Три дня я думала, что он бросил меня.
А он вернулся с ребёнком.
Открыл дверь своим ключом. Зашёл. Рядом с ним стояла девочка лет пяти — в мятой розовой куртке, с растрёпанными светлыми волосами. Она держала плюшевого зайца без уха и смотрела на меня серыми глазами.
Андрей присел перед ней, поправил воротник.
— Вика, это Лена. Та тётя, о которой я рассказывал.
Я стояла посреди коридора. Не могла пошевелиться.
Он поднялся. Снял куртку. Сказал спокойно, как о погоде:
— Это моя дочь.
В горле встал ком. Я попыталась что-то сказать, но из меня вышел только хрип.
— Давай на кухню, — бросил он. — Вика, посиди здесь. Включи мультики.
Девочка молча опустилась на диван. Прижала к груди зайца.
Я прошла на кухню. Ноги ватные. Голова гудит.
Захлопнула дверь.
— Ты спятил?!
— Послушай меня.
— У тебя есть ребёнок?! — Я почти кричала шёпотом. — Сколько лет ты мне врал?!
— Я не врал. Я не знал.
Он сел на стул. Лицо серое от усталости. Щетина. Синяки под глазами.
— У меня была девушка. До тебя. Ира. Мы расстались больше шести лет назад. Она уехала. Я думал, всё. Забыла.
Я вцепилась в спинку стула. Костяшки побелели.
— А она была беременна. Родила Вику. Ничего не сказала. Вписала прочерк в графу «отец».
— И что?
— Две недели назад Ира погибла. Автокатастрофа. — Он потёр лицо ладонями. — Мне позвонил социальный работник. Сказал, что у Вики нет родственников. Бабушка умерла. Отца нет. Но Ира оставила письмо. На случай смерти. Там было моё имя. И наш адрес.
Он достал из кармана мятый листок. Положил на стол.
Я не притронулась к нему.
— Ты мог отказаться.
— Мог.
— Но привёз её сюда.
Он молчал. Смотрел в стол.
— Я поехал туда. В тот город. Увидел её в детском доме. Она сидела одна у окна. Держала этого зайца. Не плакала. Просто сидела. — Он поднял на меня глаза. — Соцработник сказал: она хорошая, спокойная. Её быстро устроят в семью. Это не твоя проблема, если не хочешь.
Я молчала.
— Я посмотрел на неё и увидел себя. Те же глаза. Тот же подбородок. Родинка на шее — как у моей мамы.
— У нас нет детей, — выдавила я. — Мы три года пытались. Ничего не получилось. Врачи развели руками. А теперь ты приводишь…
Я не договорила.
Хотелось орать. Швырнуть в него чашкой. Выгнать. Его. Её. Всех к чёрту.
Но я просто стояла.
— Я не могу отказаться от неё, — сказал он тихо. — Не оставлю её там. Не отдам чужим людям. Она моя дочь. И я буду растить её.
Пауза.
— С тобой или без тебя.
Он встал и вышел.
Я осталась одна на кухне. Смотрела на мятый листок на столе. Письмо мёртвой женщины, которую я никогда не знала.
Руки дрожали.
Я подошла к двери. Приоткрыла щель.
Андрей сидел на диване рядом с Викой. Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в плечо. Он гладил её по голове. Говорил что-то тихо.
Девочка всхлипывала. Беззвучно. Будто боялась, что кто-то услышит.
Я смотрела на них. И не понимала, что со мной.
Гнев?
Обида?
Или зависть?
Мерзкая, жгучая зависть к девочке, у которой есть то, чего не было у меня.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сползла на пол.
Села прямо там, на кухне, обхватив колени руками.
Не плакала.
Просто сидела.
Вика живёт у нас уже три недели.
Спит в гостевой комнате. Почти не разговаривает. Ест овсянку с мёдом по утрам. Смотрит мультики. Не шумит. Словно боится, что её выгонят, если она сделает что-то не так.
Мы с Андреем почти не говорим.
Я не ушла. Но и не осталась по-настоящему. Просто существую рядом. Готовлю завтрак. Ухожу на работу. Возвращаюсь. Ложусь спать.
Вчера вечером я проходила мимо её комнаты. Хотела выключить свет — думала, она спит.
Но она вдруг открыла глаза.
— Тётя Лена… — Голос тихий, дрожащий. — Вы не уйдёте?
Я замерла в дверях.
— Почему ты так думаешь?
— Мама тоже ушла. Все уходят.
Я стояла. Сердце колотилось.
Потом подошла. Села на край её кровати.
— Не знаю, — сказала я честно. — Не знаю, что будет.
Она посмотрела на меня. Кивнула. Серьёзно. Слишком серьёзно для пятилетнего ребёнка.
— Спи.
Я вышла. Закрыла дверь.
Андрей стоял в коридоре. Смотрел на меня молча.
Я прошла мимо него в спальню.
Сегодня утром Вика вышла на кухню. Села за стол. Я налила ей сок.
Молчание.
Потом она протянула мне листок бумаги. Рисунок.
Я взяла его.
На рисунке были три человека. Мужчина, девочка, женщина. Над ними жёлтое солнце. Внизу корявыми буквами: «Мая сємя».
Я смотрела на этот рисунок. На женщину со светлыми волосами.
— Это ты, — сказала Вика тихо. — Я тебя нарисовала. Красиво?
Я подняла глаза. Девочка смотрела на меня. Ждала.
В горле снова встал ком.
— Красиво, — выдавила я.
Она улыбнулась. Первый раз за три недели. Совсем чуть-чуть.
Я положила рисунок на стол. Отвернулась к плите.
— Будешь блинчики?
— Буду.
Я начала замешивать тесто. Руки дрожали.
Не знаю, останусь ли я.
Не знаю, смогу ли полюбить её.
Не знаю, простила ли я Андрея.
Но сегодня утром я пожарила ей блинчики. И повесила её рисунок на холодильник.
Магнитом в форме сердечка.
Который мы с Андреем привезли из свадебного путешествия двенадцать лет назад.
А вы смогли бы растить чужого ребёнка, если бы узнали о нём так же неожиданно? Или ушли бы сразу?