цветы, скручивал ткань. Лёха уехал – у него вечером свадьба на заказе.
И тут – калитка скрипнула.
Инга. Пятнадцать ноль-ноль. Три часа. На три часа позже.
Каблуки по дорожке – цок-цок-цок. Платье в пол, бирюзовое. Помада – коралловая, новая. Солнечные очки на голове. Сумка – маленькая, на цепочке. Ни одного признака спешки. Ни одного.
– Привет! – она обняла Валентину Фёдоровну. – Мамочка, с праздником! Прости, задержалась, у меня маникюр затянулся!
Маникюр. Три часа опоздания. Маникюр.
Потом она повернулась. Увидела меня. Я стоял с цветком в одной руке и шуруповёртом в другой. Арка была наполовину разобрана.
– А фото? – спросила Инга.
– Сделали, – ответил я.
– Как – сделали?
– В двенадцать. Как договаривались.
Она стояла. Смотрела на арку. На шуруповёрт. На скрученную ткань.
– Без меня?!
– Мы ждали час. Ты не брала трубку. Не написала. Лёха приехал бесплатно, мы не могли держать его до вечера.
– Но я же СЕСТРА! Это СЕМЕЙНОЕ фото! Как вы могли без меня?!
Голос – на весь участок. Надины дети перестали играть и уставились. Дядя Гена взял свой арбуз и ушёл в дом. Марина побледнела.
– Мам! – Инга повернулась к Валентине Фёдоровне. – Скажи им! Как так можно?!
Валентина Фёдоровна тут же. Как по кнопке.
– Егор, ну нельзя же так. Ингочка – семья. Надо было подождать.
– Мы ждали час, Валентина Фёдоровна, – повторил я. – Час. А она была на маникюре.
– Ну и что? Ну задержалась. Пересняли бы потом.
– Фотограф уехал.
– На телефон сняли бы!
Я положил шуруповёрт на скамейку. Вытер руки о штаны. Мозоль на указательном пальце горела – четыре часа крутил саморезы.
– Валентина Фёдоровна, в семейном чате написано: сбор в двенадцать. Инга подтвердила. Сердечком. Вот, – я достал телефон. Открыл чат. Показал. – «Буду! Целую!» Это её слова. В одиннадцать тридцать я ей позвонил – не взяла. Написал – прочитала, не ответила. Мы ждали час. Лёха ждал час. Дети ждали час. Арбуз ждал час.
– Ну причём тут арбуз! – Валентина Фёдоровна.
– Притом, что все ждали. А она – на маникюре.
Марина стояла рядом. Глаза мокрые. Я видел – она хочет, чтобы я уступил. Чтобы сказал: ладно, сейчас переснимем на телефон, одно фото. И всё. Мир. Тишина. Обед.
Я мог. Пять минут. Один кадр. И все довольны. Я это понимал. Голова говорила – уступи.
Но девять лет. Пятнадцать опозданий. Сорок минут на свадьбе. Полтора часа на крестинах. Оплывшие свечи. И каждый раз – «ну она такая».
Инга сделала шаг ко мне. Каблуки на траве – неустойчиво, покачнулась.
– Егор, разверни арку. Переснимем.
Я посмотрел на неё. Коралловая помада. Свежий маникюр – бежевый, матовый. Ни капли раскаяния. Ни полслова «извините за опоздание». Ни секунды стыда. Только – «разверни арку».
– Нет, – сказал я.
Тишина. Как в кино – когда звук выключают.
– Что – нет? – Инга.
– Арку я собирал четыре часа. Реквизит – восемь тысяч из моего кармана. Лёха приехал бесплатно, отработал два часа и уехал. Сто восемьдесят семь кадров. Всё снято. Все пришли вовремя. Кроме тебя. Потому что маникюр.
– Это не только маникюр! У меня дела были!
– В чате ты написала «буду». С сердечком. Дела появились после сердечка? Или маникюр – это и есть дела?
Инга повернулась к Марине:
– Марин! Скажи ему!
Марина молчала. Слёзы стояли в глазах, но не падали. Она смотрела на меня. Я знал этот взгляд тоже. «Я не знаю, на чьей стороне быть».
– Инга, – сказал я, – если хочешь фото – вот телефон. Вот стена дома. Белая, ровная. Делай селфи. Или попроси кого-нибудь сфотографировать. А семейное фото – уже снято. Без тех, кто не пришёл вовремя.
Инга открыла рот. Закрыла. Глаза заблестели. Нижняя губа задрожала. Я видел – сейчас начнётся.
И началось.
– Ты СПЕЦИАЛЬНО! – крик. – Ты ВСЕГДА меня ненавидел! Ты нарочно не подождал! Чтобы УНИЗИТЬ! Чтобы показать, какой ты тут главный! На МОЁМ семейном празднике!
– На празднике твоей матери, – поправил я.
– МАМОЧКА! – Инга развернулась к Валентине Фёдоровне. Каблуки вдавились в газон. – Он нарочно! Выжимает меня из семьи! Я для него никто!
Валентина Фёдоровна обняла Ингу. Маленькая женщина обнимала высокую дочь на каблуках. Очки на цепочке болтались.
– Егор, ну как так можно, – сказала тёща. – Младшенькая же. Ну что тебе стоило подождать.
– Мне стоило четыре часа и восемь тысяч рублей, – ответил я. – И час ожидания для всех. И Лёхино время. И Сонечкино терпение – она спрашивала каждые пять минут: «Пап, а когда тётя Инга придёт?» Каждые пять минут, Валентина Фёдоровна. Двенадцать раз.
Сонечка стояла рядом, слушала. Шесть лет. Платье с бантом. Смотрела снизу вверх – на всех по очереди.
Инга плакала. Помада размазалась. Валентина Фёдоровна гладила её по спине.
– Ты жестокий человек, Егор, – сказала тёща. – Жестокий.
Я поднял шуруповёрт. Продолжил разбирать арку. Молча. Саморез за саморезом. Руки работали сами. Мозоль горела.
Инга ушла в дом. Я слышал, как она рыдала за закрытой дверью. Валентина Фёдоровна побежала за ней.
На участке остались мы с Мариной. И Сонечка. И Надя с мужем, которые тихо собирали вещи.
– Егор, – сказала Марина.
– Что?
– Ты не мог просто переснять? Одно фото?
Я вкручивал саморез обратно в брусок. Чтобы не потерялся.
– Мог, – сказал я. – Но тогда через месяц – то же самое. И через полгода. И через год. Потому что «ну она такая». Девять лет – одно и то же. Я устал, Марин.
Она ничего не ответила. Взяла Сонечку за руку и ушла в дом.
Я остался один. Арка разобрана. Бруски сложены у забора. Цветы – в пакете. Ткань – свёрнута. Гирлянда – в коробке.
На траве – след от каблука. Глубокий, аккуратный. Как точка в конце предложения.
Я сел на скамейку. Ту самую, которая стояла под аркой. Плед ещё лежал. Тёплый от солнца.
Тихо было. Только кузнечики. И дети Нади где-то за домом – смеялись.
Может, надо было переснять. Пять минут. Один кадр. Три часа опоздания – зато все довольны. Голова – понимала. А что-то внутри – не могло. Не после девяти лет. Не после пятнадцати раз.
Вечером ехали домой молча. Сонечка спала на заднем сиденье. Марина смотрела в окно.
– Она всё равно моя сестра, – сказала Марина, не поворачиваясь.
– Я знаю, – ответил я.
Больше в тот день мы не разговаривали.
Прошло три недели. Инга не звонит. Ни мне, ни Марине. Валентина Фёдоровна звонит каждый день – Марине. Я слышу обрывки: «Ингочка переживает», «Она чувствует себя изгнанной», «Егор должен извиниться». Каждый день – одно и то же. Марина слушает, кивает, кладёт трубку. Со мной разговаривает, но осторожно. Обходит тему, как лужу на тротуаре.
Лёха прислал фотографии. Все сто восемьдесят семь. Я посмотрел. Красивые. Арка получилась – как в журнале. Сонечка в платье с бантом – глаз не оторвать. Валентина Фёдоровна с дядей Геной – смеются, настоящие. Мы с Мариной – она положила голову мне на плечо. Кадр двадцать третий. Хороший момент.
Инги нет ни на одном.
Я распечатал общее фото. Вставил в рамку. Хотел повесить в коридоре. Марина посмотрела и ничего не сказала. Рамка стоит на полке. Не повешена.
Надя написала в чат: «Фотки супер, спасибо Егору и Лёхе». Инга вышла из чата.
Я иногда открываю тот кадр – двадцать третий. Мы с Мариной. Она улыбается. Я улыбаюсь. Арка за спиной. Цветы. Свет гирлянды. Четыре часа и восемь тысяч рублей.
Красивое фото. Правда красивое.
Только я не знаю – это справедливость или я просто сделал хуже всем. Марина молчит. Тёща обижена. Инга – не звонит. Сонечка вчера спросила: «Пап, а почему тётя Инга не приходит?»
Я не ответил.
Надо было переснять? Пять минут, один кадр – и все довольны? Или правильно, что я не стал – после девяти лет ожидания?