Не родись красивой 103
Ольга села на первые попавшиеся доски. Она почувствовала, как под ней отзывается дерево — сухо, глухо. Сесть было важно, хотя бы на секунду, хотя бы чтобы перестала кружиться голова.
Её соседка, молодая женщина, уже ловко забралась на второй ярус. Двигалась она быстро, уверенно, будто знала этот порядок, будто поняла его раньше.
Она наклонилась вниз и прошептала:
— Поднимайся выше. Здесь теплее, да и безопаснее. Вдруг народу будет много, мест опять всем не хватит.
Ольга секунду колебалась: голова ещё кружилась, руки были непослушные, но она тут же поднялась на второй ярус и устроилась, прижимаясь к стене. Сверху было действительно иначе: не так тянуло холодом, не так слышались шаги, и можно было хотя бы на мгновение вдохнуть чуть спокойнее. Ольга опустила глаза, спрятала лицо в рукав и заставила себя не думать о том, что будет дальше.
Дверь открылась, и в камеру вошла ещё одна партия людей. Вошли тесно, плечом к плечу, как будто коридор не выпускал их по одному, а выдавливал целой массой. На пороге все на мгновение остановились: взглядом измеряли пространство, всматривались в полумрак, выбирали глазами то, что можно было назвать спасением, — доску, угол, место у стены. Потом камера зашевелилась, пришла в беспокойное движение.
Люди быстро занимали места, почти не разговаривая друг с другом. Слова здесь были роскошью и опасностью: слишком легко они превращались в просьбу, а просьба — в слабость. Только члены семей ещё пытались говорить, шептать, объясняться, цепляться друг за друга голосом, словно голос мог удержать рядом того, кого уже разрывали на отдельные судьбы.
— Здесь… сюда, — торопливо, едва слышно.
— Не отходи.
— Держись за меня.
Эти обрывки тонули в общем шуме: в тяжёлом дыхании, в скрипе досок, в шуршании мешков и тряпья. Камера быстро полнилась людьми, и вскоре казалось, что уже все полки были разобраны, что свободного места не осталось ни на верхотуре, ни у стен, ни даже в проходе. Каждый ярус ожил: кто-то уже улёгся, кто-то сидел.
Ольга лежала на своём втором ярусе, прижавшись к стене, стараясь сделаться как можно незаметнее. Внутри у неё всё было натянуто. Она молилась только об одном: чтобы никто не посягнул на её место. Не потому, что ей хотелось удобства, — потому что место сейчас означало хоть какую-то границу, хоть какую-то опору.
Дверь снова открылась. И снова — новые узники: ещё лица, ещё руки, ещё холодные глаза, которые без слов спрашивали одно и то же: где можно лечь, где можно удержаться. Они оглядывались, искали пустое, но пустого уже не было. Тогда начиналось другое — то, что происходило неизбежно.
Кто-то грубо кому-то велел освободить полку, демонстрируя свою силу. Слова звучали резко, с нажимом, как приказ, который нельзя не исполнить.
— Слазь. Здесь моё.
— Подвинься. Не видишь — стоять больше не могу.
— Быстро.
Иногда не требовали — просто нависали, давили взглядом, плечом, самим присутствием. И было ясно: сейчас решает не правота и не очередь, а то, у кого крепче голос и шире плечи.
Женщины не могли драться. Даже если внутри вскипало, руки оставались бессильными: вокруг — чужие, такие же усталые, такие же запуганные. Никто не вставал на защиту. Не потому что люди были плохими — потому что каждый берег последнее, что у него осталось: своё место, свой воздух, свой шанс пережить хотя бы ночь.
Камера становилась теснее не от людей, а от одиночества, которое множилось и давило сильнее стен. Ольга лежала, не шевелясь, и слушала, как под ней, внизу, кто-то тихо всхлипывает, кто-то шепчет: “не трогайте”, а кто-то отвечает коротко и грубо.
Со своей высоты Ольга внимательно рассматривала людей, которых заводили в камеру.
Она пыталась увидеть знакомые лица. Тех, с кем ехала в поезде. Даже своей соседке Кире Ивановне она была бы рада — не потому, что та могла защитить, а потому что знакомое лицо само по себе становилось чем-то похожим на родное слово среди чужого шума.
Да, здесь были люди, которых она уже видела, и которые, как она надеялась, не могли её обидеть. Они проходили мимо, садились, ложились, устраивались, и Ольга отмечала их про себя, словно ставила невидимые отметки: этот —свой… И вместе с тем в камеру входили совершенно новые, незнакомые лица.
Ольга невольно сжимала пальцами край доски, будто удерживала своё место не только телом, но и волей.
И вдруг среди вошедших она увидела женщину, которая вспыхнула яркой вспышкой из прошлого. Не мыслью даже — ударом памяти. Как будто кто-то резко распахнул дверь, и оттуда, из другой жизни, хлынул свет, запахи, голоса, деревенские дороги, влажная трава, весёлый смех.
Эта женщина держала ребёнка. Держала так, как держат не ношу, а единственное оправдание жить дальше: прижимая к груди, закрывая собой, прикрывая ладонью. Ольга её уже видела. Сердце у неё стукнуло глухо, тяжело, будто внутри что-то оборвалось и тут же натянулось снова.
Она была очень похожа на Марину из Верхнего Лога.
Ольга не верила своим глазам. Сходство могло быть обманом: в этой тьме, в этой суете лица менялись, сливались, становились одинаковыми от усталости. Она протёрла глаза, словно могла стереть слёзы и вместе с ними — ошибку.
Её взгляд снова нашёл женщину. Та стояла у входа, прижимая ребёнка, и оглядывалась — быстро, сдержанно, как человек, который понимает: если не найдёшь место сейчас, потом будет поздно. На секунду женщина подняла голову — и свет из коридора коснулся её лица.
Ольга замерла, боясь даже пошевелиться, чтобы не спугнуть то, что вдруг явилось к ней из прошлого. Она смотрела и старалась уловить решающую черту: не общую похожесть, а то единственное, что не повторяется у других. И чем дольше смотрела, тем сильнее в груди поднималось странное, тяжёлое чувство: не радость, не страх, а как будто судьба, долго молчавшая, наконец заговорила — и заговорила именем, которое здесь, в тюрьме, казалось невозможным.
Та женщина попыталась пройти к стенам, где были настилы. Шла упрямо, медленно, как идут те, у кого нет выбора. Она двигалась в направлении Ольги, но всё было занято. Люди уже сидели на полу, тесно прижавшись друг к другу, с опущенными глазами, словно каждый охранял своё место. Женщина с ребёнком на руках продолжала двигаться. Она остановилась совсем рядом, и молча смотрела на сидящих людей.
Смотрела прямо, в упор. Ничего не говорила, не просила — и оттого её взгляд был сильнее просьбы. Было понятно: ей нужно было место. На другой руке висел узел. Платок съехал с головы, волосы выбились на висок, но руки твёрдо прижимали к себе ребёнка, так, будто вся её жизнь теперь помещалась в этом маленьком свёртке.
Ольга заметила, как дрогнули у неё плечи, как тело на миг потеряло равновесие, словно усталость вдруг вспомнила о себе и взяла своё. В какой-то момент она покачнулась и стала заваливаться назад. Но женщина, идущая сзади, подхватила её.
— Марина, Марина, не падай, держись! — негромко проговорила она.
Продолжение.