Деревня Ключи стояла на самом краю леса, и дальше, за последними огородами, начиналась тайга — глухая, тёмная, полная звериных троп и нехоженых чащоб. Здесь, в этой деревне, в самом крайнем доме, жил Степан Фомич, семидесятилетний старик, которого все звали просто дед Степан. Он был вдовцом, дети давно разъехались по городам, и коротал он свои дни в тишине, среди скрипучих половиц и старого, рассохшегося крыльца.
Единственной живой душой в его доме была Жучка. Обычная дворняга, каких тысячи по деревням, — лохматая, с висячими ушами и добрыми карими глазами. Жучка появилась у Степана лет восемь назад, сама прибилась щенком, замёрзшая и голодная. Он тогда вышел утром во двор, а она сидела под крыльцом и дрожала. С тех пор так и жили. Жучка была не охотница, не сторожиха — просто друг. Спала в сенях, провожала хозяина до колодца, встречала радостным лаем, когда он возвращался из леса с грибами.
В тот день, в конце апреля, когда снег уже почти стаял и дороги развезло в непролазную грязь, Степан сидел на крыльце, чинил старый невод и поглядывал на лес. Жучка куда-то убежала с утра — такое с ней случалось, иногда она уходила в лес на несколько часов, наверное, мышей ловила или просто гуляла. Степан не волновался, собака всегда возвращалась.
К вечеру заморосил дождь. Степан уже собрался заходить в дом, как вдруг услышал знакомый лай. Жучка выскочила из-за угла, подбежала к крыльцу и села, глядя на хозяина. Во рту у неё что-то было. Сначала Степан подумал — задушила зайца, бывало такое. Но когда Жучка подошла ближе и осторожно положила свою ношу на сухое место под навесом, он понял: это щенок.
Маленький, серый комочек, ещё слепой, беспомощно тыкался мордочкой в доски и тихо попискивал. Жучка лизнула его и снова убежала в темноту.
— Ты чего это? — удивился Степан. — Куда ты?
Жучка не ответила. Через минуту она вернулась снова, неся второго щенка. Потом за третьим. И за четвёртым. Четыре серых, мокрых, дрожащих комочка лежали под навесом, а Жучка, тяжело дыша, улеглась рядом и начала их вылизывать.
Степан присел на корточки, разглядывая находку. Щенки как щенки, только какие-то... странные. Мордочки острее, чем у обычных дворняжек, уши слишком большие, и окрас — ровный, серый, без пятен.
— Чьи же вы? — пробормотал он. — И где ты их нашла, Жучка?
Жучка только вильнула хвостом и продолжила своё материнское дело.
Степан вздохнул. Выкидывать их на улицу он не мог — пропадут, придётся выкармливать. Он принёс из дома старую корзину, застелил её тряпьём и перенёс туда щенков. Жучка одобрительно тявкнула и улеглась рядом.
Так в доме деда Степана стало на четыре рта больше.
Первые недели ничто не предвещало беды. Щенки пищали, сосали молоко, которое у Жучки, к счастью, было в избытке, быстро росли и крепли. Они были очень похожи друг на друга — все серые, с тёмными мордочками и светлыми пятнышками на груди. Степан назвал их просто: Серый, Бурый, Рыжий и Белогрудый. Имена были условные, потому что различал он их с трудом.
Но чем старше становились щенки, тем отчётливее проступали странности. Первое, они никогда не лаяли. Даже когда подросли и начали играть, возиться, кусать друг друга — из их глоток вырывалось только повизгивание, рычание и какие-то странные, гортанные звуки, похожие на ворчание. Второе, они были слишком диковаты. Людей, кроме Степана и Жучки, боялись панически. Если кто-то чужой заходил во двор, щенки не выбегали встречать, а прятались в будке и оттуда сверкали глазами.
И глаза у них были особенные. Жёлтые, с тёмным зрачком, они светились в темноте, когда Степан выходил ночью во двор. От этого взгляда становилось не по себе.
Степан сначала отмахивался: выматереют — станут как все собаки. Но Жучка вела себя с ними не как мать, а как... как нянька? Она позволяла им всё, терпела их укусы, но сама держалась чуть отстранённо, будто знала, что они не совсем её дети.
К середине лета щенки вымахали в крупных, поджарых псов, ростом с хорошую овчарку. Шерсть у них была густая, серая, с тёмным ремнём вдоль спины. Хвосты висели плетью, а не закручивались кольцом, как у обычных собак. И они по-прежнему не лаяли.
Однажды вечером, когда стемнело, Степан услышал странный звук. Он донёсся из-за огорода, где обычно спали молодые псы. Это был вой. Тонкий, протяжный, заунывный, он поднимался к небу и затихал где-то вдали. Степан вышел на крыльцо. Четыре серые тени сидели на пригорке, задрав морды к луне, и выли.
Сердце у Степана ёкнуло. Он много лет прожил в деревне и знал, как воют собаки. Но это был не собачий вой. Так воют только волки.
Утром Степан оседлал велосипед и поехал в соседнюю деревню, к охотнику Егорычу. Тот был мужик бывалый, всю жизнь в лесу, знал о зверях всё.
Выслушав рассказ, Егорыч усмехнулся и сказал:
— Эх, Степан, слепой ты, что ли? Волчата это. Чистокровные волчата.
— Да ну, — не поверил Степан. — Как же они у меня оказались?
— А ты Жучку свою спроси. Видать, нашла логово, где волчица пог..бла. Может, браконьеры застрелили, может, ещё что. А у неё материнский инстинкт сработал. Принесла домой. Бывает такое. Собаки иногда волчат выкармливают.
— И что мне теперь с ними делать? — растерялся Степан.
Егорыч пожал плечами.
— Сам решай. Можно в лес отвезти, взрослые уже, выживут. Можно оставить, если не боишься. Только знай: волки — не собаки. Они дикие. И соседи твои, как узнают, покоя не дадут. За дерут скотину — на тебя повесят.
Степан вернулся домой хмурый. Весь день он ходил вокруг молодых псов, присматривался. Они ходили за ним по пятам, как верные собаки, тыкались носами в ладони, просили есть. В их жёлтых глазах не было злобы. Было доверие. То самое, которое они впитали с молоком Жучки.
Вечером он созвал соседей. Сказал как есть. Реакция была бурной.
— Ты с ума сошёл, Степан! — закричал фермер Игнат, у которого были овцы. — Волки возле дома! Они же всю скотину перережут!
— Они ещё никого не тронули, — возражал Степан. — Они с Жучкой выросли, людей знают.
— Знают они! — вмешалась баба Нюра, соседка., Волк, он и есть волк. Убьют их надо, не тяни.
— Не дам, — отрезал Степан., Кто тронет, сам получит.
Мужики переглянулись, но спорить не стали. Степан хоть и старый, но ружьё у него есть, и характер твёрдый. Разошлись, но осадок остался.
А ночью, когда волчата снова выли на луну, Степан сидел на крыльце и думал. Рядом лежала Жучка, положив голову ему на колени.
— Что ж ты наделала, дура, — шептал он. — Зачем принесла их? Теперь и нам, и им покоя не будет.
Жучка вздыхала и лизала его руку.
Беда пришла, откуда не ждали.
В конце лета в округе объявились браконьеры. Местные мужики их быстро вычислили: двое приезжих на старой «Ниве», с ружьями, шастали по лесу, стреляли всё, что движется. Егорыч ходил в сельсовет, писал заявления, но толку было мало.
В один из вечеров браконьеры забрели на окраину деревни, ближе к дому Степана. Увидели во дворе молодых волков и глаза у них загорелись.
— Гляди, — сказал один другому. — Волки. Шкуры знатные.
— Хозяин, поди, есть, — ответил второй. — Но мы по-тихому.
Они подкрались к забору, когда стемнело. Степан в это время сидел в доме, смотрел телевизор. Жучка дремала в сенях. Волчата спали во дворе, в своей будке.
Первый выстрел разорвал тишину.
Степан вскочил, схватил ружьё, выбежал на крыльцо. Во дворе метались тени, слышалось рычание, визг, мат. Один из браконьеров лежал на земле, второй отбивался прикладом от наседавших волков. Четверо серых псов, ощетинившись, рвали его одежду, но, к счастью, не трогали тело — только не подпускали к ружью.
— Фу! — закричал Степан. — Ко мне!
Волки нехотя отступили, но не ушли, встали полукругом, сверкая глазами. Браконьер, бледный, трясущийся, поднялся и попятился к калитке.
— Убирайтесь, — тихо сказал Степан. — И не возвращайтесь.
Те подхватили своего раненого (пуля задела плечо, но не см..ртельно), загрузились в «Ниву» и уехали.
Утром приехал участковый, составил протокол, забрал ружья браконьеров. Те пытались отмазаться, но волчата-свидетели сидели рядом и так смотрели, что участковый решил не затягивать.
Потом после этого случая отношение в деревне резко изменилось. Узнав, что волки защитили хозяина и не дали себя застрелить, люди притихли. Игнат, правда, ещё ворчал, но уже не так громко.
А Степан понял: теперь он за них в ответе. И они за него.
Осенью волки ушли в лес. Это было естественно — они выросли, пришла пора самостоятельной жизни. Они уходили по одному, по двое, пропадали на несколько дней, потом возвращались. Жучка сначала волновалась, потом привыкла.
Степан не держал. Он знал: вольному — воля. Но каждое утро, выходя на крыльцо, смотрел в сторону леса и ждал. И они приходили. Иногда все вместе, иногда поодиночке. Садились у забора, смотрели на него жёлтыми глазами, давали себя погладить, а потом снова уходили в чащу.
Соседи дивились: волки, а как собаки. Но Степан знал: они и есть почти собаки. Только с другим законом внутри. И закон этот велит им помнить добро.
Однажды зимой, когда ударили лютые морозы, стая пришла и не ушла. Три дня они прожили во дворе, грелись в будке, ели кашу, которую Степан варил огромными котлами. А на четвёртый день, когда потеплело, ушли. И снова — как отрезало.
Но в деревне их больше не боялись. Даже Игнат, увидев серые тени на опушке, только головой качал:
— Чудеса. Настоящие чудеса.
Прошло несколько лет. Жучка состарилась. Она уже плохо видела, еле ходила, большую часть дня спала на своей подстилке в сенях. Волки навещали её реже — у них были свои заботы, свои стаи, свои детёныши. Но иногда, когда наступали особенно холодные ночи, они приходили все вместе, ложились вокруг неё и грели своим теплом.
Степан смотрел на них и думал о том, как удивительно устроена жизнь. Обычная дворняга, которая когда-то сама прибилась к его дому, стала матерью для целой волчьей стаи. И они помнят. Помнят её молоко, её тепло, её заботу.
В одну из зимних ночей Жучка не проснулась. Степан нашёл её утром — тихую, спокойную, с закрытыми глазами. Рядом, положив морды на лапы, лежали четверо волков. Они не выли, не скулили — просто лежали, прощаясь.
Степан похоронил Жучку под старой яблоней. Волки стояли рядом, глядя, как земля скрывает их приёмную мать. А потом ушли в лес.
Три дня в округе стоял вой — тоскливый, долгий, заунывный. Люди крестились, запирали двери. А Степан слушал и плакал.
В ту же зиму случилось ещё одно происшествие.
К Степану среди ночи постучали. На пороге стояли трое — те самые браконьеры, но теперь с ними был ещё один, злой, с ножом в руке.
— Выходи, старик, — заорали они. — Рассчитаемся за прошлое.
Степан вышел на крыльцо с ружьём. Но их было трое, а патронов в стволе всего два.
— Положи ружьё, дед, — сказал главарь. — Мы по-хорошему. Деньги давай, сколько есть. И за волков своих ответишь.
И в этот миг из темноты донеслось рычание.
Оно шло со всех сторон. Четыре пары жёлтых глаз вспыхнули в темноте, окружая крыльцо. Волки пришли. Бесшумно, как тени, они возникли из ночи и встали между Степаном и браконьерами.
Те попятились. Но отступать было некуда — сзади тоже стояли волки.
— Уходите, — сказал Степан. — И не возвращайтесь. В последний раз говорю.
Браконьеры побежали. Бежали, не разбирая дороги, проваливаясь в сугробы, к своей машине. Уехали и больше никогда не появлялись.
А волки постояли ещё немного, глядя вслед, потом подошли к Степану, ткнулись носами в ладони и исчезли в лесу.
Много лет спустя, когда Степана уже не стало, в деревне рассказывали эту историю приезжим. Показывали дом, где жил старик, и яблоню, под которой была похоронена его собака. Говорили, что иногда, зимними ночами, из леса выходят серые тени, ложатся вокруг этой яблони и лежат молча, глядя на луну.
А потом уходят обратно.
Внуки Степана, приезжавшие иногда в деревню, сначала боялись. Потом привыкли. Они знали, что это не просто волки. Это семья. Та самая, которую когда-то спасла обычная дворняга и приютил старый дед.
И они помнят.
Потому что настоящая семья — не только по кр..ви. Она — по духу. По теплу, которое однажды подарили. По верности, которая не ум..рает.
Волки помнят. И приходят. Всегда.