Костюмы роскошные, кресты стёрты, Пушкин переписан прозой — разбираем фильм Андреасяна покадрово.
Графику разнесли ещё до премьеры. Первый трейлер вышел — и комментарии читались как приговор: «необъяснимо плохо», «уровень мобильной игры», «Андреасян в своём репертуаре». Провал казался неизбежным.
А потом фильм вышел в прокат — и за уикенд собрал 669 миллионов рублей.
Андреасян и Моряк удивились первыми: «Вот диво так уж дивное!» — написали в блоге и поблагодарили зрителей. Аналитики заговорили о двух миллиардах итоговых сборов. Бюджет в 700 миллионов почти наверняка отобьётся с запасом — как отбились «Простоквашино» (2,43 млрд) и «Онегин» (789 млн).
Формула работает. Знакомый со школы сюжет, пара узнаваемых лиц на афише, костюмы, от которых не оторвать глаз, — и зритель несёт деньги в кассу. Вопрос в другом: что он получает взамен?
Начнём с того, за что фильм хочется похвалить. Потому что такое есть — и отмахиваться от этого было бы нечестно.
Что хорошо в «Сказке о царе Салтане» — костюмы, музыка, Тумайкина
Перед премьерой показывали фильм о съёмках. Режиссёр, актёры, художники — все наперебой хвалили костюмы. И вот к чему претензий не будет: бусинка к бусинке, камушек к камушку, ниточка к ниточке. Наряды от эпизодических персонажей до главных героев выглядят дорого, весомо и в духе сказки. Дворцовые интерьеры украшены со вкусом, отдельные натурные кадры — заснеженный лес, закатное небо — по-настоящему красивы. Саундтрек ложится в атмосферу без зазоров: «Улетай на крыльях ветра» звучит так, будто эта музыка здесь была всегда. И голос закадрового рассказчика — зрители пишут: «до мурашек».
Из актёров — два точных попадания.
Ольга Тумайкина в роли Бабарихи. Мачеха, интриганка, ядовитая карга — и ни секунды фальши. Тумайкина играет лицом: расчёт, затаённая злоба, притворное сочувствие — всё читается без единого пояснения. Её Бабариха бесит — именно так, как должен бесить персонаж, которого хочется ненавидеть.
Алексей Онежен — князь Гвидон. Ему девятнадцать, и это заметно, но здесь работает на роль. Живой, порывистый, с распахнутыми глазами — его называют настоящим героем русской сказки. Рядом с ним царевна-Лебедь Алисы Кот смотрится естественно: их экранная пара — одна из немногих, которым веришь.
Список похвал на этом заканчивается. Дальше — другой разговор.
Графика на сдачу, царь без харизмы и рэп в финале
Спецэффекты — главный бич
Семьсот миллионов бюджета. Куда ушли — понятно: костюмы, декорации, гонорары. На спецэффекты, похоже, осталась мелочь.
Море, в которое бросают осмолённую бочку, не похоже на море — скорее на заставку дешёвой компьютерной игры. Остров Буян — цифровая декорация без ветра, без соли, без пространства. Гвидон встречает купцов и богатырей на унылом, почти бетонном пирсе — будто бюджет закончился на береговой линии.
Белка, комар, шмель — чистая мультипликация, вклеенная в игровой кадр. Комара от мухи не отличить. Шмель — удался, тут победа. Тридцать три богатыря, выходящие из моря, напоминают не Пушкина, а спецэффекты шестидесятых годов, когда Рэй Харрихаузен снимал крупным планом игуан и выдавал за доисторических ящеров. Зрители сравнивают жёстче: «Один в один как в чёрно-белой сказке 1966-го — только тогда было атмосфернее».
Дешёвая графика — бич российских блокбастеров не первый год. Когда фильм стоит 700 миллионов и метит на два миллиарда, этот бич бьёт особенно больно.
Прилучный и Моряк — деревянный царь и застывшая царица
Павел Прилучный в гриме почти неузнаваем. Накладная борода, состаренное лицо — внешне вроде бы царь. Но борода не даёт человеку харизмы. Прилучный играет ровно: ни властности, ни отцовской тоски, ни гнева — плоская линия на кардиограмме. Зрители вспоминают его предыдущую роль сутенёра: «Никак из образа не выйдет». На школьном утреннике восьмидесятых такой царь смотрелся бы органичнее, чем на экране за 700 миллионов.
Лиза Моряк — отдельная история. Её царица Аннушка (Пушкин имени героине не дал — режиссёр исправил недочёт классика) проживает весь фильм с одним выражением лица. Застывший, внимательный, чуть тревожный взгляд — с ним она произносит «Сынок, да ведь это диво!», с ним встречает мужа в финале. Кинокритик Денис Корсаков подметил точно: будто ей показали один кадр из «Дюны» с крупным планом Ребекки Фергюсон и велели весь фильм ходить именно так, ничего не меняя.
Обоих зрители только что видели в «Простоквашино». И пишут одно и то же: «Костюмы другие — игра такая же». Вопрос из каждого второго отзыва: неужели нельзя было позвать других актёров? Моряк — жена режиссёра, логика хотя бы прозрачна. Прилучный — загадка без разгадки.
Диалоги — проза вместо поэзии
Сказку Пушкина можно прочесть за несколько минут — она вся в стихах, каждая строчка на слуху. В фильме от этих стихов остались огрызки. Персонажи разговаривают прозой — современной, плоской, без тени обаяния.
Бабариха с дочками заходят к только что родившей царице:
— Крупненький какой. Как назвала?
— Гвидон. Гвидон Салтанович.
Одна из дочерей — в сторону, с презрением: «Имя-то какое — Гвидон!» Сценарист явно считает это имя комичным и возвращается к шутке снова — когда сочиняют фальшивое письмо: «Не слишком? — Не слишком! Забыла? Его Гвидон зовут!»
Зрители называют сценарий примитивным. «Мало стихов Пушкина» — самая частая претензия. Когда актёры всё-таки произносят пушкинские строки — «родила царица в ночь не то сына, не то дочь», «белка песенки поёт и орешки всё грызёт» — они звучат как чужеродные вкрапления. Проза обступает их со всех сторон и душит.
Финал добивает. Рэп на основе песни Билана «Невозможное возможно» — в русской сказке по Пушкину. Бабариха читает речитатив. Зрительница Анастасия Озёрная: «Я наслаждалась фильмом до последних минут, но песня и танец в конце перечеркнули всё впечатление. Это было так нелепо и неуместно, что я ещё десять минут приходила в себя и чувствовала себя преданной».
Преданной. Не разочарованной — преданной. Точное слово.
Но есть претензия серьёзнее плохой графики, деревянной игры и рэпа в финале. Та, что выходит за рамки кинокритики.
Ни церквей, ни крестов — Пушкина переписали до неузнаваемости
Откроем Пушкина. Вот что видит Гвидон, когда перед ним встаёт город на острове Буяне:
И за белыми стенами
Блещут маковки церквей
И святых монастырей…
Град на острове стоит,
С златоглавыми церквами…
К ним народ навстречу валит,
Хор церковный Бога хвалит…
Церкви, купола, кресты, монастыри, церковный хор — у Пушкина это не фон и не декорация. Это плоть мира, который он выстроил. У любого русского человека при чтении складывается конкретный образ: белокаменный город с золотыми маковками, крестами, колокольным звоном.
Андреасян видит иначе.
На экране — город без крестов. Культовые сооружения лишены православных символов. Храмов не видно, зато строения напоминают мечети и пагоды. Зрители заметили это в первые минуты — и не простили.
Деталь ещё острее. У Пушкина царевна-Лебедь:
И царевичу потом
Молвит русским языком…
В фильме — «человеческим языком». Слово «русский» вымарано. Не переосмыслено, не заменено синонимом — вычеркнуто, как цензурой, только наизнанку.
Закон о «крестопаде» и фильм Андреасяна
Летом 2025 года в России приняли поправку к ФЗ «О свободе совести и религиозных объединениях». Закон вступил в силу 31 июля 2025 года и прямо запрещает изображение культовых зданий без религиозных символов. Пункт 6.1: воспроизведение культовых сооружений без крестов не допускается. Исключение — исторические изображения с указанием на период, когда символы отсутствовали.
У Пушкина конкретной эпохи нет. Зато есть прямые описания церквей, куполов и крестов.
Хронология. Съёмки завершились через шестнадцать дней после вступления закона в силу. Премьера — через полгода. Больше половины визуального ряда — компьютерная графика и нейросети. Дорисовать купола и кресты на постпродакшене — задача на один рабочий день.
Не сделали.
Пользователь «Пикабу» mig0007 задал вопрос, который подхватили сотни: «Есть ли здесь состав преступления? Не следует ли привлечь к ответственности, чтобы другим неповадно было искажать произведения классиков?»
Юридический ответ — дело специалистов. Зрительский вердикт вынесен.
«Оригинальное произведение Пушкина — исправил», — пишут одни.
«Очередная денационализация русской культуры в угоду межнациональному», — считают другие.
И вот что горько по-настоящему. В СССР религию называли опиумом для народа. Церкви сносили, священников преследовали, воинствующий атеизм был государственной политикой. При всём этом — в экранизации той же пушкинской сказки 1966 года, снятой Александром Птушко, в кадре стоят церкви, блестят купола, сияют кресты. В атеистическом Советском Союзе Пушкина не переписали.
В 2026 году — переписали.
Стоит ли смотреть «Сказку о царе Салтане»
Киноаналитик Сергей Лавров поставил фильму 2,5 из 6: «Не могу сказать, что сильно порадовала, но и не разочаровала. Зрелищное кино с достойными спецэффектами и смешными эпизодами». Прогноз — сборы выше двух миллиардов, бюджет окупится с запасом.
Два с половиной из шести. Не провал, не успех — зависание посередине. Зритель SKS0018 сформулировал честнее всех: «Хочется пересмотреть? Определённо нет. А жаль».
Детям восьми-девяти лет — сойдёт. Картинка яркая, сюжет знакомый, Гвидон симпатичный, белка грызёт орешки, из моря выходят богатыри. Ребёнок не заметит ни бетонный пирс, ни нейросетевое море, ни отсутствие крестов. Для него это просто сказка — пусть и не та, что написал Пушкин.
Взрослым — на один раз. Если не жалко двух часов и не раздражает, когда великий текст перемалывают в плоскую прозу, а потом заливают рэпом.
Андреасян давно разгадал формулу. Берёшь бренд, который знает каждый, — Пушкина, Чебурашку, Простоквашино. Ставишь на афишу узнаваемые лица. Шьёшь костюмы, от которых не оторвать глаз. Вкладываешься в рекламу. Не тратишься на то, что зритель якобы не оценит, — на графику, на глубину, на верность первоисточнику. И собираешь миллиарды.
«Простоквашино» — 2,43 миллиарда. «Онегин» — 789 миллионов при скромных ожиданиях. «Салтан» — 669 миллионов за первый уикенд. Касса растёт. Продюсеры довольны.
Вопрос: при чём тут кино?
Хорошее кино — когда выходишь из зала и несёшь в себе что-то, чего не было до сеанса. Образ, который не отпускает. Строчку, которая звенит. Лицо, в котором увидел настоящее.
Из «Сказки о царе Салтане» выходишь — и через полчаса не можешь вспомнить ничего, кроме костюмов и шмеля.
Шмель удался. Остальное — нет.