В Полтаве, на месте бывших американских авиабаз, давно ничего не напоминает о лете сорок четвёртого. Стальные плиты, привезённые из Питтсбурга, давно сняли, палаточные городки разобрали, а рестораны «Военторга», где учились пить водку «до дна», закрылись ещё в сорок пятом.
А ведь здесь, на этих полях, больше тысячи молодых американцев впервые в жизни увидели страну, которая потрясла их сильнее, чем бомбардировки Германии. И потрясла вещами куда более прозаическими, чем танки или «катюши».
Но для начала расскажу, как они вообще туда попали.
В феврале 1944 года Сталин дал согласие на операцию «Фрэнтик». Американские бомбардировщики будут взлетать с баз в Англии и Италии, бомбить Германию, а садиться на Полтавщине. Оттуда, отдохнув и заправившись, полетят обратно, ещё раз отбомбившись по дороге. Красивая затея, но для неё требовался аэродром, а Полтаву немцы при отступлении разнесли так, что на лётном поле уцелело одно-единственное здание (в подвале которого, к слову, потом нашли радиоуправляемые немецкие бомбы). Всё остальное предстояло строить заново.
Из Ливерпуля через полярные моря в Мурманск двинулся конвой с двенадцатью тысячами тонн стальных плит для взлётных полос, оборудование, автомобили, запчасти.
Следом за грузом поехали и люди. Четвёртый эшелон добирался два месяца. Из Англии морем в Египет, оттуда поездом в Палестину, грузовиками через Ирак и Иран, и уже по железной дороге через советскую границу.
Куда именно их везут, бойцам не говорили. Палмер Мира, двадцатидвухлетний радар-оператор с фермы в Висконсине, вспоминал, что многие были уверены, что едут в Китай. Когда на пограничной станции увидели красную звезду, кто-то из ребят решил, что это заправка компании Texaco (у той тоже звезда в логотипе, только без серпа и молота).
А дальше начались сюрпризы, и первый из них ждал прямо на аэродроме.
Девушки вместо грузчиков
Советское командование обещало прислать на стройку два инженерных батальона, по триста тридцать девять солдат в каждом. Американцы ждали крепких мужиков, а прибыли женские батальоны.
Генерал Дин, глава военной миссии США в Москве, описывая увиденное, не скрывал изумления.
«Аэродромы наполнились русскими женщинами, укладывавшими стальное полотно».
А сержант Соренсон, которого расспрашивал корреспондент журнала Yank, только руками разводил:
«Девушки работают везде, где только можно. Водители грузовиков, снайперы, артиллеристки, зенитчицы, секретари».
Когда женщинам-красноармейцам сообщили, что американская норма укладки покрытия составляет десять ярдов в день, они молча стали класть двенадцать.
Полковник Эллиот Рузвельт, сын президента, прилетевший инспектировать базы в середине мая, был поражён не меньше остальных и описал работниц как «здоровенных амазонок, которым ничего не стоило перекидывать 50-галлонные бидоны бензина как мячики».
Читатель, не подумайте, что американцы были изнеженными мальчиками, которых удивляла сама идея физического труда. Нет, их удивил именно масштаб. Там, где янки поставили бы бульдозер и кран, советская сторона выводила на поле сотни пар рабочих рук. И руки эти были по большей части женскими.
Мир без мыла
Полтавщина к лету сорок четвёртого пережила Голодомор, оккупацию и двухлетние бои. За время немецкой оккупации в городе убили восемнадцать тысяч человек, а всё, что немцы не разрушили бомбами, взорвали при отступлении.
Водопровод не работал, промышленность лежала. Мыла, если говорить прямо, просто не было.
Майор Джеймс Партон, историк 15-й воздушной армии, оставил подробное описание советских кухонь и столовых.
«Оказалось, русские не моют мылом ни посуду, ни утварь, говорят, от этого понос,- писал потрясённый Партон. - Вместо этого они используют трёхпроцентный раствор соды и пропитанное жиром полотенце».
Еду хранили в открытых ящиках без охлаждения, объедки сбрасывали в деревянные бочки у дверей кухни, мухи летали свободно.
«Крысы и мыши свободно бегали туда-сюда по всем помещениям столовой», - фиксировал капитан Ньюэлл в рапорте.
А Партон добавлял (и тут, признаюсь, я не удержался от улыбки):
«Мытьё у местного населения, как кажется, случается раз в два года».
С туалетами вышло ещё веселее. Капитан Ньюэлл аккуратно назвал их «пребывающими в прискорбном состоянии». Партон был менее дипломатичен.
«Если русские кухни ещё можно назвать плохими, то описать словами туалеты невозможно».
Американцы ходить в советские уборные отказались. Советская сторона предложила построить рядом точно такую же. Американцы подумали и построили свои собственные на всех базах.
Подполковник Уильям Джексон, главный хирург американского контингента, оценил советскую медицину как отстающую от американских стандартов на полвека.
У местных жителей и красноармейцев врачи то и дело фиксировали плохие зубы и признаки недоедания. Мыло же, попавшее на чёрный рынок, стоило дорого, два куска уходили за сто двадцать рублей, при том что зарплата американского солдата в рублях составляла жалкие триста с небольшим (и хватало их, скажем так, ненадолго).
Но вот что занятно. Рядовой первого класса Мартин Клоски из Джерси-Сити, парень без комплексов и дипломатических оговорок, рассказывал военным репортёрам нечто неожиданное.
«Русские женщины держат всё очень чистым. Они как-то умудряются, хотя тут и мыла не найти. А вот русские мужчины...с ними всё иначе. По мне, так девушки нас потому и любят, что мы чистые и у нас аккуратная форма».
Такие дела, читатель. Но третий сюрприз оказался ещё колоритнее.
Кукурузные початки в шасси
В ноябре 1944 года советский лётчик по фамилии Квочкин возвращался из Львова на транспортном самолёте C-47. Над Полтавой висели низкие облака, сесть не удалось, и Квочкин полетел в Миргород. Там самолёт дважды коснулся земли, но тоже не сел. Квочкин вернулся в Полтаву и приземлился под прямым углом к полосе, то есть поперёк неё. Топливные баки к тому моменту были пусты.
Когда американские техники вскрыли самолёт, они обнаружили вещи, которых ни в одном учебнике по авиации не найдёшь.
«Масляные фильтры самолёта были забиты пшеницей и листьями, органы управления заклинило ветками, а в нишах шасси оказались кукурузные початки», - зафиксировал в рапорте Майкл Коваль.
Квочкин, как выяснилось, летел «наобум», не пользуясь ни радиосвязью, ни навигационными приборами, хотя всё работало исправно.
«Похоже, русские не очень хорошо обучены обращению с приборами, а штурманы владеют лишь визуальной навигацией», - заключил Коваль.
Тут, впрочем, надо быть справедливым. Советские механики, работавшие на базах бок о бок с американцами, поражали коллег совсем другими вещами, прежде всего изобретательностью и упрямой находчивостью.
Юлий Малышев, помощник механика в Миргороде, в одиночку заменил карбюратор на «летающей крепости», хотя по американским нормам для этого требовалась целая бригада. Начальник-американец был так впечатлён, что привёл смотреть всех механиков, включая офицеров.
А Владлен Грибов (имя, составленное из «Владимир Ленин», что само по себе характеризует эпоху) описал в мемуарах случай с порванным чехлом пулемёта.
Он, Грибов, аккуратно зашил его. Американец по имени Томми похвалил работу, но заметил, что можно было просто заменить чехол на новый. Грибов не понял, зачем выбрасывать, когда можно починить. Томми не понял, зачем чинить, когда можно заменить.
Вот такая у каждого своя логика.
«Считай ноги!»
Читатель, а вот это, пожалуй, самый колоритный из «сюрпризов».
Ещё до прибытия первых американцев советским механикам прочитали инструктаж, и Грибов его запомнил навсегда.
Сначала объяснили, что:
«Союзники союзниками, но нельзя забывать, что США - держава империалистическая, в составе контингента наверняка будут шпионы и диверсанты».
Потом предупредили, что «среди американцев будут люди, скрывающие знание русского языка».
И дали странное задание считать ноги.
Дело в том, что экипаж B-17, «Летающей крепости», состоял из десяти человек. По прилёте они выбирались через люк в полу, ногами вперёд. Десять человек, стало быть, двадцать ног. Если ног оказывалось больше двадцати, механик должен был незаметно записать бортовой номер и доложить контрразведчикам.
За всем этим стоял Смерш, контрразведка Наркомата обороны, «Смерть шпионам!». Её создал Сталин, а руководил ею Виктор Абакумов, напрямую подчинённый вождю.
Абакумов прислал в Полтаву подполковника Константина Свешникова из центрального аппарата. Свешников вместе с местным начальником Смерша Анатолием Зориным развернул такую агентурную сеть, что на каждых шестерых офицеров приходился минимум один осведомитель, а в каждой технической бригаде из четырёх человек сидел агент.
В первом же совместном докладе Абакумову, отправленном 25 мая 1944 года, за неделю до прилёта бомбардировщиков, Свешников и Зорин обозначили цели. Среди стандартных задач вроде борьбы с немецкими шпионами была и особая:
«предотвращение проникновения агентуры союзников на нашу территорию».
Союзников, то есть тех парней, с которыми предполагалось вместе воевать.
Тридцать русскоязычных американцев (из тысячи двухсот, проходивших службу на базах) попали под подозрение автоматически. Всех, кто слишком охотно общался с советскими коллегами, брали на заметку, потому что дружелюбие расценивалось как попытка завербовать агента.
В гостинице «Националь» в Москве, где останавливались американские офицеры, прослушивали телефоны.
В Полтаве за каждым выходом в город следили «топтуны» наружного наблюдения.
Женщин вербовали специально, чтобы «ввести американцев в круг гражданской агентуры», как деликатно выразились Свешников и Зорин в докладе начальству.
Встреча двух планет
Если собрать всё это вместе, получится картина, которую трудно было бы придумать нарочно.
Молодые американцы, привыкшие к горячей воде и зубной пасте, оказались в стране, где посуду мыли содой, зубных врачей днём с огнём не сыщешь, зато девушки-красноармейцы таскали бидоны с бензином так, будто это были корзинки с яблоками.
При этом за каждым шагом союзников следила мощнейшая контрразведывательная машина, а советские механики, умевшие починить что угодно голыми руками, летали на самолётах с початками в шасси.
Американцы тоже не были ангелами, к слову. Советских часовых колотили и ловили на воровстве антифриза (чтобы выпить).
На чёрном рынке торговали кожаными куртками и фотоаппаратами. Дисциплина по советским меркам хромала на обе ноги. Разговаривали с офицерами, засунув руки в карманы и с сигаретой в зубах, что возмущало приводило советских командиров.
Но, может быть, самой точной иллюстрацией этой встречи двух миров будет вот какая история.
В мае 1958 года, через тринадцать лет после окончания войны, бывший радар-механик Франклин Гольцман приехал в Полтаву. Он хотел найти Нину, девушку, с которой дружил ещё в сорок четвёртом. Бродил по Корпусному саду, фотографировал монумент Славы и заходил в музей.
За ним шла бригада наружного наблюдения КГБ. В рапорте он значился под кодовым именем «Турист».
Гольцман Нину не нашёл. Он хранил вышиванки, привезённые с Полтавщины, до конца своих дней и умер в 2002 году, так и не узнав ни о слежке, ни о кодовом имени. Он стал профессором экономики в Гарварде и написал несколько книг о советской налоговой системе, а для КГБ до самого конца оставался «Туристом».
Вот на сегодня и весь рассказ.