Утро Анны Павловны всегда начиналось одинаково: ровно в 7:00, под мелодичный перезвон старых настенных часов. В свои шестьдесят два она выглядела так, как выглядят женщины, сохранившие «породу» — аккуратная стрижка, всегда выглаженный домашний костюм и взгляд, в котором мудрость часто боролась с усталостью.
Её квартира в тихом центре города была образцом того самого «русского уюта»: накрахмаленные салфетки, корешки классики в застекленных шкафах и запах домашних пирожков, который, казалось, впитался в сами обои. Сын Илья и невестка Леночка жили в соседнем районе и заглядывали почти каждый день.
— Мам, ну зачем ты опять столько наготовила? — Илья вошел на кухню, на ходу проверяя уведомления в телефоне. — Мы же на диете, Лена ругаться будет.
— Диета — это для тех, у кого радостей в жизни мало, — улыбнулась Анна Павловна, выставляя на стол блюдо с румяными конвертиками из теста. — А вы работаете много, вам силы нужны.
Леночка зашла следом, деловито цокая каблуками по паркету. Она была женщиной современной, практичной и, как ей казалось, очень заботливой.
— Анна Павловна, мы тут с Илюшей подумали... — Лена присела на край стула, не снимая пальто. — Ваша пенсия плюс те выплаты, что остались от папы... это же приличная сумма. А вы всё на продукты тратите да на лекарства, которые вам врач из поликлиники выписывает. Давайте мы вашу карточку к моему приложению привяжем? Я буду сама заказывать вам всё качественное, фермерское, и счета оплачивать через телефон. Вам и ходить никуда не надо будет.
Анна Павловна замерла с чайником в руках. В груди что-то кольнуло — не больно, но неприятно, словно по чистому стеклу провели наждачкой.
— Зачем же, Леночка? Я справляюсь. Мне нравится самой в магазин ходить, с Людой из соседнего отдела поболтать...
— Мам, ну какой магазин? — вмешался Илья. — Там вечно очереди, сумки тяжелые. Ленка права, нам так спокойнее будет. Мы же видим, что ты в последнее время какая-то... рассеянная. То сервиз новый купишь, то шторы дорогущие. Зачем они тебе? Давай мы будем планировать твой бюджет.
Анна Павловна медленно опустила чайник. В памяти всплыл вчерашний вечер, когда она тайком от детей купила себе флакон французских духов — тех самых, о которых мечтала в молодости, но тогда всё «в дом, всё детям». Запах стоил половины её пенсии, но когда она нанесла каплю на запястье, ей показалось, что стены квартиры раздвинулись, и она снова та Анечка, которая верила в чудеса.
— Я сама разберусь со своими деньгами, не нужно меня контролировать! — резко бросила она, и звук собственного голоса удивил её саму. В комнате повисла звенящая тишина.
Илья округлил глаза, а Лена поджала губы.
— Мы же как лучше хотим... — тихо сказала невестка. — А вы сразу в штыки. Просто обидно будет, если вас какие-нибудь мошенники обберут. Сейчас время такое.
— Время всегда одинаковое, — Анна Павловна выпрямила спину. — И я еще не в том возрасте, чтобы у меня ключи от кошелька отбирали. Чай пить будете?
Дети ушли быстро, сославшись на дела. Анна Павловна осталась одна. Она смотрела на нетронутые пирожки, и вдруг ей стало невыносимо тесно в этих четырех стенах, среди фарфоровых пастушек и накрахмаленного быта. Она подошла к зеркалу, поправила воротничок и вдруг решительно открыла шкаф.
Там, в самой глубине, в коробке из-под обуви, лежала её «заначка» — деньги, которые она понемногу откладывала «на черный день». Но глядя на пасмурное небо за окном, она вдруг поняла: черный день — это когда тебе запрещают быть хозяйкой собственной жизни. А сегодня... сегодня будет цветной день.
Она оделась, надушилась теми самыми духами и вышла из дома, оставив телефон на тумбочке в прихожей.
Возле подъезда она столкнулась с соседкой, вечно недовольной Клавдией Петровной.
— Анька, ты куда это такая разфуфыренная? В собес, что ль?
— Нет, Клава. В жизнь, — ответила Анна Павловна и, к собственному удивлению, подмигнула опешившей соседке.
Она еще не знала, куда пойдет, но чувство свободы, пьянящее и немного пугающее, уже вело её прочь от привычного маршрута «рынок — аптека — дом». В кармане лежала банковская карта, в сумочке — наличные, а в голове крутилась дерзкая мысль: «А что, если я потрачу всё до последней копейки на то, что не приносит никакой пользы, кроме счастья?»
Город встретил Анну Павловну весенним многоголосием. В воздухе пахло талым снегом и первыми цветами из переходов. Она шла по тротуару, и каждый шаг отдавался в сердце странным, почти девичьим трепетом. Без телефона в сумке она чувствовала себя так, словно сбросила невидимый поводок. Илья, конечно, уже обрывает линию, а Леночка, небось, проверяет через онлайн-банк, не купила ли свекровь лишнюю пачку валидола.
«А вот и не куплю», — мстительно подумала Анна Павловна, проходя мимо привычной аптеки.
Она свернула в сторону старого бульвара, где когда-то, сорок лет назад, бегала на свидания с покойным мужем. Тогда всё было проще: ситец на платье, мороженое в бумажном стаканчике и целая жизнь впереди. Сейчас жизнь казалась прожитой, расфасованной по коробочкам с надписями «Обед», «Уборка», «Внуки». Но сегодня коробочки остались дома.
Её внимание привлекла вывеска небольшого антикварного салона, спрятанного в глубине двора. Надпись «Старое время» манила обещанием тишины. Анна Павловна толкнула тяжелую дверь, и над головой звякнул колокольчик.
Внутри пахло старой кожей, мебельным воском и чем-то неуловимо знакомым. За прилавком, склонившись над старой лампой, сидел мужчина. Его седина была аккуратно зачесана назад, а на носу покоились очки в тонкой оправе.
— Мы закрываемся через десять минут, сударыня, — не поднимая головы, произнес он. Голос был густым, как хороший мед.
— Я только посмотрю, — тихо ответила Анна Павловна.
Она медленно пошла вдоль стеллажей. Фарфоровые балерины, чьи пачки пожелтели от времени, серебряные ложечки с вензелями, старые открытки… И вдруг она замерла. На нижней полке, в самом углу, стоял небольшой дорожный сундук из темно-синей кожи с медными заклепками. Точно такой же был у её бабушки, когда та рассказывала сказки о далеких странах, где апельсины растут прямо на улицах.
— Это французский саквояж начала прошлого века, — мужчина подошел сзади. — Редкая вещь. Состояние идеальное, будто в него только вчера сложили кружева и билеты на поезд до Ниццы.
Анна Павловна коснулась прохладной кожи.
— В него поместится целая жизнь? — спросила она, сама удивляясь своему вопросу.
Мужчина внимательно посмотрел на неё поверх очков. В его глазах не было профессиональной услужливости продавца, только искреннее любопытство.
— В него поместится только то, что вы решите взять с собой в будущее. Прошлое в такие сумки не влезает — слишком тяжелое.
Они разговорились. Мужчину звали Виктор. Оказалось, он когда-то преподавал историю искусств, а теперь «собирает осколки красоты», как он сам выразился. Анна Павловна, обычно скрытная и сдержанная, вдруг поймала себя на том, что рассказывает ему о своих пирожках, о контроле Лены и о том, как ей до смерти надоело быть «удобной бабушкой».
— Знаете, Анна... Павловна, — он произнес её имя медленно, пробуя на вкус. — Люди часто путают заботу с тюрьмой. Вашим детям кажется, что они охраняют ваш покой, а на самом деле они охраняют свой комфорт. Им так проще — знать, что вы на месте, предсказуемы и под надзором.
— И что мне делать? — она посмотрела на него почти с надеждой.
— Купите этот саквояж, — улыбнулся Виктор. — Это будет первый шаг к побегу. Он стоит... недешево. Но свобода никогда не была бесплатной.
Анна Павловна открыла сумочку. Она знала, что сумма на карте — это её «гробовые», как она сама их называла. Деньги на черный день. Но глядя в умные глаза Виктора, она поняла: если она сейчас уйдет с пустыми руками, то этот «черный день» наступит прямо сейчас и будет длиться до самого конца.
— Я беру его, — твердо сказала она.
Когда она прикладывала карту к терминалу, рука чуть дрогнула. Сумма была внушительной — почти три её пенсии. «Лена увидит уведомление и вызовет санитаров», — промелькнула мысль, но тут же растаяла. Ей было всё равно.
Виктор упаковал саквояж в плотную бумагу, но Анна Павловна решительно отказалась.
— Нет, я пойду так. Пусть все видят.
— Вы удивительная женщина, — Виктор вышел из-за прилавка и галантно открыл перед ней дверь. — Если захотите обсудить историю какого-нибудь другого предмета... или просто выпить кофе, я здесь каждый день до шести.
Выйдя на улицу с синим саквояжем в руках, Анна Павловна почувствовала, как по спине пробежал холодок восторга. Она не пошла домой. Вместо этого она направилась в самый дорогой кондитерский магазин в центре.
Там, среди витрин с пирожными, похожими на ювелирные изделия, она заказала себе огромный кусок торта «Захер» и двойной эспрессо. Она сидела у окна, глядя на прохожих, и ела десерт маленькой ложечкой, наслаждаясь каждым мгновением.
В этот момент дверь кафе распахнулась. На пороге стоял Илья — взъерошенный, раскрасневшийся, с безумным взглядом. Он метался по залу, пока не увидел её.
— Мама! Ты с ума сошла?! Мы тебя по всему району ищем! Ты телефон оставила, на карту пришло уведомление о какой-то дикой покупке в антикварном магазине... — он замолчал, увидев на соседнем стуле роскошный кожаный саквояж и пустую тарелку из-под торта.
— Присядь, Илюша, — спокойно сказала Анна Павловна, отпивая кофе. — Ты выглядишь так, будто увидел привидение.
— Мам, что это? — он указал на сумку. — Сколько это стоило? Лена в предынфарктном состоянии, она уже обзвонила все больницы, а потом увидела списание... Это же месячный бюджет семьи! Ты понимаешь, что ты делаешь? Тебя обманули? Этот старик в лавке — мошенник?
Анна Павловна аккуратно промокнула губы салфеткой.
— Никто меня не обманывал, сынок. Я купила себе подарок. За свои деньги.
— Подарок? Этот старый чемодан? Мам, тебе нужны новые сапоги, тебе нужно зубы долечить, а ты... Ты ведешь себя как подросток-переросток! — Илья перешел на шепот, заметив, что на них оборачиваются. — Мы решили, что так продолжаться не может. Завтра же едем в банк, переоформляем счет на мой номер. Это для твоего же блага. Ты явно не в себе.
Анна Павловна посмотрела на сына. Она видела в его глазах искренний страх — страх потерять контроль над тем, что он считал своей собственностью. И в этот момент любовь к нему, всегда безусловная, вдруг дополнилась чем-то новым — твердым, как алмаз.
— Если ты сделаешь это, Илья, — тихо, но отчетливо произнесла она, — ты больше никогда не переступишь порог моего дома. И твои пирожки будет печь Леночка. Сама. Из «фермерских продуктов».
Илья замер. Такого тона он не слышал от матери никогда. Даже когда в детстве он разбил её любимую вазу, она лишь вздохнула.
— А теперь, — Анна Павловна встала, подхватила свой синий саквояж, который теперь казался ей легким, как перышко, — я пойду. У меня еще много дел. И не смей идти за мной следом.
Она вышла из кафе, оставив сына стоять посреди зала с открытым ртом. Она знала, что дома её ждет грандиозный скандал с участием Лены, но теперь это её не пугало. У неё был план. В саквояже было пусто, но её голова была полна идей.
Она шла к парку, где на аллеях всегда сидели художники. В её кармане осталось еще немного наличных, а в сердце — дерзкое желание совершить еще один поступок, который окончательно разрушит образ «тихой пенсионерки».
«Интересно, — подумала она, — а сколько стоит билет на поезд? Не важно куда. Просто — билет».
Вечер опустился на город внезапно, рассыпав по асфальту огни фонарей, похожие на рассыпанные бусины из шкатулки. Анна Павловна стояла на пороге своей квартиры, и ключ в замке повернулся с непривычным сопротивлением, будто сама дверь не хотела впускать её обратно в прежнюю жизнь.
В прихожей было темно, но из кухни доносились приглушенные голоса. Илья и Лена сидели там, как заговорщики. На столе остывал чай, а в воздухе висело такое напряжение, что, казалось, поднеси спичку — и всё взлетит на воздух.
— Явилась, — не оборачиваясь, произнесла Лена. Её голос был сухим и ломким. — Анна Павловна, мы вызвали частного психиатра. Он приедет завтра утром. Мы не можем смотреть, как вы спускаете семейные накопления на хлам из подворотни. Илья, скажи ей!
Илья поднял голову. Под глазами залегли тени.
— Мам, ну правда. Сама посуди: уйти без связи, потратить такую сумму… Мы же за тебя боимся. Это ведь первые признаки… ну, ты понимаешь. Мы решили, что поживешь пока у нас, в гостевой комнате. А эту квартиру сдадим, чтобы хоть как-то компенсировать твои сегодняшние траты. Тебе нужен присмотр.
Анна Павловна медленно поставила синий саквояж на пол. Она смотрела на сына и видела в нем чужого человека. Не того мальчика, которому она дула на разбитые коленки, а холодного администратора её судьбы.
— «Семейные накопления»? — тихо переспросила она. — Илюша, эти деньги заработал твой отец, когда вкалывал на двух работах, чтобы у тебя был компьютер и репетиторы. И я, когда экономила на каждом сапоге, чтобы ты поехал в лагерь на море. Это мои деньги. И моя жизнь.
— Мама, не начинай эту демагогию! — взорвался Илья. — Мы взрослые люди, мы лучше знаем, как сейчас выживать!
Анна Павловна подошла к шкафу, открыла его и начала спокойно складывать вещи в новый саквояж. Смена белья, любимая шаль, старый фотоальбом, пара платьев.
— Что вы делаете? — Лена вскочила со стула. — Куда вы собрались на ночь глядя? К этой своей Клавдии из третьего подъезда?
— Нет, Леночка. Клавдия — это пройденный этап, — Анна Павловна застегнула медные пряжки саквояжа. Звук получился удивительно надежным. — Я уезжаю.
— Куда?! — хором спросили дети.
— В Ниццу, — пошутила она, но в каждой шутке была лишь доля правды. — А если серьезно — туда, где мне не будут считать каждый кусок хлеба и проверять чеки из аптеки. Я забронировала номер в небольшом пансионате в пригороде, у самого леса. На месяц. А дальше — посмотрим.
— На какие шиши?! — Лена почти перешла на крик.
— На те самые, что остались на карте. Я только что перевела их на другой счет, к которому у вас нет доступа. И да, Илья, не ищи пароль — я его сменила. Твоя дата рождения больше не подходит.
Она подхватила сумку и направилась к выходу. Сын попытался преградить ей путь, но она посмотрела на него так, как смотрела когда-то в детстве, когда он совершал по-настоящему подлый поступок. Он невольно отступил.
— Мам, ты пропадешь… Ты же даже приложением такси пользоваться не умеешь!
— Научусь, сынок. В шестьдесят два года мозг еще работает, если его не забивать чужими страхами.
Она вышла из подъезда. Ночной воздух был холодным и чистым. На скамейке сидел Виктор. Он курил тонкую сигарету, и огонек мерцал в темноте, как маленькая звезда.
— Я почему-то был уверен, что вы выйдете с этой сумкой, — сказал он, вставая. Рядом с ним стоял его собственный чемодан, потертый, но крепкий.
— Вы за мной следили? — удивилась Анна Павловна, но в душе шевельнулось приятное тепло.
— Нет, я просто живу в соседнем доме. И я видел, как ваши дети влетели в подъезд с лицами инквизиторов. Подумал, что вам может понадобиться… ну, скажем, компания для побега.
— Виктор, вы сумасшедший, — Анна Павловна рассмеялась впервые за долгие месяцы. — Я еду в санаторий «Лесной бор». Это скучно, там диетическое питание и процедуры в восемь утра.
— Прекрасно. У меня там живет старый друг, он держит лодочную станцию. Будем кататься по озеру и обсуждать импрессионистов, пока ваши дети ищут способ взломать ваш новый пароль.
Они пошли к стоянке такси. Анна Павловна чувствовала, как за спиной закрывается огромная, тяжелая дверь. Она знала, что через неделю Илья начнет звонить и просить прощения — не из любви, так из привычки. Она знала, что Лена будет злиться, но со временем смирится, потому что без «бабушкиной помощи» их хрупкий быт начнет трещать по швам.
Но сейчас это не имело значения.
В такси Виктор мягко взял её за руку.
— Знаете, Анна, в нашем возрасте самое страшное — это не одиночество. Это когда тебя превращают в мебель. Красивый комод, который стоит в углу и не должен скрипеть.
— Я больше не комод, — ответила она, глядя, как мимо проносятся огни большого города. — Я — этот синий саквояж. Внутри пока пустовато, но я планирую заполнить его чем-то совершенно бесполезным с точки зрения моих детей. Например, ракушками с берега озера и билетами в театр.
— И воспоминаниями о том, как мы пили шампанское в два часа ночи на перроне, — добавил Виктор, доставая из кармана маленькую плоскую бутылочку. — У меня есть два пластиковых стаканчика. Рискнете?
— Рискну, — твердо сказала Анна Павловна.
Когда машина выехала на шоссе, она обернулась. Окна её квартиры светились на четвертом этаже. Там остались её салфетки, её фарфор и её прошлое. А впереди, в густой темноте леса, начиналось что-то совершенно новое, пахнущее хвоей, свободой и дорогими французскими духами.
Она открыла сумочку, достала помаду — ярко-красную, которую купила тайком в переходе перед самым отъездом, — и аккуратно накрасила губы, глядя в зеркальце заднего вида.
— Вы красавица, Анна Павловна, — шепнул Виктор.
— Я знаю, Виктор. Я просто на время об этом забыла.
Жизнь после шестидесяти не заканчивается. Она просто перестает быть черновиком, который нужно проверять у строгих учителей. Теперь это был её собственный роман. И первая глава в нем называлась «Свобода».
