Эта дача досталась мне от родителей. Каждый гвоздь, каждая досочка там пропитана памятью. Там стоит старый буфет, который папа сам реставрировал. На веранде — кресло-качалка, в которой мама любила вязать. В серванте — советский фарфор, из которого мы пили чай по праздникам.
Да, там не «евроремонт». Там дух времени. Уют, тепло, история. Я там отдыхаю душой.
Мой сын, Антон, женился год назад. Его жену, Юлю, я приняла хорошо. Девочка городская, современная, дизайнер интерьеров.
Этим летом они попросились пожить на даче месяц.
— Мам, мы на удаленке, в городе душно. Можно мы у тебя поживем? Воздухом подышим.
— Конечно, родные! — обрадовалась я. — Живите, сколько хотите. Я как раз в санаторий уезжаю на три недели, мешать вам не буду.
Я уехала со спокойной душой. Думала: вот, молодежь отдохнет, ягод поедят.
Возвращаюсь из санатория. Приезжаю на дачу. Открываю калитку... и не узнаю свой участок.
Мои любимые кусты пионов, которые росли вдоль дорожки 20 лет, — выкорчеваны. Вместо них — голая земля, засыпанная какой-то белой щебенкой. «Минимализм», чтоб его.
Захожу в дом. И у меня ноги подкашиваются.
Стен в цветочек больше нет. Все закрашено унылой серой краской. Прямо по обоям! Смотрится ужасно, как в бункере.
Но самое страшное — комната пустая.
Где папин буфет? Где кресло-качалка? Где ковры? Где этажерка с книгами?
Вместо этого посреди комнаты валяются какие-то пуфики-мешки и стоит кальян.
Тут выходит Юля. В наушниках, с ноутбуком.
— О, Наталья Ивановна! Вернулись? Ну как вам сюрприз?
— Где... — голос у меня пропал. — Где мебель?
— А, этот хлам? — Юля машет рукой. — Мы его выкинули. Ну, точнее, сожгли что-то, что-то на помойку вынесли. Там же одни пылесборники были! Дышать нечем. Мы решили сделать «лофт». Пространство освободили. Теперь тут стильно, можно друзей звать, в инстаграм фоткать.
— Вы... сожгли папино кресло? — шепчу я. Слезы сами текут.
— Ну оно же старое было, скрипело! — Юля начинает раздражаться. — Наталья Ивановна, ну что вы плачете? Мы же для вас старались! Обновили интерьер, осовременили. Вы нам еще спасибо должны сказать. Мы теперь тут планируем часто бывать, я хочу тут все переделать под себя. Я тут хозяйкой буду, уют наводить. А то у вас «совок» был жуткий.
Тут заходит Антон. Видит, что я плачу.
— Мам, ну ты чего? Юлька дизайнер, она знает, как лучше. Мы же молодые, нам тут жить.
— Вам?! — я вдруг перестала плакать. Злость накрыла такой волной, что в глазах потемнело. — Это МОЙ дом. Мой «совок». Моя память. Кто вам дал право распоряжаться моими вещами? Кто разрешил ломать и выкидывать?
— Ну мы думали... — замямлил сын.
— Вы не думали! — закричала я. — Вы решили, что я уже померла и можно наследство делить? Вон отсюда! Оба! Чтоб через час духу вашего здесь не было! Вместе с вашими пуфиками и кальяном!
— Вы нас выгоняете? — Юля поджала губы. — Из-за старого барахла? Ну и сидите в своем музее! Ноги моей тут не будет! Психичка!
Они уехали.
Я пошла на задний двор. Там, в кострище, лежали обгоревшие остатки папиного кресла и осколки маминых чашек. Я сидела на земле и выла от горя. Это было так больно, будто они сожгли не мебель, а кусок моего сердца.
Сына я, может, и прощу когда-нибудь. Он ведомый. А вот эту «дизайнершу» — никогда.
Теперь восстанавливаю дом. Сдираю эту серую краску. Ищу мебель на барахолках, похожую на ту, что была.
Они говорят, что я держусь за старье. А я держусь за свои корни. Неужели современные дети совсем не понимают ценности памяти? Или для них родители — это просто помеха на пути к недвижимости?