Наташа долго терпела его выходки мужа, но когда он посягнул на святое — бабушкину квартиру — её терпение лопнуло.

Я сегодня задержалась на работе. Обычная история для пятницы — начальник подкинул отчёт в шесть вечера, сказал срочно. Я сидела и тупо смотрела в монитор, переделывала одни и те же цифры третий раз, а сама думала о том, что дома жареная картошка. Денис любит жареную картошку с луком. Я обещала ему сделать сегодня.

В маршрутке я задремала. Голова тяжёлая, веки слипаются. Проснулась от того, что кондуктор трясла за плечо — конечная. Выскочила, чуть не забыв сумку. Ноги сами несли к дому, в голове уже прокручивала: лук порезать, картошку почистить, может, котлеты разогреть, те вчерашние, Денис их тоже любит.

Я всегда так. Я всегда думаю о нём.

Наш дом — старая панельная девятиэтажка, ещё бабушке дали, когда она на заводе работала. Потом бабушка ушла, мне оставила. Я тут выросла. Каждый угол помню, каждую царапину на подоконнике. Здесь всё родное. Даже запах в подъезде — сыроватый, подвальный, но родной.

Лифт не работал. Третий день не работает. Я пошла пешком на четвёртый этаж. Дверь открыла тихо, чтобы не разбудить, если Денис прилёг. Он любит после работы прилечь.

И тут я услышала голоса.

С кухни доносился мамин голос. Свекрови. Светланы Петровны.

— Денечка, ну ты посмотри, какой вариант! Я тебе специально скрин сохранила. Первый этаж, дом новый, лифт, и всего в трёх остановках от нас. Представляешь, я буду приходить к вам с супчиком, а вы ко мне — бельё погладить.

Я замерла в коридоре. Стою в куртке, сумка с плеча сползла. Раздеваться не стала.

Голос Дениса, ленивый такой:

— Мам, ну мы же ещё не решили. Наташка упирается.

— А чего упираться? — Голос свекрови стал выше, в нём зазвенели знакомые нотки — сейчас начнёт давить. — Квартира эта бабкина всё равно стоит мёртвым грузом. Вы же там не живёте. Сдаёте за копейки каким-то гастарбайтерам. А тут дело святое — матери помочь! Я, между прочим, не молодею. Мне на пятый этаж скоро с палочкой забираться.

— Она говорит, что это память.

— Память! — фыркнула свекровь. — Память у неё в голове, а не в стенах. Ты бы видел, что там за стены — ещё бабкин ремонт, обои в цветочек, унитаз старый. Никто за эти деньги нормальную квартиру не купит. Мы ей, между прочим, одолжение делаем. Продадим эту развалюху, добавим твои накопления — у тебя же есть немного? — и купим мне приличную двушку. Я рядом с вами буду. Внуков нянчить.

— Мам, ну какие внуки, ты чего? — Денис засмеялся. — Наташка пока не собирается.

— А когда собираться будет? Ей уже тридцать два! — Голос свекрови перешёл на шипение. — Я в твои годы уже тебя родила. А она всё карьера, карьера. Менеджерша. Кому нужны её копейки? Ты главный кормилец. И квартира, между прочим, в браке нажита. Всё общее. Ты имеешь полное право.

Я стояла и слушала. В груди что-то сжалось в тугой комок. Я представила бабушку. Как она сидела на этой кухне, где сейчас сидит свекровь, и поила меня чаем из чашки с золотым ободком. Любила говорить: «Наташенька, квартира эта — твоя крепость. Никому не отдавай. Тут наш род, тут наши стены».

Я тихо скинула кеды, на цыпочках прошла по коридору. Остановилась у двери на кухню, чуть приоткрытой. Увидела их.

Свекровь сидела на моём месте — на том, где всегда сидела бабушка, а потом я. Перед ней стояла моя чашка. Бабушкина чашка. Тонкий фарфор, золотой ободок, на донышке трещинка, которую бабушка не захотела выбрасывать, сказала — «у неё душа есть». Свекровь держала эту чашку своими пальцами с ярко-красным маникюром и прихлёбывала чай.

— Чай у вас, Денечка, какой-то невкусный, — поморщилась она. — Наверное, Наташа твоя заварку экономит. Всё экономит, а сама вон сумки брендовые покупает.

— Мам, это не брендовые, это она на рынке взяла.

— А я о чём? Всё для себя, любимой. Для матери мужа у неё ничего нет.

Я толкнула дверь. Она скрипнула, и обе головы повернулись ко мне.

— Ой, Наташенька! — Свекровь расплылась в улыбке, но глаза остались холодными, колючими. — А мы тут чай пьём, тебя ждём. Ты где так поздно? Денис уже извёлся весь.

Я посмотрела на Дениса. Он сидел в майке, лохматый, смотрел в телефон.

— Привет, — буркнул, не поднимая глаз.

— Привет, — ответила я.

Я подошла к столу. Молча взяла бабушкину чашку из рук свекрови. Поставила в раковину. Достала из сушки обычную кружку, налила себе воды.

— Ты чего? — Денис поднял голову.

— Ничего. Устала.

Свекровь заёрзала на стуле.

— Наташ, мы тут как раз обсуждали… Денечка тебе говорил? Мы хотим предложить один вариант. Для всех выгодный.

Я села напротив них. На бабушкино место. Только сейчас заметила, что на столе лежит ноутбук Дениса, а на экране — объявление о продаже квартиры. Фото светлой двушки, на стене часы в виде кота, на полу ламинат «под дуб».

— Какой вариант? — спросила я, хотя уже всё поняла.

— Ну, смотри, — свекровь подалась вперёд, затараторила. — Квартира бабушкина, ну, твоя то есть, она же стоит и не используется. Сдаёшь ты её за пятнадцать тысяч. Смех! А если мы её продадим, добавим немного — и купим мне квартирку рядом. Я буду близко, помогать вам. А вы будете спокойны за меня. Денис переживает очень.

Я перевела взгляд на Дениса.

— Ты переживаешь?

Он дёрнул плечом.

— Наташ, ну мама одна, ей тяжело. А так все при деле. Квартира же не золотая, чего её жалеть?

— Это бабушкина квартира, — сказала я тихо. — Моя бабушка в ней сорок лет прожила. Я в ней выросла.

— Ну и что? — свекровь всплеснула руками. — Мебель старая выбросить можно, стены перекрасить. Делов-то. Ты же не собираешься туда переезжать? У вас тут ипотека, вы её десять лет платить будете. А так — продадим, закроем часть ипотеки, мне квартирку купим. Все счастливы.

— А вы, Светлана Петровна, свою квартиру продавать не хотите? — спросила я.

Она поперхнулась.

— Что? Мою? Зачем?

— Ну, чтобы ипотеку закрыть.

— Наташа, ты чего? — Денис нахмурился. — Мама где жить будет?

— А моя бабушка уже нигде не живёт. Поэтому её квартиру можно продавать, да?

Повисла тишина. Свекровь смотрела на меня, и в глазах у неё загорелись знакомые огоньки. Сейчас будет скандал.

— Ты на что намекаешь? — голос её стал тоньше, противнее. — Что я чужая? Что я тебе никто? Я, между прочим, тебя как дочь принимаю, а ты...

— Мама, не начинай, — устало сказал Денис.

— Нет, пускай скажет! — свекровь вскочила, чашка в раковине звякнула. — Я для них стараюсь, я покой потеряла, всё думаю, как им лучше, а она! Она бабку свою вспоминает! А я, значит, не человек? Я десять лет терпела, что она мужа моего сына, и слова поперёк не сказала! А теперь, когда помощь нужна, так сразу — «бабушкино»!

— Светлана Петровна, — я встала. Голос у меня дрожал, но я старалась говорить ровно. — Вы десять лет терпели? А я терпела тринадцать. С того дня, как мы с Денисом поженились. Я терпела, когда вы на свадьбе сказали моей маме, что я «из простых и кольцо с бриллиантом ей не положено». Я терпела, когда вы каждый мой пирог критиковали. Я терпела, когда вы называли мою работу «сидеть в офисе штаны протирать». Я всё терпела.

— Наташ, заткнись, — Денис стукнул ладонью по столу.

Я посмотрела на него. Мой муж. Тринадцать лет. Я думала, мы одна команда.

— А сейчас, — я перевела взгляд на свекровь, — вы пришли в мой дом, сели на моё место, взяли мою бабушкину чашку и говорите, что я должна продать единственное, что у меня осталось от самого родного человека. Чтобы купить квартиру вам. Потому что вам тяжело на пятый этаж.

— Наташа! — свекровь шагнула ко мне, лицо перекошено. — Ты кого обвиняешь? Да я ради вас! Да я!

— Мама, выйди, — вдруг сказал Денис.

Она замерла.

— Что?

— Выйди, я сам разберусь.

Свекровь открыла рот, закрыла, метнула в меня взгляд, полный такой ненависти, что мне стало холодно. Потом схватила свою сумку и вылетела в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь.

Мы остались вдвоём. Денис сидел, смотрел в стол. Я стояла у раковины, держалась за холодный край.

— Зачем ты так? — тихо спросил он.

— Я так?

— Она пожилой человек. Она добра хочет.

— Кому?

— Нам. Мне. Тебе.

— Мне? — я не выдержала, рассмеялась. Горько, сухо. — Денис, ты слышал, что она говорила? Что я «копейки зарабатываю»? Что моя квартира — развалюха?

— Она не так выразилась.

— Именно так.

Он поднял на меня глаза. Усталые, пустые.

— Слушай, давай спокойно. Ну, продадим мы эту квартиру. Ну, купим маме. Она же не чужая. Она мне мать. Ты бы для своей матери не сделала?

— Моя мама никогда бы не попросила продать моё наследство, чтобы купить себе жильё, — сказала я. — Никогда.

— Ну, значит, твоя мама лучше, — Денис встал, подошёл ко мне, попытался обнять. Я отшатнулась. Он вздохнул. — Наташ, ты устала. Давай ляжем спать, завтра всё обсудим.

— Нечего обсуждать.

— Наташ...

— Я сказала — нет. Квартира не продаётся.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Я увидела, как в его глазах что-то меняется. Тёплое, знакомое уходит, появляется что-то чужое, холодное.

— Значит, так, — сказал он тихо. — Ты моя жена. Мы семья. И я сказал — мы продаём квартиру. Я мужик в доме или кто?

Я смотрела на него и не узнавала. Тринадцать лет. Я любила его. Я прощала ему его лень, его равнодушие, его вечные «мама сказала». Я думала, что главное — мы вместе. А он сейчас стоял передо мной и требовал, чтобы я отдала бабушкину квартиру его матери.

— Ты мужик в доме? — переспросила я. — А что это за дом, Денис? Это ипотечная двушка, которую мы тянем десять лет. А бабушкина квартира — это моё. Только моё. И бабушка мне её не для того оставляла.

— Бабушка твоя умерла, — жёстко сказал он. — А мама жива. И ей нужна помощь. А ты жадничаешь.

Я отошла к окну. За стеклом была ночь, фонари горели желтым, во дворе кто-то сигналил. Я думала о том, как бабушка любила стоять у этого окна. Как смотрела на прохожих, как ждала меня из школы. Как говорила: «Никому не позволяй на тебе ездить, внученька. Ты сильная».

— Знаешь что, — сказала я, не оборачиваясь. — Я устала. Правда устала. Я пойду спать. А ты подумай. Подумай, что для тебя важнее — я или квартира для мамы.

Я вышла из кухни. В спальне я легла на край кровати, отвернулась к стене. Через минуту пришёл Денис. Лёг, засопел. Через полчаса я услышала, что он дышит ровно — спит.

Я лежала и смотрела в стену. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Терпение лопнуло». Я думала о бабушкиной чашке, о красных ногтях на тонком фарфоре, о голосе свекрови: «Память у неё в голове».

И я поняла. Это не просто ссора. Это война. И они объявили её первыми.

Я закрыла глаза. Спать я не буду. Я буду думать. Потому что просто так я свою бабушку не отдам. Никому. Даже мужу. Даже если тринадцать лет.

Даже если люблю.

Утром я проснулась от того, что Денис громко разговаривал по телефону в коридоре. Голос у него был виноватый, приторный, таким он разговаривал только с матерью.

— Да, мам, я понял. Нет, она не в духе. Да, я сказал ей. Говорит, не продаст. Ну что я сделаю? Сама приезжай, поговори.

Я лежала, смотрела в потолок. На старом потолке была трещина, ещё с тех пор, как мы заливали соседей сверху. Денис тогда сказал: «Потом заделаем». И не заделал. Я уже привыкла.

Он зашёл в спальню, увидел, что я не сплю.

— Проснулась? — спросил буднично, как будто вчера ничего не было.

— Да.

— Мама придёт сегодня. С Леной и Серёжей. Хотят поговорить нормально, по-семейному.

Я села на кровати. Волосы растрепались, во рту горько от бессонной ночи.

— Зачем?

— Ну, обсудить всё. Ты вчера наговорила лишнего, мама расстроилась. Лена говорит, надо решать вопрос цивилизованно.

— Какой вопрос?

— Наташ, не начинай. — Денис поморщился. — Встань, приведи себя в порядок. Они к двум придут.

Он вышел. Я слышала, как на кухне зашумела вода, загремела посуда. Он сам себе грел завтрак. Я не пошла. Лежала ещё минут двадцать, потом встала, поплелась в душ.

Стоя под горячей водой, я пыталась понять, что делать. Просто сказать «нет» было мало. Они не отстанут. Денис будет пилить каждый день, свекровь будет звонить, плакать, обвинять. Лена — её дочка, та ещё штучка, тоже подключится. А муж Лены, Серёжа, вообще молчит, но делает, что скажут.

Я вспомнила бабушку. Она всегда говорила: «В споре, где замешаны деньги, жди подлянки. Люди звереют».

К двум часам я была одета, но косметику не наносила. Сидела на кухне с чашкой кофе, смотрела в окно. Денис суетился, вытирал пыль, хотя пыли особо не было. Нервничал.

Ровно в два раздался звонок. Денис побежал открывать.

Вошли трое. Свекровь — в своём лучшем платье, с укладкой, с яркой помадой, с сумкой, которую я ей подарила на прошлый Новый год. Лена — старшая сестра Дениса, худая, высокая, с вечно недовольным лицом. И Серёжа — её муж, крупный, лысеющий мужик в джинсах и футболке, надетой поверх пуза.

— Здрасьте, — сказала я, не вставая.

— Здравствуй, Наташа, — пропела свекровь. — Как спалось?

— Нормально.

— А мне вот не спалось, — вздохнула она, проходя на кухню и усаживаясь на тот же стул, что вчера. — Всё думала о нашем разговоре. Так переживала.

Лена села рядом с матерью. Серёжа остался стоять в проходе, оперся плечом о косяк.

— Наташ, давай без эмоций, — начала Лена. Голос у неё, как у матери, только моложе. — Мы же все взрослые люди. Давай обсудим по факту.

— Обсуждайте, — я отхлебнула кофе.

— У тебя есть квартира, которая стоит мёртвым грузом. Мама нуждается в улучшении жилищных условий. Ты можешь помочь. Что тут обсуждать?

— Это моя квартира.

— Да, твоя, — вмешалась свекровь. — Но ты же в ней не живёшь. Она пустует.

— Я её сдаю.

— За копейки! — Лена фыркнула. — Мы посмотрели, там район не очень, аренда дешёвая. А если продать, можно выручить нормальные деньги. Плюс Денис добавит свои накопления.

Я посмотрела на Дениса. Он стоял у плиты, делал вид, что заваривает чай.

— Какие накопления? — спросила я.

— Ну, у Дениса есть счёт, — сказала Лена. — Он откладывал.

— Откладывал? — я удивилась. — Мы ипотеку платим, у нас вечно денег нет. Откуда накопления?

Денис молчал. Свекровь и Лена переглянулись.

— Наташ, это не важно, — мягко сказала свекровь. — Важно, что мы можем решить вопрос.

— А мне важно. — Я поставила чашку. — Денис, у тебя есть накопления, о которых я не знаю?

Он покраснел.

— Ну, немного. Маме на подарки откладывал.

— Маме на подарки? Тринадцать лет? Или на чёрный день?

— Наташ, не цепляйся к словам.

— Я не цепляюсь. Я просто хочу понять, почему я должна продавать бабушкину квартиру, если у тебя есть какие-то деньги, о которых ты молчишь.

Тут встрял Серёжа. Голос у него низкий, ленивый.

— Слушай, Наташ, ты чего выступаешь? Тебе предлагают нормальный вариант. Все будут при деле. Мать рядом, помощь, внуки. А ты упираешься.

— Серёжа, а ты в курсе, что это моя квартира? Не Дениса, не вашей мамы, не твоей жены. Моя.

— Да мы в курсе. — Он пожал плечами. — Но ты же замужем. Значит, всё общее.

— Не всё. Наследство не общее.

— Наташ, ты юрист, что ли? — Лена скривилась. — Всё общее, что в браке нажито. А квартира — она твоя, но ты её можешь продать и помочь семье. Это называется «семейные ценности».

Я смотрела на них и чувствовала, как злость поднимается изнутри. Они сидели на моей кухне, пили мой чай (Серёжа уже взял кружку и наливал себе из чайника) и учили меня жить.

— Семейные ценности, — повторила я. — А где были ваши семейные ценности, когда мы с Денисом брали ипотеку? Кто нам помогал? Ты, Лена? Ты, Светлана Петровна? Вы сказали: «Сами крутитесь, мы не обязаны».

— Ну, были времена, — свекровь замахала руками. — У нас тогда самих денег не было.

— А сейчас появились?

— Сейчас ты можешь помочь.

— Я? — я чуть не засмеялась. — Это я должна помочь? Не вы мне, а я вам?

— Наташа, — Денис шагнул вперёд. — Хватит. Давай по делу.

— По делу? Хорошо. — Я встала. — По делу: квартира не продаётся. Точка.

Свекровь всплеснула руками.

— Господи, какая же ты! Денис, ты слышишь? Она родную мать ни во что не ставит!

— Я ставлю во что-то. Но бабушка для меня тоже родная. И её память я продавать не собираюсь.

— Память! — Лена вскочила. — Ты заладила: бабушка, бабушка. Бабка твоя уже десять лет как в могиле, а ты всё ноешь. Живые люди важнее!

Я посмотрела на Лену. Мы с ней никогда особенно не дружили, но и не враждовали. Я знала, что она за маму горой. Но чтобы так откровенно...

— Лена, успокойся, — подал голос Серёжа. — Чего ты на неё орёшь?

— А чего она? Она думает только о себе!

— Я думаю о себе? — я перевела взгляд на Дениса. — Ты тоже так думаешь?

Он отвёл глаза.

— Денис, — позвала я. — Посмотри на меня. Ты правда считаешь, что я эгоистка?

Он молчал. Потом выдавил:

— Наташ, ну маме правда тяжело. Мы бы могли помочь.

Я смотрела на него и понимала, что внутри что-то обрывается. Не сразу, не резко, а как нитка, которая долго тянулась и наконец лопнула.

— Денис, я с тобой тринадцать лет, — сказала я тихо. — Я терпела всё. Твою лень, твои вечные «я устал», твои отговорки. Я терпела, когда ты забывал про мои дни рождения, когда ты не замечал, что я болею, когда ты говорил, что моя работа — ерунда. Я терпела твою маму, которая меня не переваривает. Я терпела твою сестру, которая считает меня выскочкой. Я думала, что главное — мы вместе. А ты сейчас, не моргнув глазом, готов отдать мою бабушкину квартиру, чтобы купить жильё своей маме.

— Она не чужак, она мать.

— А бабушка для меня была не чужак. — У меня задрожал голос. — Она меня вырастила. Она меня из школы встречала. Она мне пирожки пекла. Она последние копейки отдавала, чтобы я в институт поступила. А когда её не стало, она мне квартиру оставила. Не тебе. Не твоей маме. Мне.

В кухне стало тихо. Даже Лена притихла.

Свекровь сидела с каменным лицом. Потом медленно, с достоинством встала.

— Всё ясно, — сказала она. — Чужая всегда чужой будет. Я для неё никто. А я, между прочим, тебя, Наташа, как дочь принимала. И Денечку твоего растила, и всё для вас. А ты...

— Вы меня как дочь не принимали никогда, — перебила я. — Вы меня терпели. Потому что я — «та, которая увела вашего сына». Вы мне это в лицо говорили.

— Когда я такое говорила?

— Много раз. На третий год нашего брака, когда я испортила салат. На пятый год, когда мы не поехали к вам на дачу. На седьмой, когда я родить не могла. Вы сказали: «Может, ты вообще бесплодная, зачем ты моему сыну нужна?»

Свекровь побелела.

— Я такого не говорила.

— Говорили. И Денис слышал. Он тогда промолчал.

Я повернулась к Денису.

— Помнишь? Мы ехали в машине, ты вёз маму с дачи, и она при всех сказала, что я «пустоцвет». Ты даже не заступился.

Денис сжал губы.

— Наташ, это было давно.

— А для меня — нет. Для меня это всегда здесь. — Я прижала руку к груди. — Всё здесь.

Лена вдруг хлопнула ладонью по столу.

— Хватит! Ты на мать наговариваешь. Мама тебе добра желает, а ты...

— Лена, — перебил Серёжа. Он отлепился от косяка. — Пойдём.

— Куда?

— Пойдём, говорю. — Он взял её за локоть. — Ничего мы тут не решим. Только хуже делаем.

— Пусти! — Лена вырвалась. — Серёжа, ты что?

— Я сказал, пойдём. — Он посмотрел на меня, потом на свекровь. — Светлана Петровна, вы как хотите, а мы уходим. Это не наше дело. Пусть они сами разбираются.

Лена хотела возразить, но Серёжа уже тащил её к выходу. В коридоре хлопнула дверь.

Свекровь осталась одна. Она стояла посреди кухни, сжав губы, и сверлила меня взглядом.

— Ты довольна? — спросила она тихо.

— Чем?

— Семью разваливаешь. Дениса против меня настраиваешь. Лену с Серёжей выгнала.

— Я их не выгоняла. Они сами ушли.

— Из-за тебя.

Я посмотрела на Дениса. Он стоял, опустив голову.

— Денис, — сказала я. — Ты что молчишь? Скажи ей.

Он поднял глаза. В них была такая усталость, что мне стало почти жаль его.

— Мам, иди домой, — тихо сказал он.

— Что?

— Иди, я сам разберусь.

Свекровь смотрела на него, не веря.

— Ты меня гонишь? Ради неё?

— Мам, не начинай. Я позвоню.

Она постояла ещё секунду, потом резко развернулась и вышла. Через минуту хлопнула дверь.

Мы остались вдвоём. Денис сел на стул, уронил голову на руки.

— Зачем ты так? — глухо спросил он.

— Я так?

— С ними можно было договориться по-хорошему.

— По-хорошему? Денис, ты слышал, что они говорили? Они не договариваться пришли, они требовать пришли. Твоя мама уже всё решила. И ты с ней заодно.

— Я не заодно.

— А кто ты? Ты молчал всё время. Ты ни разу не сказал: «Наташа права». Ни разу.

Он молчал.

— Вот видишь, — сказала я. — Ты даже сейчас молчишь.

Я вышла из кухни. Прошла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать и уставилась в стену.

Мысли путались. Я вспомнила, как вчера вечером думала, что это война. Сегодня я поняла, что война только начинается. И я в ней одна. Потому что Денис не со мной. Он никогда не был со мной до конца. Всегда была мама, сестра, а я — где-то рядом, удобная, терпеливая.

Я достала телефон. Набрала номер подруги Иры. Мы с ней дружили ещё с института, она работала юристом. Не адвокатом, так, в конторе, но в законах разбиралась.

— Ир, привет, — сказала я, когда она ответила. — Ты можешь сейчас говорить?

— Привет, Наташ. Да, нормально. Что случилось? Голос у тебя странный.

— Слушай, вопрос по наследству. У меня квартира от бабушки, полученная по наследству. Мы в браке. Муж хочет её продать, чтобы купить жильё своей матери. Может он как-то повлиять? Имеет право?

Ира присвистнула.

— Ничего себе у вас проблемы. Слушай, по закону наследство, полученное одним из супругов, даже в браке, является его личной собственностью. Статья 36 Семейного кодекса. Разделу не подлежит. Если только ты сама не захочешь продать.

— А если он будет настаивать?

— Пусть настаивает. Без твоей подписи ни один нотариус сделку не оформит. Но есть нюанс. Если за время брака в эту квартиру были вложены совместные деньги, например, на ремонт, который увеличил её стоимость, то муж может претендовать на долю от этого увеличения. У вас там ремонт был?

— Нет. Там всё по-старому. Бабушка делала ремонт лет двадцать назад. Мы только косметику иногда, но это за копейки, чеки не сохранились.

— Значит, его доля стремится к нулю. В суде он ничего не добьётся. Но ты смотри, Наташ, если он начнет угрожать, шантажировать — это уже другой разговор. И ещё. Если он попытается продать квартиру по доверенности или ещё как — не дай бог. Документы держи при себе. Лучше всего перевезти их куда-нибудь, где он не найдёт.

— Поняла. Спасибо, Ир.

— Держись. Если что — звони.

Я положила трубку и посмотрела на дверь. Оттуда доносились шаги Дениса. Он ходил по кухне, что-то гремел.

Я встала, подошла к шкафу, где в коробке из-под обуви лежали документы на квартиру. Свидетельство о праве на наследство, техпаспорт, старые квитанции. Я взяла коробку, огляделась. Куда спрятать? Чтобы Денис не нашёл.

Вспомнила про антресоль в коридоре. Там, на самом верху, за старыми куртками, стоял чемодан с бабушкиными вещами. Я вытащила чемодан, открыла. Сверху лежали бабушкины платки, вышитые салфетки. Я засунула коробку на дно, прикрыла платками, закрыла чемодан и задвинула обратно.

Когда я слезла с табуретки, в коридор вышел Денис.

— Ты чего там делаешь? — спросил он.

— Вещи разбираю, — ответила я спокойно.

Он посмотрел на меня подозрительно, но ничего не сказал. Ушёл обратно на кухню.

Я вернулась в спальню. Села на кровать и поняла, что дрожу. Мелко, противно. Не от страха. От злости. И от обиды.

Тринадцать лет. И всё это время я была для них только средством. Удобной женой, которая не ропщет. А как только понадобилась квартира, они показали своё истинное лицо.

Я легла на кровать, свернулась калачиком. За окном темнело. В коридоре зажегся свет, Денис включил телевизор. Жизнь продолжалась.

А я лежала и думала, что дальше. Просто сказать «нет» мало. Они не отступятся. Значит, надо быть готовой к чему угодно.

Я вспомнила, как Ира сказала про шантаж и угрозы. И поняла: они на это способны. Особенно свекровь.

Надо быть осторожной. И надо собирать информацию. Я достала телефон и начала гуглить. Статьи Семейного кодекса, консультации юристов, форумы. Читала и запоминала.

Где-то через час в спальню зашёл Денис.

— Ты есть будешь? Я суп разогрел.

— Не хочу.

— Наташ, давай поговорим.

— О чём?

Он сел на край кровати. Я не повернулась.

— Я понимаю, ты злишься. Но мама правда не со зла. Она старая, ей страшно одной. Она хочет быть ближе.

— Пусть свою квартиру продаёт и покупает рядом.

— У неё квартира плохая, её никто не купит. А твоя в более-менее приличном районе.

— Значит, моя лучше?

— Наташ...

— Денис, — я села и посмотрела на него. — Я не отдам квартиру. Точка. Если ты хочешь помочь маме — ищи другие варианты. Продавай свою машину, бери кредит, работай больше. Но моё наследство не трогай.

Он смотрел на меня, и я видела, как в нём борются разные чувства. Злость, обида, желание настоять на своём. И что-то ещё — может, остатки любви.

— Ты совсем не идёшь навстречу, — сказал он тихо.

— А ты?

— Я пытаюсь найти компромисс.

— Компромисс — это когда обе стороны уступают. Я должна уступить квартиру, а ты что?

— Я... ну, я буду лучше к тебе относиться.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Лучше относиться? Ты серьёзно?

— А что не так?

— Денис, тринадцать лет ты относился ко мне как к мебели. А теперь, когда я должна отдать тебе бабушкину квартиру, ты обещаешь «лучше относиться»?

Он встал.

— Значит, не договорились.

— Не договорились.

Он вышел, хлопнув дверью. Я слышала, как он опять на кухне включил телевизор. Потом зазвонил его телефон, и он заговорил тихо — наверное, с мамой.

Я лежала и смотрела в потолок. Трещина всё так же змеилась от люстры к углу.

Я думала о том, что, наверное, надо было уйти раньше. Когда он забыл про мой день рождения в первый раз. Когда промолчал, когда мать назвала меня «приживалкой». Когда не защитил.

Но я любила. Или думала, что люблю. А теперь смотрю на него и не понимаю: где тот Денис, за которого я выходила замуж? Молодой, весёлый, который обещал носить на руках.

Наверное, его никогда не было. Был удобный, мягкий, который делал, что мама скажет.

Я закрыла глаза. Завтра будет новый день. И я не знаю, что он принесёт.

Но одно я знала точно: бабушкину квартиру я не отдам. Никому. Даже если придётся развестись. Даже если останусь одна.

Потому что это всё, что у меня есть. Память. Стены. Корни.

Их не продают.

Прошла неделя. Самая длинная неделя в моей жизни.

Мы с Денисом жили как соседи по коммуналке. Он спал на диване в зале, я в спальне. Разговаривали только по делу: «хлеба купить», «деньги за свет пришли», «ты будешь ужинать». Коротко, сухо, будто чужие.

Я думала, он остынет. Передумает. Подойдёт, обнимет, скажет: «Наташ, прости, я дурак, давай забудем». Я ждала. Каждый вечер, ложась в пустую кровать, я прислушивалась к шагам в коридоре. Вдруг он придёт?

Он не приходил.

А на восьмой день случилось то, чего я боялась больше всего. Мне позвонили с работы. Вернее, не позвонили, а вызвали к начальнику.

Я сидела в кабинете у Олега Викторовича, нашего финдиректора, и смотрела на него, не понимая, что происходит.

— Наташа, вы хороший работник, — говорил он, не глядя мне в глаза. — Но у нас сокращение. Кризис, сами понимаете. Приходится оптимизировать штат.

— Меня сокращают? — переспросила я. — Но я же веду три проекта. У меня нет ни одного просроченного отчёта. Меня квартальной премией награждали.

— Я знаю, Наташа. Решение принято не мной. Сверху. Есть список, вы в нём.

— Кто в списке? Почему я?

Олег Викторович вздохнул, снял очки, протёр их.

— Наташ, я не должен этого говорить, но... на вас поступила анонимная жалоба. Якобы вы используете рабочее время в личных целях, занимаетесь посторонними делами, нарушаете регламент. Приложили скриншоты переписок.

— Каких переписок? С кем?

— Не знаю. Мне показали, сказали — проверьте. Проверять не стали, просто включили в список. Сами понимаете, скандал никому не нужен.

У меня похолодело внутри.

— Можно посмотреть эти скриншоты?

— Нет, это внутренняя информация.

— Олег Викторович, это неправда. Я работаю честно. У меня даже в обед перерыв строго по часам.

— Я верю. Но ничего не могу сделать.

Он протянул мне конверт.

— Здесь расчёт, трудовая книжка. Заявление по собственному писать не надо, у нас сокращение, так что выплаты получите. Извините, Наташа.

Я взяла конверт. Встала. Ноги не слушались.

— Спасибо, — сказала автоматически и вышла.

В коридоре я чуть не столкнулась с секретаршей Леной. Она отвела глаза. Все отводили глаза.

Я вышла из офиса, села на лавочку у входа. Майское солнце слепило глаза, пахло шаурмой из ларька. Я сидела и смотрела на конверт в руках.

Анонимная жалоба. Скриншоты переписок.

Я вспомнила, как неделю назад, после того разговора с Ирой, я искала в интернете информацию о наследстве. Сидела в обед, с телефона, читала статьи. А рядом сидел Денис. Он тогда пришёл ко мне на работу, мы вместе обедали в кафе через дорогу. Я читала, он смотрел в свой телефон.

Он видел, что я читаю. Он мог сфоткать.

Нет. Не мог. Он же муж. Он же...

Я зажмурилась. Дура. Какая же я дура.

Я набрала Иру.

— Ир, привет. Меня сократили.

— Что? С чего вдруг?

— Говорят, анонимка. Что я в рабочее время личными делами занимаюсь. И скриншоты приложили.

— Наташ... ты думаешь?

— Не знаю. Но в тот день, когда я искала информацию, Денис был рядом. Он видел.

— Господи, Наташа. Это уже не просто скандал. Это война.

— Я знаю.

— Ты документы спрятала?

— Да.

— Молодец. Слушай, если что — обращайся. Я помогу, чем смогу.

— Спасибо, Ир.

Я положила трубку и ещё долго сидела на лавочке. Потом встала и пошла к метро. Ноги несли сами.

Дома было пусто. Денис ещё на работе. Я прошла на кухню, села на стул. На столе лежала записка, прижатая кружкой. Я развернула.

«Наташ, мама звонила. Говорит, у неё давление, скорая приезжала. Я поехал к ней. Буду поздно. Д.»

Я скомкала записку. Давление у неё. Конечно. Как раз вовремя.

Я сидела и смотрела в окно. За ним всё так же светило солнце, во дворе бегали дети, мамаши сидели на лавочках. Обычная жизнь. А моя жизнь рушилась.

Я достала телефон и набрала мамин номер. Мама жила в другом городе, мы виделись редко, но созванивались каждую неделю.

— Мам, привет.

— Наташенька, здравствуй! Голос у тебя какой-то... Случилось что?

— Мам, меня с работы сократили.

— Господи! За что? Ты же хороший работник.

— Анонимка. Сказали, что я в рабочее время личными делами занималась.

— Это кто ж так подло?

— Мам, помнишь, я тебе рассказывала про Дениса и его мать? Про квартиру?

— Помню, дочка. Неужели они?

— Не знаю. Может быть.

Мама замолчала. Потом сказала тихо:

— Наташа, приезжай. Бросай всё и приезжай. Поживёшь пока у меня. А там разберёмся.

— Мам, я не могу. У меня здесь муж, квартира...

— Какой муж? Ты сама говорила, что он с мамой заодно. Что он тебя не защитил. Наташа, я тебя растила, я тебя учила: никогда не позволяй себя унижать. А они тебя унижают. И ты терпишь.

— Я не терплю. Я борюсь.

— С кем? С ними? Дочка, они тебя сожрут. Такие люди, как они, если цель поставят, не отстанут. Им квартира нужна. А ты для них — препятствие.

— Мам, я не могу уехать. Это моя квартира, моя жизнь.

— Тогда будь готова ко всему. И, Наташа, документы спрячь. В надёжное место.

— Спрятала.

— Умница. Я за тебя молюсь. Звони каждый день, слышишь?

— Слышу, мам.

Я положила трубку. На душе стало чуть легче, но ненадолго.

Вечером пришёл Денис. Я слышала, как он возится в прихожей, потом прошёл на кухню. Я сидела в спальне, делала вид, что читаю книгу. Он заглянул.

— Наташ, ты ужинала?

— Нет.

— Я привёз еды от мамы. Она борщ сварила, просила передать.

— Спасибо, не хочу.

Он постоял в дверях.

— Наташ, нам надо поговорить.

— О чём?

— О нас. О квартире. Обо всём.

Я закрыла книгу и посмотрела на него.

— Давай.

Он вошёл, сел на край кровати. Вид у него был усталый, глаза красные.

— Мама в больнице, — сказал он. — Давление, сердце. Врачи сказали, ей нужен покой. И условия получше. Ей нельзя на пятый этаж без лифта.

— Я сочувствую.

— Наташ, не ёрничай. Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно. Я сочувствую, что твоя мама болеет. Но это не меняет моего решения.

Он сжал кулаки.

— Ты понимаешь, что она может умереть?

— Денис, не дави на жалость. Это нечестно.

— А ты честна? Ты сидишь здесь, в тепле, а мама мучается.

— Твоя мама мучается не из-за меня. А из-за того, что она живёт на пятом этаже без лифта. Если бы она продала свою квартиру, она могла бы купить другую. Но она не хочет. Она хочет мою. Почему?

— Потому что твоя лучше.

— А моя лучше потому, что бабушка её в хорошем районе получила. Бабушка, которая всю жизнь работала. И теперь я должна это отдать?

Он молчал. Я смотрела на него и вдруг поняла, что больше не люблю его. Совсем. Осталась только боль и обида.

— Денис, я сегодня с работы уволилась, — сказала я спокойно.

Он удивился.

— В смысле уволилась?

— Меня сократили. По анонимке. Кто-то написал, что я в рабочее время личными делами занимаюсь. И приложил скриншоты. Помнишь, когда ты ко мне на работу приходил? Я читала статьи про наследство. Ты это видел?

Он побледнел.

— Наташ, ты что, думаешь, это я?

— А кто? Больше некому. Твоя мама? Лена? Они тоже могли. Но ты был рядом.

— Я не писал никакой анонимки!

— А скриншоты? Ты мог сфоткать.

— Да зачем мне?

— Чтобы ослабить меня. Чтобы я без работы осталась, без денег, чтобы мне деваться было некуда и я согласилась на продажу.

— Ты с ума сошла! — он вскочил. — Я твой муж!

— Вот именно. Ты мой муж. Тот, кто должен защищать. А ты... — я не договорила.

Он стоял и смотрел на меня. В глазах у него было что-то странное. Не обида, не злость. Страх.

— Наташ, я не писал, — повторил он тихо.

— Хорошо. Пусть не ты. Тогда кто?

— Не знаю. Может, мама? Она могла.

— Твоя мама?

— Она очень хочет эту квартиру. Очень. И она... она способна на многое.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он только что сдал собственную мать.

— Ты серьёзно?

— Она звонила мне вчера, говорила, что надо давить на тебя, что ты должна понять. Я сказал, что ты не сдашься. А она сказала: «Ничего, я найду способ».

У меня мурашки побежали по коже.

— И ты молчал?

— А что я мог сказать? Она моя мать.

— Вот именно. Она твоя мать. И она готова на всё, чтобы получить мою квартиру. А ты её прикрываешь.

— Я не прикрываю. Я просто...

— Ты просто стоишь в стороне и смотришь, как они меня уничтожают. Сначала квартира, потом работа. Что дальше? Здоровье?

Он молчал.

— Уходи, — сказала я. — Иди к своей маме. И скажи ей, что если она ещё раз попробует мне навредить, я пойду в полицию. У меня есть юрист, есть доказательства. Пусть не шутит.

— Наташ...

— Уходи.

Он постоял ещё секунду, потом вышел. Я слышала, как хлопнула входная дверь.

Я осталась одна. Сидела на кровати и тряслась. Мелко, противно. Потом встала, подошла к окну, открыла форточку. В лицо ударил свежий воздух.

Я думала о том, что сейчас произошло. Денис признал, что его мать способна на подлость. Он не защитил меня, но хотя бы сказал правду. Это что-то да значило.

Но легче не стало.

Я достала телефон и набрала Иру.

— Ир, это опять я. Ты не спишь?

— Нет, что случилось?

— Денис сказал, что его мать может быть причастна к анонимке. Он её не защищает, но и не останавливает.

— Вот тварь. Наташ, слушай меня внимательно. Надо собирать доказательства. Любые. Скриншоты переписок, если они есть. Записывай разговоры. Если они продолжат давить, это может пригодиться.

— А что я могу сделать? Против свекрови?

— Если докажешь, что это она написала анонимку, можно подать на клевету. Но это сложно. Анонимку же не докажешь. Но если она будет угрожать, шантажировать — это уже статья.

— Поняла. Спасибо, Ир.

— Держись. И помни: ты права.

Я положила трубку и долго сидела в темноте. Потом встала, включила свет и пошла на кухню. На плите стояла кастрюля с борщом, который привёз Денис. Я открыла крышку, понюхала. Борщ как борщ, свекольный, с мясом. Наверное, вкусный.

Я вылила его в раковину.

Потом села за стол и начала писать список. Что у меня есть: квартира, документы спрятаны, поддержка подруги, мамы. Что у меня нет: работы, мужа (почти), покоя.

Что они могут сделать: давить, угрожать, подсылать родственников, писать новые анонимки, пытаться украсть документы, вынудить на сделку.

Я смотрела на список и понимала, что это только начало.

Ночью я не спала. Лежала и слушала звуки. В соседней квартире кто-то смотрел телевизор, бубнил голос диктора. Наверху топало дитё. Где-то лаяла собака.

Обычная ночь. Но мне казалось, что за каждым звуком прячется опасность.

Под утро я задремала. И приснилась бабушка. Она сидела на кухне, в своём старом кресле, и пила чай из той самой чашки с золотым ободком.

— Бабушка, — позвала я.

— Наташенька, — она улыбнулась. — Не бойся. Всё будет хорошо.

— Они хотят забрать квартиру.

— Не отдавай. Это твоё. Это наш род.

— Но они сильные. Их много.

— А ты одна, да? — бабушка покачала головой. — Ты не одна. Я с тобой. И мама твоя. И подруга. И ещё закон есть. Ты умная, внученька. Ты справишься.

Я проснулась. За окном светало.

Я встала, умылась, оделась. На душе было спокойнее, как будто бабушка правда побывала рядом.

Я решила: сегодня поеду в ту квартиру. Посмотрю, всё ли там в порядке. Проветрю, проверю замки. Может, даже переночую там пару дней, чтобы Денис и его родня знали — я не сдаюсь.

Я собрала сумку, налила кофе в термос, взяла ключи. На пороге остановилась, оглядела нашу с Денисом квартиру. Двухкомнатная, ипотечная, с трещиной на потолке.

Если дело дойдёт до развода, эту квартиру придётся делить. Или продавать. Или оставлять Денису с выплатой мне компенсации. Я не знала. Ира говорила, что это сложно.

Но сейчас я не хотела об этом думать.

Я вышла и закрыла дверь.

На улице было солнечно, по-весеннему тепло. Я села в маршрутку и поехала в сторону бабушкиного дома.

Там, на четвёртом этаже старой панельной девятиэтажки, меня ждала моя крепость. И я собиралась её защищать.

Бабушкина квартира встретила меня запахом пыли и застоявшегося воздуха. Я открыла окно на кухне, и в комнату ворвался свежий майский ветер. Занавески вздулись, затрепетали, будто обрадовались.

Я прошлась по комнатам. Всё было по-старому. Старый диван, на котором бабушка любила сидеть с вязанием. Книжный шкаф с потрескавшимся стеклом. На стене фотографии в рамках — бабушка молодая, дедушка, которого я не застала, мама маленькая. И я — в школьной форме, с бантами.

Я подошла к серванту. За стеклом стоял бабушкин сервиз — тот самый, который она берегла для особых случаев. И чашка с золотым ободком, которую в тот вечер трогала свекровь. Я открыла дверцу, достала чашку. Провела пальцем по трещинке на донышке.

— Бабушка, — прошептала я. — Помоги мне. Я не знаю, что делать.

Чашка молчала. Но на душе стало спокойнее, будто бабушка рядом.

Я поставила чашку на место, закрыла сервант. Прошла на кухню, села на табуретку. Из окна было видно школу, где я училась. Во дворе бегали дети, кричали. Обычная жизнь.

Я достала телефон. Пропущенных не было. Денис не звонил. Хорошо.

Я набрала Иру.

— Ир, привет. Я в бабушкиной квартире. Решила пожить пока здесь.

— Правильно. Пусть знают, что ты не сдаёшься.

— Слушай, мне нужен совет. Если дело дойдёт до развода, как делить ипотечную квартиру? Мы её вместе покупали, но платили тоже вместе. Она оформлена на нас обоих.

— Если квартира куплена в браке, это совместно нажитое имущество. Делится пополам, если нет брачного договора. Но есть нюансы: если один из супругов не работал или тратил общие деньги не по назначению, суд может отойти от равенства долей. Но в вашем случае, скорее всего, пополам. Ты готова к этому?

— Не знаю. Я не думала, что дойдёт до развода.

— Наташ, посмотри правде в глаза. Он с матерью против тебя. Он тебя не защищает. Если они продолжат давить, ты сломаешься. Лучше уйти сейчас, с минимальными потерями.

— А квартира? Ипотека?

— Квартиру можно продать, поделить деньги. Или один выплачивает другому компенсацию. Но это всё сложно, нужен суд. Если договоритесь миром, проще.

— Спасибо, Ир. Я подумаю.

— Держись. Если что — звони.

Я положила трубку. За окном ветер гонял по асфальту прошлогодние листья. Я смотрела и не видела.

Развод. Это слово звучало страшно. Тринадцать лет. Столько всего было. Первое свидание, свадьба, совместные планы. И вот — развод. Из-за квартиры. Из-за жадности свекрови.

Но, может, Ира права? Если он не со мной, зачем мне такой муж?

Я просидела на кухне до вечера. Потом сходила в магазин, купила продуктов: хлеб, молоко, яйца, колбасу. На ужин пожарила яичницу, сварила кофе. Ела в одиночестве, глядя в окно.

Телефон зазвонил, когда я мыла посуду. Денис.

Я вытерла руки, посмотрела на экран. Колебалась секунду, потом ответила.

— Да.

— Наташ, ты где? Я домой пришёл, тебя нет.

— Я у бабушки.

Молчание.

— Зачем?

— Хочу побыть одна.

— Надолго?

— Не знаю.

Он вздохнул.

— Наташ, может, хватит? Давай поговорим нормально. Я приеду.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что мне не о чем с тобой говорить. Ты выбрал сторону. Не мою.

— Я не выбирал.

— Выбрал. Ты каждый день молчал, когда твоя мать меня оскорбляла. Ты не защитил меня, когда она требовала квартиру. Ты даже не спросил, что я чувствую. Тебе важно только одно — чтобы я согласилась. А я не соглашусь.

— Наташ...

— Всё, Денис. Пока.

Я отключилась. И выключила звук.

Ночью я долго не могла уснуть. Лежала на бабушкином диване, укрывшись её старым пледом, и слушала тишину. Где-то за стеной капала вода из крана. Надо бы починить.

Под утро я задремала. И опять приснилась бабушка. Она сидела за столом, пила чай и улыбалась.

— Ты молодец, внученька, — сказала она. — Не сдавайся.

— Бабушка, мне страшно.

— Не бойся. Правда за тобой. И закон за тобой. Только документы береги.

Я проснулась от стука в дверь. Громкого, настойчивого.

Сердце забилось. Я посмотрела на часы — половина девятого утра. Кто это?

Подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стояла свекровь. Одна. В руках — сумка с продуктами.

Я открыла. Не сразу, подумав. Но открыла.

— Здравствуй, Наташа, — сказала она тихо, смиренно. — Я пришла мириться.

Я смотрела на неё. Она выглядела иначе, чем в прошлый раз. Без яркой помады, без укладки, в простом пальто. Глаза красные, под глазами круги.

— Зачем?

— Поговорить. Пустишь?

Я колебалась. Но любопытство победило.

— Проходите.

Она вошла, оглядела прихожую. Я заметила, как она скользнула взглядом по стенам, по старой мебели. Оценивала.

— У вас тут... уютно, — сказала она. — По-стариковски, но уютно.

Я молча провела её на кухню. Села сама, жестом предложила сесть ей.

Она села, поставила сумку на пол.

— Я принесла пирожков, — сказала она. — Сама пекла. С капустой. Ты же любишь?

Я любила. Но откуда она знает?

— Откуда вы знаете, что я люблю пирожки с капустой?

— Денис говорил. Он вообще много о тебе рассказывает.

Я усмехнулась. Денис рассказывает? За тринадцать лет он ни разу не рассказал матери, что я люблю, что нет. Она сама наблюдала, наверное, на семейных обедах.

— Спасибо, — сказала я сухо. — Но не стоило.

— Наташа, я пришла извиниться. — Она сложила руки на коленях, как примерная ученица. — Я понимаю, что вела себя неправильно. Надавила на тебя, обидела. Прости.

Я смотрела на неё и пыталась понять, что за этим стоит. Свекровь не из тех, кто извиняется просто так.

— Зачем вы пришли? — спросила я прямо.

Она вздохнула.

— Я подумала... Может, мы не правы. Может, не надо продавать квартиру. Я поговорила с Денисом, он переживает очень. Говорит, что ты ушла, что не ночуешь дома. Я поняла, что мы теряем семью. А семья — это главное.

Она говорила тихо, с надрывом. Почти убедительно. Почти.

— Светлана Петровна, — сказала я. — Вы вчера звонили Денису и требовали, чтобы он на меня давил. Вы говорили, что надо найти способ. Я знаю. Он сам сказал.

Она побледнела.

— Он... сказал?

— Да.

— Врёт он всё, — быстро сказала она. — Я такого не говорила. Я за вас переживаю.

— Не надо. Я не верю.

Она сжала губы. Глаза стали злыми, но она сдержалась.

— Наташа, я понимаю, ты злишься. Но я правда хочу мира. Давай забудем всё. Ты возвращайся домой, Денис тебя ждёт. А о квартире... оставим эту тему. Не будем больше поднимать.

— Не будем?

— Нет. Живите как жили.

Я смотрела на неё. Слишком гладко. Слишком правильно. Такие, как она, не сдаются просто так.

— Хорошо, — сказала я. — Я подумаю.

Она обрадовалась. Заулыбалась.

— Вот и чудненько! Подумай, Наташенька. А пирожки съешь, я старалась.

Она встала, поправила пальто.

— Я пойду, не буду мешать. Денису сказать что-нибудь?

— Скажите, что я позвоню.

— Хорошо, хорошо.

Она ушла. Я закрыла за ней дверь, прислонилась к косяку. Сердце колотилось.

Что это было? Мирная? Или разведка?

Я вернулась на кухню, посмотрела на сумку с пирожками. Потом взяла её и выбросила в мусорное ведро. Не потому что пирожки плохие, а потому что от свекрови ничего брать нельзя.

Я села и задумалась. Если она правда отступилась, это хорошо. Но что-то мне подсказывало: не верь. Не может человек так быстро измениться.

Я набрала Дениса.

— Привет, — сказала я. — Твоя мама была у меня.

— Знаю. Она сказала, что едет мириться. Получилось?

— Не знаю. Она предложила забыть о квартире.

— Правда? — он обрадовался. — Наташ, это же хорошо!

— Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — сказала я. — Денис, будь осторожен. Я ей не верю.

— Зря ты так. Мама переживает, она хочет, чтобы мы были вместе.

— Может быть. Но я пока останусь здесь.

— Наташ, ну сколько можно? Возвращайся.

— Я сказала — пока.

Я отключилась.

День тянулся медленно. Я убралась в квартире, протёрла пыль, вымыла полы. Потом долго сидела у окна, читала книгу. Но мысли были далеко.

Ближе к вечеру позвонила Ира.

— Наташ, как ты?

— Нормально. Свекровь приходила, мириться пыталась.

— И что?

— Сказала, что отказывается от квартиры. Хочет, чтобы я вернулась к Денису.

— И ты поверила?

— Нет. Слишком подозрительно.

— Умница. Такие люди просто так не сдаются. Они что-то задумали.

— Я тоже так думаю.

— Слушай, я тут на работе кое-что узнала. Если они попытаются проникнуть в квартиру или украсть документы, это уже уголовное дело. Статья 139 УК — нарушение неприкосновенности жилища. Или 158 — кража, если документы. Так что будь начеку.

— Поняла. Спасибо.

— Держи документы при себе или в надёжном месте. И, Наташ, может, замки поменять? На всякий случай.

— Думаешь?

— А почему нет? Ключи от этой квартиры есть у кого, кроме тебя?

— У Дениса есть. Он иногда приезжал, проверял, когда жильцы съезжали.

— Вот. Значит, надо менять. Сегодня же.

— Хорошо, завтра вызову мастера.

— Не завтра, сегодня. Чем быстрее, тем лучше.

Я согласилась. Нашла в интернете номер мастера, договорилась на вечер. Он приехал через час, поменял замок на входной двери. Я заплатила, получила новые ключи.

Старые ключи я положила в карман. Теперь они были бесполезны.

Ночью я спала спокойнее. Новый замок, новый ключ — новая защита.

Утром я проснулась от звонка. Денис.

— Наташ, ты дома?

— У бабушки.

— Я знаю. Я сейчас у твоей двери. Открой.

— Зачем?

— Поговорить надо.

Я подошла к двери, посмотрела в глазок. Он стоял на площадке, один, с цветами.

Я открыла.

— Привет, — сказал он, протягивая букет. — Это тебе.

— Спасибо.

Я взяла цветы, отошла в сторону, пропуская его. Он вошёл, огляделся.

— Уютно тут, — сказал он. — По-стариковски.

Те же слова, что и свекровь.

— Проходи на кухню.

Мы сели за стол. Я поставила чайник, достала чашки.

— Наташ, я всё понял, — начал он. — Я был дурак. Прости меня.

— За что?

— За всё. За то, что не защищал. За то, что молчал. За мать. Я поговорил с ней, она обещала больше не лезть. Давай начнём сначала.

Я смотрела на него. Он выглядел искренним. Глаза честные, голос дрожит.

— Денис, я тебе не верю, — сказала я. — Слишком много раз было: ты обещаешь, а потом опять мама командует.

— В этот раз по-другому. Я решил: хватит. Я взрослый мужик. Сам буду решать.

— А квартира?

— Забудь. Никакой квартиры. Мама обойдётся.

Я молчала. В голове крутились мысли. Может, правда? Может, он одумался?

— Наташ, — он взял меня за руку. — Я люблю тебя. Тринадцать лет. Неужели всё разрушим из-за глупости?

Я смотрела на его руку, на свою. Тёплая, знакомая рука.

— Я не знаю, — сказала я тихо. — Мне нужно время.

— Сколько угодно. Только вернись домой. Или я сюда перееду. Мне без тебя плохо.

— Ты серьёзно? Переедешь?

— Да. Если ты здесь, значит, и я здесь.

Он говорил так убедительно. Я почти поверила. Почти.

Но где-то внутри сидел червячок сомнения. Слишком быстро всё. Вчера свекровь мирилась, сегодня он. Совпадение?

— Денис, — сказала я. — Я пока хочу побыть одна. Поживу здесь недельку. А там видно будет.

Он расстроился, но кивнул.

— Хорошо. Как скажешь. Но знай: я тебя жду.

Он ушёл. А я осталась с цветами и мыслями.

Вечером я позвонила Ире, рассказала про визит Дениса.

— И что думаешь? — спросила она.

— Не знаю. Может, правда одумался?

— А может, это спектакль. Они поняли, что прямым давлением не возьмут, решили зайти с другой стороны. Любовь, семья, всё такое. Ты расслабишься, вернёшься, а они опять своё.

— Ты цинична.

— Я реалистична. Такие люди не меняются. Им нужна квартира. Они будут искать слабые места.

— Какие слабые места?

— Ты. Твоя любовь к Денису. Если ты поверишь, что он изменился, ты станешь уязвимой.

Я молчала. Она была права.

— Ладно, спасибо, Ир. Я буду осторожна.

— Будь. И документы не теряй.

Я легла спать, но долго ворочалась. Слова Дениса, его глаза, его руки... Хотелось верить. Очень хотелось.

Но бабушкин голос во сне сказал: «Не верь, внученька. Они хитрые».

Я проснулась и поняла: я не вернусь. Пока не разберусь до конца.

Утром я поехала в МФЦ, заказала выписку из ЕГРН на свою квартиру. Чтобы знать, что никаких обременений не появилось. Ира говорила, что так надо.

Через три дня выписка пришла. Всё чисто. Я вздохнула спокойно.

Но спокойствие длилось недолго. Вечером позвонила мама.

— Наташа, у нас тут странное, — сказала она. — Приходили какие-то люди, спрашивали про тебя. Говорят, из коллекторского агентства. Ты долги брала?

— Какие долги? Нет.

— А они говорят, есть просрочка по кредиту. На твоё имя.

— Мам, это ошибка. У меня нет кредитов, кроме ипотеки.

— Я им так и сказала. Они ушли, но оставили номер. Сказали, перезвонят.

У меня сердце упало.

— Мам, не давай им ничего. Это мошенники или... я не знаю. Но я разберусь.

Я положила трубку и набрала Иру.

— Ир, опять проблемы. К маме приходили коллекторы, говорят, у меня долг.

— Что? Ты брала кредиты?

— Нет.

— Тогда это либо ошибка, либо кто-то оформил на тебя. Наташ, срочно проверь свою кредитную историю. Закажи в БКИ.

— Как?

— Через Госуслуги можно. Или через банки. Сделай сегодня же.

Я заказала. На следующий день пришёл отчёт. И я обомлела.

На моё имя был оформлен микрозайм на пятьдесят тысяч рублей три месяца назад. В одном из этих контор, которые дают под бешеные проценты. Деньги были переведены на карту, которую я не открывала.

Я сидела и тряслась. Кто? Как?

И тут меня осенило. Паспортные данные. У кого они есть? У Дениса. У свекрови. Они могли.

Я набрала Дениса.

— Это ты? — спросила я без приветствия.

— Что?

— Микрозайм на моё имя. Ты?

— Наташ, ты чего? Я ничего не оформлял.

— А кто? Твоя мать?

— Не знаю. С чего ты взяла?

— Потому что больше некому. Паспортные данные только у вас.

Он молчал.

— Денис, если это ты или твоя мать, я пойду в полицию. Это мошенничество.

— Наташ, успокойся. Давай разберёмся.

— Разбирайся сам. А я иду писать заявление.

Я бросила трубку. Потом набрала Иру.

— Ир, подтвердилось. Микрозайм на пятьдесят тысяч. Оформлен три месяца назад.

— Твою ж... Наташ, это уголовка. Иди в полицию. И одновременно пиши заявление в эту контору, что ты не брала. Требуй аннулирования. И проверь, может, ещё где есть.

Я поехала в отделение полиции. Приняли заявление, сказали, будут проверять. Я понимала, что это надолго, но хоть что-то.

Вернувшись в бабушкину квартиру, я сидела на кухне и смотрела в одну точку. Они не остановятся. Они готовы на всё. Даже на преступление.

И тут я поняла: больше нельзя ждать. Нужно действовать. И первое, что я сделаю, — подам на развод.

Я проснулась рано. За окном только начинало светать, а я уже лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Решение было принято. Сегодня я скажу Денису всё.

Встала, умылась, сварила кофе. Села на кухне с чашкой и стала прокручивать в голове предстоящий разговор. Он будет кричать, уговаривать, maybe даже плакать. Но я должна быть твёрдой.

В девять утра я набрала его номер.

— Денис, приезжай. Надо поговорить.

— К тебе?

— Да. В бабушкину квартиру.

— Хорошо. Буду через час.

Я оделась, привела себя в порядок. Хотелось выглядеть спокойной и уверенной. Чтобы он видел: я не сломлена.

Он приехал ровно в десять. С цветами опять. С какой-то коробкой конфет. Я молча взяла, поставила на тумбочку в прихожей.

— Проходи.

Мы сели на кухне. Я налила ему кофе. Он смотрел на меня с надеждой, как побитая собака.

— Наташ, я так рад, что ты позвала. Я думал, ты вообще не захочешь меня видеть.

— Денис, — сказала я спокойно. — Я позвала тебя, чтобы сказать важную вещь.

Он насторожился.

— Какую?

— Я подала на развод.

Он замер. Чашка с кофе застыла в воздухе.

— Что?

— Ты слышал. Я подала на развод.

— Наташ, ты шутишь? — голос его дрогнул.

— Нет. Заявление уже в суде. Я подала в понедельник.

Он поставил чашку, схватился за голову.

— Зачем? Почему? Мы же договаривались! Мама обещала больше не лезть! Я всё для тебя!

— Денис, — перебила я. — Хватит. Я знаю про микрозайм.

Он поднял голову. Лицо стало белым.

— Какой займ?

— Не притворяйся. На моё имя три месяца назад оформили микрозайм на пятьдесят тысяч рублей. Кто это мог сделать, кроме тебя или твоей матери?

— Наташ, я не... я не знаю. Это не я.

— А кто? У кого есть мои паспортные данные? Только у нас в семье. Я никому их не давала.

Он молчал. Глаза бегали.

— Денис, посмотри на меня, — потребовала я. — Ты знал?

— Нет! Клянусь!

— А твоя мать?

Он снова замолчал. И это молчание было красноречивее любых слов.

— Ты думаешь, она могла? — спросила я тихо.

— Не знаю... Она... она очень хотела эту квартиру. Очень. Она говорила, что надо найти способ.

— И она нашла. Кредит на моё имя. Чтобы испортить мне кредитную историю? Чтобы я не могла взять ипотеку? Чтобы запугать?

— Наташ, я не знаю. Честно.

— Ты всегда не знаешь, Денис. Всегда. А я всегда одна разбираюсь.

Я встала, подошла к окну. За стеклом всё так же светило солнце, бегали дети. Нормальная жизнь. А у меня внутри пустота.

— Я подала заявление в полицию, — сказала я, не оборачиваясь. — Пусть разбираются.

— Наташ, не надо! — он вскочил. — Это же мама!

— А я? Я тебе кто? — я повернулась к нему. — Я твоя жена. Тринадцать лет. И ты позволяешь своей матери делать такое со мной?

Он стоял, сжимая кулаки. Лицо перекошено.

— Она не хотела плохого. Она хотела, чтобы мы...

— Чтобы вы получили квартиру? Да, я знаю. Но это не оправдание. Это преступление, Денис. Мошенничество. Если докажут, её посадят.

— Не надо, Наташа. Прошу тебя. Забери заявление.

— Не могу. Оно уже в полиции.

Он рухнул на стул. Закрыл лицо руками. Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни любви. Только усталость.

— Денис, уходи, — сказала я. — Нам не о чем больше говорить.

— Наташ...

— Уходи.

Он встал, пошёл к выходу. В дверях остановился.

— Ты пожалеешь, — тихо сказал он.

— Что?

— Ты пожалеешь. Я тебя предупредил.

И вышел.

Я осталась одна. Стояла посреди кухни и смотрела на закрытую дверь. Что это было? Угроза? Предупреждение?

Я набрала Иру.

— Ир, я сказала ему. Про развод и про заявление.

— И что он?

— Сначала просил забрать, потом сказал, что я пожалею.

— Угрожает?

— Похоже на то.

— Наташ, будь осторожна. Такие люди, когда прижимает, могут наделать глупостей. Может, тебе пожить где-то в другом месте? У мамы?

— Не могу. Здесь бабушкина квартира. Если я уеду, они вломятся.

— Замки ты поменяла?

— Да.

— Хорошо. Документы все при тебе?

— Да, в чемодане.

— Слушай, может, к маме документы отвезти? В другой город, подальше.

— Думаешь?

— Надёжнее будет. Если они вломятся и найдут, могут уничтожить.

— Хорошо. Подумаю.

— И ещё. Наташ, тебе нужен адвокат. По уголовному делу и по разводу. Я могу посоветовать хорошего.

— Давай.

— Я скину контакт. Это Наталья Сергеевна, она моя бывшая коллега, сейчас частная практика. Толковая.

— Спасибо, Ир.

— Держись. Я с тобой.

Вечером я созвонилась с адвокатом. Наталья Сергеевна выслушала, задала вопросы, сказала, что дело перспективное. Пообещала заняться.

Договорились встретиться в понедельник.

Ночью я опять не спала. Лежала, слушала звуки. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь подъезда. Каждый звук заставлял сердце биться быстрее.

Около трёх ночи я задремала. И опять приснилась бабушка. На этот раз она сидела на скамейке во дворе, рядом с подъездом. Я подошла, села рядом.

— Ты молодец, внученька, — сказала она. — Правильно делаешь.

— Бабушка, мне страшно.

— Не бойся. Я с тобой. И закон с тобой. Они ответят за всё.

— А если они не отстанут?

— Отстанут. Когда поймут, что не получат. Ты сильная. Я знаю.

Проснулась я от стука в дверь. Громкого, настойчивого. Сердце ушло в пятки.

Посмотрела на часы — половина восьмого утра.

Подошла к двери, глянула в глазок. На площадке стояли свекровь и Лена. Обе злые, взвинченные.

Я открыла. Не потому что хотела их видеть, а потому что не прятаться же.

— Чего вам? — спросила я.

— Ты что наделала, дура? — закричала Лена, врываясь в прихожую. — Ты на мать заявление написала?

— Здравствуй, Лена. Рада тебя видеть.

— Не ёрничай! Ты зачем в полицию пошла?

Я спокойно закрыла дверь, прошла на кухню. Они за мной.

— Садитесь, — сказала я. — Раз пришли, поговорим.

Свекровь села. Лена осталась стоять, уперев руки в бока.

— Наташа, — начала свекровь тихо, дрожащим голосом. — Зачем ты это делаешь? Я же к тебе с миром приходила. Я же извинялась. А ты?

— А вы, Светлана Петровна, микрозайм на меня оформили. Это вы с миром приходили?

— Я ничего не оформляла! — она всплеснула руками.

— А кто?

— Не знаю! Может, ошибка?

— Ошибка? Три месяца назад, в феврале, кто-то оформил займ на моё имя, используя мои паспортные данные. У кого они были? У вас. У Дениса. Больше ни у кого.

Лена шагнула вперёд.

— Ты мать не трогай! Она честная женщина! Это ты всё выдумала, чтобы на неё наговорить!

— Лена, сядь, — сказала я твёрдо. — И слушай.

Она не села, но остановилась.

— Я подала заявление в полицию. Пусть разбираются. Если ваша мать не виновата, ей ничего не будет. А если виновата — пусть отвечает.

— Ты... — Лена задохнулась от злости. — Ты понимаешь, что мама старая? У неё сердце больное? Она в больницу попадёт из-за тебя!

— А я должна была молчать? Пусть на меня вешают кредиты?

— Мы бы отдали эти деньги! — выкрикнула Лена. — Мама же не для себя, она для семьи!

Я посмотрела на свекровь. Та сидела с опущенной головой, но я видела, как она зло поджимает губы.

— Значит, это вы, — тихо сказала я. — Вы признались.

Свекровь дёрнулась.

— Ничего я не признавалась! Лена, замолчи!

Лена поняла, что сболтнула лишнего, но было поздно.

— Я всё поняла, — сказала я. — Спасибо за честность. Это будет доказательством в суде.

— Каким суде? — свекровь побелела. — Ты что?

— Уголовное дело. Мошенничество. Статья 159 УК РФ. До шести лет, между прочим.

Свекровь схватилась за сердце.

— Ой, мне плохо...

— Не надо, — оборвала я. — Со мной этот номер не пройдёт. Вы здоровы. А если вам плохо, вызывайте скорую.

Она смотрела на меня с ненавистью.

— Ты пожалеешь, — прошипела она. — Мы тебе это припомним.

— Угрожаете? — я усмехнулась. — Это ещё одна статья. Я могу прямо сейчас позвонить в полицию и сказать, что вы мне угрожаете.

Лена схватила мать за руку.

— Пошли отсюда, мама. С ней бесполезно. Она ненормальная.

Они встали, пошли к выходу. В дверях свекровь обернулась.

— Ты ещё попросишь у меня прощения, — сказала она. — Когда без мужа останешься, без работы, без всего. Тогда и вспомнишь мои слова.

— До свидания, Светлана Петровна. Берегите себя.

Я закрыла за ними дверь и долго стояла, прислонившись к косяку. Ноги дрожали.

Они не отстанут. Теперь это ясно. Будут мстить.

Я набрала адвоката.

— Наталья Сергеевна, здравствуйте. Тут новые обстоятельства.

Я рассказала про визит свекрови и Лены, про их угрозы, про то, что Лена проговорилась.

— Отлично, — сказала адвокат. — Это косвенное доказательство. Запишите всё, что помните, со временем и датой. Пригодится.

— Записала уже.

— Умница. Наташа, вы молодец. Держитесь. В понедельник встретимся, обсудим план.

Я положила трубку и села на стул. За окном солнце поднималось всё выше. День обещал быть жарким.

Я думала о том, что сейчас будет. Суд, развод, уголовное дело. Это надолго. Это выматывает.

Но отступать нельзя. Если я сдамся сейчас, они сожрут меня с потрохами. Квартиру отберут, кредиты навешают, ещё и виноватой сделают.

Нет уж. Бабушка не для того мне квартиру оставляла.

Я встала, подошла к серванту, достала бабушкину чашку. Налила чай, села у окна.

— Бабушка, — прошептала я. — Помоги мне. Я не хочу быть злой. Но они вынуждают.

Чашка в руках была тёплой. Я смотрела на трещинку на донышке и вспоминала, как бабушка говорила: «Ничего не бойся, внученька. Правда за тобой».

Я допила чай, вымыла чашку, поставила на место.

Завтра суббота. Надо ехать к маме, отвезти документы. И заодно повидаться, отдохнуть душой.

Я собрала небольшую сумку, положила туда чемодан с документами. Купила билет на автобус. Выезжать завтра утром.

Вечером позвонил Денис. Я не взяла трубку. Он прислал смс:

«Наташ, пожалуйста, поговори со мной. Я всё объясню. Это не мама, это я виноват. Я оформлял займ, мне нужны были деньги. Прости. Не губи её».

Я прочитала и засмеялась. Теперь он берёт вину на себя? Чтобы мать спасти?

Я набрала его.

— Денис, ты идиот? Решил взять всё на себя?

— Наташ, она мать. Если её посадят, я себе не прощу.

— А то, что меня чуть не посадили? Что на мне теперь висит кредит с бешеными процентами? Что мою кредитную историю испортили? Это ничего?

— Я заплачу. Я всё отдам.

— Дело не в деньгах, Денис. Дело в доверии. Вы все меня предали.

— Наташ...

— Всё. Не звони больше. До суда.

Я отключилась и заблокировала его номер.

Ночью спала плохо. Всё думала о его словах. Может, правда он? Но нет. Слишком удобно. Слишком вовремя. Они просто заметают следы.

Утром я уехала к маме. Четыре часа в автобусе, и я в родном городе. Мама встретила на вокзале, обняла, заплакала.

— Доченька, как ты?

— Нормально, мам. Держусь.

Дома я отдала ей чемодан.

— Спрячь, мам. Это самое ценное.

— Спрячу, не бойся.

Мы сидели на кухне, пили чай, я рассказывала всё, что случилось. Мама слушала, качала головой.

— Звери, — сказала она. — Настоящие звери. Ты молодец, что не сдаёшься.

— А что мне остаётся?

— Жить. Бороться. У тебя вся жизнь впереди.

Я пробыла у мамы два дня. Отдохнула душой, выспалась, поела домашнего. В понедельник утром уехала обратно.

В бабушкиной квартире меня ждал сюрприз. Дверь была открыта.

Я замерла на площадке. Сердце упало.

Осторожно толкнула дверь. Вошла.

В прихожей всё было перевёрнуто. Вещи разбросаны, ящики выдвинуты.

Я прошла в комнату. Там же. Диван распорот, подушки разбросаны, книги сброшены с полок.

Кухня. Шкафчики открыты, кружки битые на полу.

Я бросилась к антресоли. Табуретка на месте. Я залезла, открыла чемодан. Документов не было.

Всё. Нет.

Я сползла на пол и заплакала.

Я сидела на полу посреди разгромленной кухни и смотрела на осколки бабушкиной чашки. Золотой ободок блестел на солнце, пробивающемся в окно. Трещинка на донышке, которую бабушка не захотела заклеивать, теперь расколола чашку пополам.

Я не плакала. Слёзы кончились. Сидела и смотрела, как по щеке течёт одна единственная слеза, но это была даже не слеза, просто глаз защипало от пыли, поднятой грабителями.

Встать было трудно. Ноги не слушались. Я опёрлась рукой о подоконник, поднялась, пошла в комнату. Там тот же кошмар. Диван вспорот, на полу клочья ваты, книги валяются, некоторые страницы вырваны.

Я подошла к серванту. Дверцы открыты, бабушкин сервиз разбит. Осколки фарфора хрустят под ногами.

Телефон зазвонил. Я посмотрела на экран — Ира.

— Наташ, привет! Как съездила?

— Ир, — голос мой прозвучал глухо. — Меня ограбили.

— Что?! Ты серьёзно?

— Да. Я только что вошла. Всё перевёрнуто. Документы... чемодан пустой.

— Господи... Ты полицию вызвала?

— Нет ещё. Только что зашла.

— Звони сейчас же! Ничего не трогай! Я выезжаю.

— Не надо, Ир. Далеко.

— Ничего не трогай, слышишь? Жди полицию. Я сейчас позвоню Наталье Сергеевне, она подскажет.

— Хорошо.

Я набрала 112. Объяснила ситуацию. Сказали ждать, скоро приедут.

Я вышла на лестничную клетку, села на ступеньку. Боялась заходить обратно, боялась смотреть на этот кошмар.

Ждать пришлось минут сорок. Приехали двое — участковый и эксперт. Молодые, уставшие. Участковый, капитан с фамилией Петренко, задавал вопросы, заполнял протокол. Эксперт в бахилах ходил по квартире, что-то фотографировал, искал отпечатки.

— Когда вы уехали? — спросил Петренко.

— В субботу утром. Вернулась сегодня, в понедельник, примерно час назад.

— Кому известно, что вы уехали?

Я задумалась. Говорила ли кому? Маме, Ире. Денису не говорила, он заблокирован. Свекрови... нет. Но они могли знать от Дениса.

— Мужу могло быть известно, — сказала я. — Мы в процессе развода. Но я ему не говорила.

— А кому ещё?

— Его матери, сестре. У нас конфликт из-за квартиры.

Петренко оживился.

— Из-за этой квартиры?

— Да. Это моя квартира, наследство от бабушки. Муж и его родственники хотели, чтобы я её продала, а деньги отдала на покупку жилья для свекрови. Я отказалась. После этого начались проблемы: меня уволили с работы по анонимке, на меня оформили микрозайм, я подала на развод и заявление в полицию по факту мошенничества.

Петренко слушал внимательно, записывал.

— Кто мог знать, где лежат документы?

— Никто. Я их прятала. В чемодане на антресоли.

— Кто знал про антресоль?

— Муж знал, что там вещи. Но не знал, что именно.

— А могли видеть, как вы прячете?

Я вспомнила тот вечер, когда перепрятывала документы. Денис тогда вышел в коридор, спросил, что я делаю. Я сказала — вещи разбираю. Он не полез смотреть. Но мог и после проверить.

— Могли, — ответила я. — Но не уверена.

Эксперт подошёл, сказал, что следов мало, отпечатки стёрты, работали в перчатках. Взлома не было, дверь открыли ключом.

— У кого есть ключи? — спросил Петренко.

— У меня. И у мужа был. Я неделю назад поменяла замки, старые ключи не подходят. Но он мог сделать дубликат, пока не поменяла.

— Когда поменяли?

— В среду на той неделе.

— То есть новые ключи только у вас?

— Да. И у мастера, который ставил. Но он приличный, с отзывами.

Петренко записал данные мастера.

— Что пропало, кроме документов?

Я оглядела разгром.

— Не знаю. Вроде всё на месте, но перевёрнуто. Документы точно пропали. Свидетельство о праве на наследство, техпаспорт, старые квитанции. И бабушкины вещи... не знаю.

— Ценности?

— Нет. Дорогого ничего не было. Только память.

Петренко сочувственно кивнул.

— Составим протокол, заведём дело. Найдём — хорошо, нет — будете обращаться в суд для восстановления документов. Это долго, но возможно.

— Я понимаю.

Они уехали через час. Я осталась одна среди разгрома.

Села на пол, подобрала осколки бабушкиной чашки. Сложила их на газету. Может, склеить? Нет, не склеить. Как и жизнь.

Позвонила Ира.

— Наташ, ну что?

— Полиция была. Документы пропали. Всё перерыто.

— Твою ж... Наташ, ты как?

— Держусь. Ир, они искали документы. Но я же их к маме увезла! В чемодане были только бабушкины платки и старые бумажки, не важные. Я же тебе говорила, я их в пятницу перепрятала в другую коробку, перед отъездом. А в чемодане оставила муляж, на всякий случай.

Ира замолчала. Потом выдохнула:

— Ты гений! То есть они ничего не нашли?

— Не знаю. Чемодан пустой, они забрали то, что было. Но это не документы на квартиру. Это старые письма, фотографии, бабушкины рецепты. Для меня дорого, но для них мусор.

— А где настоящие документы?

— У мамы. Я их в пятницу вечером переложила в другую сумку и увезла. Побоялась оставлять здесь, чувствовала что-то.

— Наташ, ты умница! А они, значит, пришли за документами, а взяли фигню.

— Выходит так.

— Теперь будут злые. Надо быть осторожнее.

— Знаю.

Я положила трубку и встала. Надо убираться. Нельзя сидеть в этом хаосе.

Я взяла веник, совок, начала подметать осколки. Потом собирать книги, ставить на место. Вещи складывать в шкаф.

Работа помогала не думать. Но мысли всё равно лезли.

Кто это сделал? Денис? Свекровь? Лена с Серёжей? Они могли. У них была цель — найти документы и уничтожить, чтобы я не могла подтвердить право собственности. Тогда квартиру можно было бы оспорить или хотя бы затянуть процесс.

Но документы у мамы. Значит, они не добились своего.

Я убиралась до вечера. Когда закончила, села на диван и поняла, что смертельно устала. И есть хочется.

В холодильнике ничего не было, кроме яиц и кефира. Я пожарила яичницу, поела прямо на кухне, глядя в окно.

Телефон зазвонил. Незнакомый номер.

— Да.

— Наташа? — голос свекрови. — Это Светлана Петровна.

Я чуть не бросила трубку, но сдержалась.

— Чего вам?

— Наташа, я хочу поговорить. У меня есть информация, важная для тебя.

— Какая информация?

— Про то, кто к тебе вломился.

Я замерла.

— Откуда вы знаете?

— Знаю. Можем встретиться?

— Где?

— Завтра в полдень. В парке, у фонтана. Знаешь?

— Знаю.

— Приходи одна. И без полиции. Иначе пожалеешь.

Она отключилась.

Я сидела и смотрела на телефон. Что это? Ловушка? Или правда хочет помочь?

Позвонила Ире, рассказала.

— Не ходи, — сказала она сразу. — Это западня.

— А если она правда знает?

— Знает, потому что сама организовала. Или её дети. Они хотят тебя выманить, может, избить или ещё что.

— Ир, но я должна узнать.

— Наташ, не будь дурой. Возьми с собой кого-нибудь. Или договорись встретиться в людном месте, где камеры.

— Парк, у фонтана. Там людно.

— Ладно. Но будь осторожна. И включи диктофон на телефоне.

— Хорошо.

Я не спала всю ночь. Ворочалась, прислушивалась к каждому шороху. Несколько раз казалось, что кто-то ходит под окнами. Подходила, смотрела — никого.

Утром встала разбитая. Выпила кофе, оделась попроще — джинсы, футболка, кроссовки. На всякий случай положила в карман перцовый баллончик, который купила когда-то давно.

Выходила из дома с опаской. Огляделась — вроде никого подозрительного.

До парка дошла пешком, минут двадцать. Народу много — мамы с колясками, пенсионеры на скамейках, дети на аттракционах.

Фонтан работал. Вода сверкала на солнце. Я села на скамейку неподалёку, стала ждать.

Свекровь появилась ровно в полдень. Шла медленно, опираясь на палочку. Я удивилась — раньше она без палочки ходила. Прихрамывала.

Подошла, села рядом. От неё пахло лекарствами и потом.

— Здравствуй, Наташа, — сказала тихо.

— Здравствуйте. Говорите, зачем звали.

Она помолчала, глядя на фонтан.

— Ты думаешь, это я квартиру разгромила?

— А кто?

— Не я. И не Денис. И не Лена.

— А кто?

— Серёжа.

Я опешила.

— Серёжа? Муж Лены?

— Да. Он один всё сделал. Лена узнала вчера, рассказала мне. Плачет, убивается. Говорит, он сам, без спросу. Хотел документы найти, чтобы нам помочь. Думал, если документы пропадут, ты не сможешь квартиру защитить.

— И вы мне это говорите?

— Я правду говорю. Мы не знали. Он сам, дурак, полез.

— А ключи? Откуда у него ключи?

Свекровь отвела взгляд.

— Денис дал. Ещё до того, как ты замки поменяла. Серёжа попросил, сказал, хочет посмотреть квартиру, оценить. Денис дал. А он дубликат сделал.

Я смотрела на неё и пыталась понять, врёт или нет.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Потому что не хочу, чтобы ты на нас всех думала. Мы не виноваты. Серёжа сам.

— А где документы, которые он забрал?

— Не знаю. Наверное, выбросил. Там же не документы были, а старьё какое-то.

— Откуда вы знаете, что старьё?

Свекровь поняла, что проговорилась. Замолчала.

— То есть вы знали, что он взял? Или он вам сказал?

— Он Лене сказал. А Лена мне.

— И вы решили меня спасти? Зачем?

— Чтобы ты отозвала заявление из полиции. Про микрозайм. И про развод подумала.

Вот оно. Вот зачем она пришла.

— Вы хотите обменять информацию на отзыв заявления?

— Мы можем договориться. Ты не будешь на нас заявлять, а мы... мы оставим тебя в покое. И квартиру твою не тронем.

Я усмехнулась.

— А Серёжа? Его вы готовы сдать?

— Серёжа сам виноват. Пусть отвечает.

— То есть вы готовы подставить зятя, чтобы спасти себя?

— Он не зять, он чужой. А мы — семья.

Я смотрела на неё и поражалась. Холодная, расчётливая тварь. Готова любого сдать ради своей выгоды.

— Светлана Петровна, — сказала я. — Я подам заявление на Серёжу. За кражу, за проникновение. А заявление на вас и на Дениса я не отзову. Потому что вы заслужили.

Она побелела.

— Ты что? Я же тебе помогла!

— Вы помогли себе. Вы хотели спасти свою шкуру. Но не вышло.

Я встала.

— Всего доброго. Больше не звоните.

И пошла прочь, не оглядываясь.

За спиной слышался её голос, но я не разбирала слов.

Вернувшись домой, я сразу позвонила Петренко.

— Здравствуйте, это Наташа, у которой квартиру обнесли. У меня есть информация.

Я рассказала про встречу со свекровью, про Серёжу, про ключи.

— Хорошо, — сказал Петренко. — Я вызову его на допрос. Если найдём отпечатки, совпадёт — задержим.

— А документы?

— Если он их выбросил, найти сложно. Но попробуем.

Вечером мне позвонила Лена. Орала так, что стекла дрожали.

— Ты сука! Ты на Серёжу заявление написала! У него сейчас сердце прихватило, скорая увезла!

— Он сам виноват, Лена. Не надо было вламываться.

— Он для нас старался! Для семьи!

— А я не семья, да?

— Ты никто! Ты чужая! И всегда была чужой!

— Вот и договорились.

Я отключилась.

Через час позвонил Денис. Новый номер. Я ответила, не подумав.

— Наташа, умоляю, отзови заявление. Мама в больнице, давление, инсульт может быть. Серёжа в реанимации. Лена рыдает. Мы все разваливаемся.

— Денис, а я?

— Что ты?

— Я разве не развалилась, когда вы на меня кредит оформили? Когда с работы выжили? Когда в квартиру вломились?

— Это не мы...

— Хватит. Не звони больше.

Я положила трубку и заблокировала и этот номер.

Сидела на кухне, смотрела на закат. Солнце садилось за крыши, небо горело оранжевым.

Всё рушилось. Их семья — да. Моя — уже давно.

Но я чувствовала странное спокойствие. Правда была за мной. И бабушка была со мной.

Я достала с полки новую чашку, обычную, из магазина. Налила чай. Посмотрела на пустое место в серванте, где раньше стояла бабушкина чашка.

— Прости, бабуль, — прошептала я. — Не уберегла.

Но внутри что-то подсказывало: бабушка не сердится. Она гордится.

Я допила чай и пошла спать. Завтра новый день. И новые бои.

Прошло три месяца.

Я сидела на скамейке у подъезда бабушкиного дома и смотрела, как во дворе играют дети. Сентябрь в этом году выдался тёплым, солнечным, почти летним. Листья на деревьях только начинали желтеть.

За эти три месяца моя жизнь изменилась до неузнаваемости.

Развод оформили быстро. Денис не возражал, подписал все бумаги. Ипотечную квартиру решили продать, деньги поделить пополам. Я получила свою половину и сразу положила в банк, на отдельный счёт. Пусть лежат, пригодятся.

Серёжу нашли быстро. Отпечатки пальцев в квартире совпали с его. Он сознался в краже, но сказал, что искал только документы, чтобы помочь родственникам. Суд приговорил его к двум годам условно и крупному штрафу. Лена подала на развод. Говорят, она его выгнала, когда узнала, что он её мать чуть не подставил.

С микрозаймом оказалось сложнее. Свекровь долго отрицала, но экспертиза подтвердила, что заявка на кредит оформлялась с её компьютера. Да и Лена на допросе проговорилась, что мать советовалась с ней, как лучше оформить, чтобы никто не узнал. Свекрови дали год условно и обязали выплатить мне пятьдесят тысяч плюс проценты и моральный ущерб. Она выплатила. Сказать, что она была зла — ничего не сказать. Но я её больше не видела. И не хотела.

Денис звонил несколько раз. Я не брала трубку. Потом он прислал письмо, длинное, на несколько страниц. Писал, что понял свои ошибки, что любит меня, что хочет всё вернуть. Что мать теперь живёт отдельно, он с ней почти не общается, что он изменился, нашёл новую работу, ходит к психологу.

Я прочитала и выбросила. Поздно. Слишком много боли.

Мама приезжала ко мне два раза. Помогала с ремонтом в бабушкиной квартире. Мы сделали косметику — покрасили стены, побелили потолок, купили новую мебель вместо старой, которую попортили. Квартира стала другой — светлой, уютной, современной. Но бабушкин дух остался. Я поставила в сервант то, что уцелело из её вещей: старые фотографии в рамках, вышитые салфетки, любимую книгу.

Чашку я не склеила. Осколки лежали в коробочке. Я не знала, что с ними делать, но выбросить не могла.

Ира приходила часто. Мы сидели на кухне, пили чай, разговаривали. Она говорила, что я молодец, что выстояла. А я чувствовала только усталость. И пустоту внутри.

Работу я нашла новую. Не такую хорошую, как прежняя, но на первое время хватит. Коллектив нормальный, начальник адекватный. Потихоньку втягиваюсь.

Вчера был суд по Серёже. Я пришла как потерпевшая. Смотрела на него в клетке — осунувшийся, постаревший, с затравленным взглядом. Лена сидела в зале, но на него не смотрела. Отворачивалась.

После заседания ко мне подошла свекровь. Я её сразу не узнала — постарела лет на десять, сгорбилась, волосы седые.

— Наташа, — сказала она тихо. — Можно тебя на минуту?

Я кивнула. Мы вышли в коридор суда.

— Я хочу извиниться, — сказала она. — Перед тобой. За всё.

Я молчала.

— Я понимаю, что натворила. Понимаю, что прощения мне нет. Но я хочу, чтобы ты знала: я осознала. Всё осознала.

— Зачем вы мне это говорите?

— Чтобы ты не злилась. Чтобы жила спокойно. Ты права была. Квартира твоя, бабушкина. А мы... мы повели себя как свиньи.

Она заплакала. Всхлипывала, вытирала глаза платком.

Я смотрела на неё и не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости. Только усталость.

— Светлана Петровна, — сказала я. — Я вас прощаю. Не потому что вы заслужили, а потому что мне так легче. Носить в себе злость тяжело. Я устала. Живите своей жизнью. Меня не трогайте.

Она подняла на меня глаза, мокрые, несчастные.

— Спасибо, — прошептала. — Спасибо.

И ушла, шаркая ногами.

Я постояла ещё немного и тоже вышла из здания суда. На улице светило солнце. Я глубоко вздохнула.

Сегодня утром я проснулась рано. Долго лежала, смотрела в потолок. Новый потолок, ровный, белый. Никаких трещин.

Потом встала, сходила в душ, оделась. Сварила кофе, села на кухне у окна.

За стеклом всё та же школа, всё те же дети. Но теперь я смотрела на них иначе. Спокойно. Без боли.

Я достала коробочку с осколками. Открыла. Перебрала их пальцами. Острый край порезал кожу, выступила капелька крови.

Я задумалась. Может, склеить? Есть же специальный клей для фарфора. Может, попробовать?

Но потом покачала головой. Нет. Не надо. Это прошлое. Его не склеишь.

Я завернула осколки в бумагу и убрала обратно в коробку. Пусть лежат. На память.

Телефон зазвонил. Ира.

— Привет, Наташ! Как ты?

— Привет. Нормально. Кофе пью.

— Слушай, у меня к тебе предложение. Мы с девчонками собираемся в субботу в кафе, посидеть, отдохнуть. Пойдёшь?

— Не знаю, Ир. Наверное, нет.

— Наташ, ну сколько можно дома сидеть? Жизнь продолжается. Ты молодая, красивая, свободная. Пора выходить в люди.

Я усмехнулась.

— Свободная. Да, наверное.

— Вот именно. Давай, соглашайся. Будет весело.

— Ладно, уговорила. Приду.

— Отлично! Я сброшу адрес.

— Давай.

Я положила трубку и посмотрела на свою новую жизнь. Квартира, работа, подруга, планы на выходные. Всё налаживается.

Но внутри что-то ещё болело. Не остро, а тупо, ноющей болью. Тринадцать лет. Они не проходят бесследно.

Я встала, подошла к серванту. Открыла дверцу, достала бабушкину фотографию. Она молодая, улыбается, в руках та самая чашка.

— Бабуль, — прошептала я. — Я справилась. Ты гордишься мной?

Фотография молчала. Но мне показалось, что бабушка улыбнулась чуть шире.

Я поцеловала стекло и поставила фото на место.

В дверь позвонили.

Я подошла, посмотрела в глазок. На площадке стоял Денис.

Сердце ёкнуло. Потом забилось ровно.

Я открыла.

— Привет, — сказал он тихо. — Можно войти?

— Зачем?

— Поговорить. Я ненадолго.

Я посторонилась. Он вошёл, огляделся.

— У тебя тут... по-новому, — сказал он. — Красиво.

— Да, сделали ремонт.

— Я вижу.

Он прошёл на кухню, сел на стул. Я осталась стоять в дверях.

— Наташ, я пришёл попрощаться.

Я удивилась.

— В каком смысле?

— Я уезжаю. В другой город. Работа новая, предложили хорошую должность. Хочу начать всё сначала.

— Хорошо. Удачи.

— Спасибо. — Он помолчал. — Наташ, я понимаю, что виноват перед тобой. Очень виноват. И просить прощения не имею права.

— Имеешь. Но я не знаю, прощу ли.

— Я и не прошу. Просто хочу, чтобы ты знала: я тебя любил. Правда любил. Но оказался слабым. Мать... она всегда мной командовала. А я не умел сопротивляться.

— Умел. Не хотел.

— Наверное, ты права. Не хотел.

Он встал, подошёл ко мне.

— Наташ, я желаю тебе счастья. Ты его заслуживаешь. Ты сильная, красивая, умная. Ты справишься без меня.

— Справлюсь.

Он протянул руку. Я пожала её. Холодная, сухая ладонь.

— Прощай, Наташа.

— Прощай, Денис.

Он вышел. Я закрыла дверь и прислонилась к ней лбом.

Стояла так долго. Потом выдохнула и пошла на кухню.

Кофе остыл. Я вылила его в раковину, налила новый. Села у окна.

За окном всё так же бегали дети, светило солнце. Жизнь продолжалась.

Я подумала о том, что сейчас чувствую. Странно, но внутри было пусто. Ни боли, ни обиды, ни злости. Только тишина.

Может, это и есть свобода?

Я допила кофе, вымыла чашку. Поставила в сушку.

Потом подошла к серванту, достала коробку с осколками. Открыла, посмотрела.

— Бабушка, — прошептала я. — Я всё. Я справилась.

Взяла осколок с золотым ободком, провела пальцем. Острый. Но красивый.

Потом закрыла коробку и убрала обратно.

Завтра новый день. И я в нём одна. Но это не страшно.

Я сильная. Бабушка так говорила.

И она была права.