— Это мамино золото, я его заберу на память, тебе оно все равно не идет, — Лариса, моя младшая сестра, произнесла это тоном, не терпящим возражений, и ее рука с наманикюренными коготками хищно нырнула в бархатную шкатулку. — У тебя, Нинка, кисти рабоче-крестьянские, широкие. А этот перстень требует аристократизма. Тонкости требует.
Я молча жевала бутерброд с сыром, наблюдая, как фамильное достояние — массивный перстень с фиолетовым камнем размером с хороший грецкий орех и пара таких же увесистых серег — перекочевывает в сумочку сестры. «Аристократизм» Ларисы заключался в умении закатывать глаза к потолку при виде ценников в «Пятерочке» и способности носить леопардовые лосины, несмотря на явное сопротивление законов физики и здравого смысла.
Мы сидели на кухне маминой «двушки». Девять дней прошли, гости разошлись, оставив после себя гору немытой посуды, запах дешевых сигарет на балконе и тягостное ощущение пустоты. Мама, Зинаида Захаровна, была женщиной эпохальной. Она умела копить обиды, хрусталь и полиэтиленовые пакеты с одинаковым энтузиазмом. Теперь всё это богатство свалилось на нас.
— Бери, Лара, — вздохнула я, отставляя кружку с чаем. На дне чашки плавала одинокая чаинка, похожая на утонувшую надежду на справедливость. — Конечно, бери. Мне, с моими рабочими руками, только пыль вытирать.
— Вот и умница, — Лариса щелкнула замком сумки. Звук прозвучал как выстрел стартового пистолета. — А я побежала. У меня запись на ноготочки, нельзя мастера подводить, там очередь на месяц. Ты тут приберись, ладно? И мусор вынеси. Мама вечно этот хлам копила, дышать нечем.
Хлопнула входная дверь. Я осталась одна в тишине, которую нарушало только гудение старого холодильника «Саратов». Он трясся и урчал, как трактор на холостом ходу, словно оплакивал хозяйку.
Я, Нина, старшая дочь, по профессии логист (всю жизнь сводила дебет с кредитом, но не бухгалтер, упаси боже, а именно «решала» по доставке грузов), всегда была в нашей семье «танкеткой». Той самой, на которой возят всё: от картошки с дачи до моральных проблем родственников. Лариса же была «феечкой». Ей было сорок пять, она всё еще искала себя, периодически находя то в сетевом маркетинге по продаже чудо-тряпочек, то в курсах по раскрытию женской энергии.
Финансовый расклад похорон лег на меня. Лариса в тот момент сделала скорбное лицо и сообщила, что у нее «временный кассовый разрыв» и «ретроградный Меркурий заблокировал денежный поток». Я молча достала кредитку. Сумма набежала приличная, сравнимая со стоимостью подержанной иномарки, но не «Майбаха», конечно.
Я встала и подошла к окну. На подоконнике чахла герань. Мама любила цветы, но герань, видимо, в знак протеста, решила засохнуть вместе с хозяйкой.
— Ну что, Нина Сергеевна, — сказала я сама себе. — Приступай к раскопкам.
Квартира представляла собой археологический музей советского быта. Здесь были слои. Слой 80-х: чеканка с девушкой, полированный сервант. Слой 90-х: коробки из-под ликера «Амаретто», в которых хранились нитки, и цветастый календарь с тигром за 1998 год. Слой 2000-х: магнитики на холодильнике и гора бесплатных газет.
Лариса забрала «золото». Это был тот самый «советский александрит» (на самом деле синтетический корунд), который менял цвет с фиолетового на грязно-серый в зависимости от освещения. Мама им очень гордилась, называла «мой гарнитур» и надевала только по великим праздникам вроде Первомая или юбилея начальника цеха. Теперь Лариса будет носить его с леопардовыми лосинами. Господи, какой китч.
Мне досталось всё остальное. То есть: старые пальто с воротниками из неизвестного зверя, три ковра (один на стене, два в рулонах за диваном), библиотека подписки «Огонек» и, конечно же, содержимое антресолей.
Разбор завалов я начала с кухни. Это стратегически важный объект. Здесь, среди банок с крупами, часто скрывались тайны. Мама принадлежала к тому поколению, которое не доверяло банкам (тем, что с деньгами), но свято верило в банки жестяные и стеклянные.
Я открыла шкафчик. На меня пахнуло затхлостью и сушеным укропом. В рядок стояли жестяные коробки в горошек: «Сахар», «Мука», «Крупа». Я механически проверяла содержимое. В муке завелись жучки. В сахаре окаменела ложка.
Вытащив очередную банку с надписью «Сода», я почувствовала, что она подозрительно легкая. Внутри вместо белого порошка лежала скрученная бумажка. Рецепт засолки огурцов от тети Вали из 1989 года. Я хмыкнула и бросила в мусорный пакет.
Следующие три часа прошли в битве с энтропией. Я выносила на помойку пакеты, набитые старыми лекарствами, крышками от банок, одинокими варежками и инструкциями к приборам, которые давно сломались.
Звонок телефона разорвал тишину. Лариса.
— Нин, слушай, — голос сестры звенел от возбуждения. — Я тут зашла в ломбард... ну, чисто оценить, чтобы знать, какое наследство нам досталось. Ты не поверишь!
— Что, миллионы? — я вытерла пыль со лба.
— Хамло там сидит! — взвизгнула сестра. — Сказали, что это дешевка! Что золота там кот наплакал, одна дужка, а камень — стекляшка лабораторная. Представляешь? Мама всегда говорила, что это состояние!
— Мама любила приукрасить, — спокойно ответила я. — Она и про сервиз «Мадонна» говорила, что он из дворца, а купила его в универмаге по талонам.
— В общем, я расстроена. У меня стресс. Мне нужно срочно купить что-то для поднятия тонуса. Ты не могла бы мне перекинуть пару тысяч? Я с зарплаты отдам.
— Лара, я похороны оплатила. И поминки. У меня на карте минус, как температура в Антарктиде.
— Вечно ты прибедняешься, — буркнула сестра. — Ладно, пока. Золото я все равно себе оставлю. Как винтаж пойдет. Сейчас модно носить всякое... бабушкино.
Я положила трубку. Значит, «дешевка». Ну, ожидаемо. В советское время эти «булыжники» стоили дорого, но сейчас их цена была равна цене лома. Ирония судьбы: Лариса хапнула пустышку, думая, что это корона Российской Империи.
Я вернулась к уборке. На очереди была кладовка. Темное, узкое помещение, где пахло старой обувью и лыжной мазью. Я включила фонарик на телефоне.
В углу стоял мешок с сахаром. Я потянула его на себя — тяжелый, зараза. Рядом громоздились трехлитровые банки с чем-то мутным. Компоты десятилетней выдержки. Биологическое оружие. Если открыть, можно ненароком вызвать дух Мичурина.
За банками пряталась коробка из-под обуви «Скороход». Я вытащила её на свет. Внутри лежали елочные игрушки. Старые, стеклянные. Космонавт на прищепке, часы, показывающие без пяти двенадцать, и жутковатого вида кукуруза. Я улыбнулась. Вот это — настоящая память. Я помнила, как в детстве боялась разбить эти шары, потому что мама говорила, что новых не купит.
Я аккуратно перебирала игрушки, пока пальцы не наткнулись на что-то тяжелое, завернутое в газету «Труд» за 1991 год. Я развернула сверток.
Это была статуэтка. Чугунная лошадь. Каслинское литье. Лошадь вздыбилась, раздувая ноздри. Вещь была тяжелая, килограмма три, не меньше. Я повертела ее в руках. Красивая. Но пыльная до ужаса.
«На помойку или оставить?» — подумала я. Лариса бы выкинула. Для нее это «пылесборник». А мне нравилось. Было в этой лошади что-то основательное, надежное. Как я.
Я отнесла лошадь на кухню и решила помыть её под краном. Вода смывала вековую пыль, чугун темнел, приобретая благородный матовый блеск. Я перевернула статуэтку, чтобы протереть основание.
Снизу, на подставке, была приклеена полоска лейкопластыря. Того самого, советского, который если прилипнет, то только вместе с кожей отдирается. На пластыре химическим карандашом было написано: «На черный день».
Сердце пропустило удар. Неужели мама спрятала деньги? Но куда там прятать? Лошадь литая.
Я взяла нож и поддела пластырь. Под ним обнаружилась... пробка. Обычная винная пробка, загнанная в отверстие в полом животе коня.
«Троянский конь», — усмехнулась я.
С трудом выковыряв пробку, я потрясла статуэтку. Ничего не выпало. Я потрясла сильнее. Послышался сухой шорох.
— Ну же, выходи, — прошептала я.
Я взяла вязальную спицу и потыкала внутрь. Что-то зашуршало, и на стол выпал тугой сверток из целлофанового пакета. Потом еще один. И еще.
Внутри пакетов были купюры. Доллары. Старые, «белоголовые» сотенные купюры. Они пахли плесенью и железом. Я пересчитала.
Пятьдесят купюр. Пять тысяч долларов.
Я села на табуретку. Ноги стали ватными. Для кого-то это, может, и не богатство, но для меня, с моей ипотекой за дочкину квартиру и долгом за похороны, это было спасением. Мама... Зинаида Захаровна... Как же ты умудрилась?
Она всегда жаловалась, что пенсии не хватает, что лекарства дорогие. Ходила в пальто, которое помнило еще Брежнева молодым. А сама покупала доллары? Когда? В 90-е? В нулевые?
Я вспомнила, как мама однажды сказала: «Нинка, ты у меня надежная, как скала. А Лариска — ветер в поле. Ей деньги давать — что в печку кидать».
Я посмотрела на телефон. Лариса. Сообщение в вотсапе: «Нин, я тут подумала. Квартиру надо продавать срочно. Цены падают. Я уже риелтору позвонила, он завтра придет смотреть. Деньги пополам, как договаривались. Целую».
Во мне закипела злость. Не ярость, а такая холодная, расчетливая злость логиста, у которого срывается поставка из-за нерадивого водителя.
«Пополам», значит. Я плачу за всё, я разгребаю грязь, я мою окна, а она присылает риелтора.
Я посмотрела на доллары. Потом на чугунную лошадь.
— Спасибо, мам, — сказала я вслух. — Я поняла намек.
На следующий день я встретила риелтора. Это был прыткий молодой человек в узких брюках, который смотрел на квартиру, как на место преступления.
— Ну, что я могу сказать, — он брезгливо потрогал обои. — Ремонт — «бабушкин вариант». Локация — так себе, промзона рядом. Дисконт будет серьезный. Ваша сестра сказала, что вы готовы к быстрой сделке?
— Моя сестра, — я сделала паузу, поправляя очки, — несколько опережает события. Я пока не решила продавать свою долю.
— Как это? — парень удивился. — Лариса Дмитриевна сказала, что вопрос решенный.
— Лариса Дмитриевна владеет половиной квартиры. Вот пусть свою половину и продает. Хоть по кирпичику. А я здесь, пожалуй, поживу. Или сдам комнату студентам. С тубой. Или с барабанной установкой.
Риелтор поскучнел. Продавать долю в квартире с вредным сособственником — задача для камикадзе.
— Ладно, я передам...
Вечером примчалась Лариса. Влетела, как ураган «Катрина», только в искусственной шубе.
— Ты что творишь?! — заорала она с порога. — Какой «не продаю»? Мне деньги нужны! Я уже присмотрела машину!
— А я не хочу, — спокойно ответила я, сидя на кухне и перебирая мамины пуговицы. Пуговицы я решила оставить. И коня. Конь стоял на холодильнике, гордо взирая на истерику.
— Ты эгоистка! — Лариса плюхнулась на стул. — У тебя есть работа, муж, все есть! А я? Я одна, несчастная женщина!
— Лара, — я посмотрела ей в глаза. — Ты забрала «золото». Ты сказала: «Я беру лучшее, ты бери остальное». Вот я и взяла. Квартира — это стены. А мне дороги воспоминания. Я здесь выросла. Я хочу здесь сделать ремонт и, возможно, буду тут жить, когда с мужем поругаюсь.
— Какое золото?! — взвыла сестра. — Это стекляшки! Их даже в ломбарде за копейки не взяли! Давай меняться! Ты мне даешь разрешение на продажу, а я тебе... я тебе этот гарнитур отдам!
— Нет, — твердо сказала я. — Подарки не отдарки. Носи на здоровье. Развивай аристократизм.
Лариса надулась, посидела еще пять минут, демонстративно выпила валерьянку (мою) и ушла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Я осталась одна. Достала из кармана свернутую купюру в сто долларов — одну из тех пятидесяти. Остальные я уже отнесла в банковскую ячейку.
Это было не просто наследство. Это была мамина последняя шутка. И урок.
Через неделю я начала ремонт. Наняла бригаду (нормальных мужиков, не тех, что берут предоплату и исчезают в тумане). Деньги из «коня» пошли в дело. Я решила, что не буду продавать квартиру. Я выкуплю долю у Ларисы. Дам ей немного меньше рыночной цены, вычту расходы на похороны и долги за коммуналку, которые она, конечно же, не платила годами (я нашла квитанции).
А когда Лариса пришла через месяц, чтобы снова устроить скандал, она замерла на пороге.
В коридоре пахло свежей краской и чистотой. Старый хлам исчез. Стены были выкрашены в благородный оливковый цвет. На полу лежал новый ламинат. А на полке в прихожей, на самом видном месте, стоял чугунный конь. Натертый до блеска, черный, мощный.
— Откуда деньги, Зин? — спросила Лариса цитатой из Высоцкого, подозрительно оглядываясь. — Ты же говорила, у тебя минус на карте.
— Заработала, — улыбнулась я. — Логистика нынче в цене. А еще... я просто умею распоряжаться ресурсами. В отличие от некоторых.
Лариса подошла к коню и пренебрежительно фыркнула.
— Ужас какой. Тяжесть. Как в мавзолее. Хорошо, что я тогда золото взяла. Оно хоть блестит. Кстати, я его продала одной знакомой. За пять тысяч рублей. Представляешь, она коллекционирует советскую бижутерию. Хоть шерсти клок.
— Пять тысяч рублей? — переспросила я. — Ну, тоже деньги. На маникюр хватит.
— А ты дура, Нинка, — сказала сестра, поправляя прическу в новом зеркале. — Вбухала деньги в эту халупу. Могла бы в Турцию слетать.
— Каждому свое, Ларочка, — ответила я. — Кому — Турция, а кому — родные стены.
Когда она ушла, я погладила коня по холодной холке.
— Молодец, Буцефал, — шепнула я. — Мы с тобой еще повоюем.
Квартиру я в итоге выкупила. Лариса согласилась на мою сумму, потому что ей срочно понадобились деньги на «уникальный марафон желаний» где-то на Бали. Сейчас она шлет мне фото с пляжа, где пишет на песке «Успех» и «Изобилие».
А я... Я иногда захожу в эту квартиру, сажусь в новое кресло, пью чай и смотрю на коня. Внутри него теперь пусто. Но я знаю: самая большая ценность — это не то, что блестит в шкатулке. Это умение видеть суть вещей. И иногда — умение вовремя заглянуть в зубы дареному (или найденному в кладовке) коню. Даже если это не зубы, а пробка в брюхе.
Мама бы оценила. Она всегда говорила: «Нинка, жизнь — она как кастрюля с супом. Сверху жирок и пена, а самое сытное — на дне. Черпай глубже».
Нина тогда еще не подозревала, какую бомбу замедленного действия заложила покойная мама в самом неожиданном месте. И что находка чугунного коня была только началом большой семейной игры, правила которой Зинаида Захаровна продумала до мелочей...
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...