Есть такая поговорка: встреча лейтенантов после выпуска — это отдельная песня. Обычно в ней поется про шумные застолья, про то, как меряются количеством выпитого и вспоминают курсантскую молодость. Но моя песня была совсем о другом. Она была тихой, морозной и до мурашек пронзительной. Она случилась в декабре 1986-го на захолустной станции Кемь.
Я ехал уже не лейтенантом, а старшим лейтенантом, отслужив положенное в Выборге. Меня назначили старшим помощником в комендатуру ВОСО. Для тех, кто не знает: ВОСО — это военные сообщения, а Кемь — это маленькая точка на карте, станция на Октябрьской железной дороге. Городок там — тысяч десять населения, не больше. Железнодорожники, да кадрированный мотострелковый полк. Медвежий угол, да и только.
Но главное было даже не это. Я только что женился. Мы с моей Наташей сели в поезд в Ленинграде, и она, моя молодая жена, была на седьмом месяце. Мы ехали в полную неизвестность. Что за город? Где жить? Что нас ждет за этими тринадцатью часами пути от Ленинграда? Наташа молчала, только прижималась к плечу, глядя в темное окно, за которым проносились заснеженные перелески и редкие огоньки полустанков. Я чувствовал себя последним авантюристом, везущим самое дорогое, что у меня есть, в ледяную пустыню.
Поезд «Ленинград-Мурманск» прибывал по расписанию в 10.39. Мы уже оделись, стояли в тамбуре, гремящего и замерзшего. Через неплотно прикрытую дверь несло морозным духом. Я выглянул в мутное окно тамбура, пытаясь разглядеть перрон, и обмер.
На перроне, переминаясь с ноги на ногу, стоял строй. Восемь офицеров в шинелях, водитель и штатский — наверное, делопроизводитель. А перед строем — майор, комендант, Сорокоумов Александр Владимирович. Они стояли по стойке смирно, пар вырывался изо рта облаками, иней сверкал на погонах и шапках. Холод там, видимо, был зверский, декабрь в Карелии шутить не любит.
Честное слово, я такого не ожидал. Совсем не ожидал. Еще минуту назад я был просто уставшим парнем, который трясся в поезде с молодой беременной женой, думая, где бы раздобыть угол в гостинице. А тут — весь личный состав комендатуры выстроен на перроне ради меня.
Поезд дернулся и остановился. Я открыл дверь, и меня обдало таким колючим, обжигающим воздухом, что перехватило дыхание. Я шагнул на перрон, помогая сойти Наташе. Она испуганно смотрела на это застывшее, молчаливое воинство.
Майор Сорокоумов, высокий, статный мужчина с волевым лицом, четко, будто на параде, скомандовал:
— Товарищи офицеры! Смирно!
Он сделал шаг навстречу, и я, как учили, поднес руку к шапке, готовый отрапортовать. Но Александр Владимирович, дойдя до меня, вместо того чтобы принять рапорт, вдруг широко, по-отцовски, улыбнулся. Морозные иголочки блеснули на его усах.
— Ну, здравствуй, старший лейтенант! С приездом! — сказал он громко, и его голос разнесся в морозной тишине. — А это, стало быть, Наталья? Наша новая комендантша?
Он бережно, словно хрустальную, взял Наташину руку в свою огромную варежку.
Потом он повернулся к строю и махнул рукой, отменяя всю эту официальность. Офицеры сразу ожили, заулыбались, захлопали рукавицами, кто-то крикнул: «С прибытием!». Они окружили нас, наперебой стали помогать с вещами, подхватили тяжелые чемоданы, заботливо придерживая Наташу под локти, чтобы она не поскользнулась на обледенелом перроне.
В тот момент, глядя на эти улыбающиеся, обветренные лица, на иней в их бровях и ресницах, на заботу, с которой они укутывали мою жену, я понял одну простую вещь. Это была не просто встреча начальства. Это была встреча. Меня встречала моя новая семья. В этом маленьком, затерянном среди снегов городке, где жили только железнодорожники да солдаты, меня уже ждали. Ждали не как должностное лицо, а как своего.
Мы шли по перрону в окружении этого маленького взвода, а Наташа, которая еще полчаса назад кусала губы от страха, украдкой вытирала слезы. Слезы счастья и облегчения. Мороз обжигал щеки, но на душе было так тепло, как не было, наверное, никогда. И я подумал: да, это и есть та самая отдельная песня.
И я понял тогда одну простую вещь. Встреча лейтенантов после выпуска — это действительно отдельная песня. Но встречают не звание. Встречают человека. А в таких местах, как Кемь, оторванных от большой земли, это правило жизни.
Сейчас, спустя годы, когда комендатуры уже нет, полк расформирован, Александра Владимировича уже нет в живых, а жизнь в Кеми еле теплится, я часто вспоминаю тот декабрьский перрон. Холод, пронизывающий до костей, и тепло восьми сердец, выстроившихся в шеренгу ради одного-единственного человека с женой на сносях.
И мне кажется, что именно в ту минуту, в 10:39 утра, я стал не просто старшим лейтенантом, а настоящим офицером. Потому что понял, за чьими спинами стоять и на чьи плечи опираться.