Сегодня встречусь с ним. Я знаю это с той самой минуты, как проснулась, и первая мысль в голове была не о "кофе" и не "сколько времени", а именно эта, тяжелая и сладкая, как переспелая груша: он будет там.
Я перебираю вещи в шкафу уже два часа. Это смешно. Мне тридцать четыре, у меня двое детей и бывший муж, который платит алименты без напоминаний. А я стою в нижнем белье и не могу выбрать, какое платье надеть, словно мне снова семнадцать.
Помню всё как вчера.
Как в школьном дворе пахло мокрым асфальтом и первой сиренью. Как он ждал меня после уроков у раздевалки, делая вид, что просто проходил мимо. Записки, сложенные треугольником: "Я провожу тебя?" — хотя мы жили в соседних домах и всегда шли вместе.
Помню тот стеклянный поцелуй. Это придумал он. На "Колесе обозрения" в городском парке. Мы сидели в тесной кабинке, он поцеловал меня. Я чувствовала его губы. Стеклянный поцелуй, сказал он.
Ромашки. Он всегда дарил мне ромашки. Потому что розы — это пошло, говорил он, а ромашки — это солнце и простота. Как я.
А потом он уехал. Поступил в университет в другом городе. Сначала были звонки, короткие сообщения: "Скучаю", "Приеду на выходные". Выходные срывались. Потом сообщения стали реже. А потом он просто не вернулся.
Я ждала его целое лето. Рвала ромашки на клумбе у бабушки, гадала: "Любит — не любит". Все лепестки говорили "любит". Но он не приехал.
Вечер. Школьный актовый зал украшен шарами, пахнет пылью и духами. Я в том самом темно-синем платье, которое купила специально "на всякий случай". Сердце колотится где-то в горле.
Я вижу его сразу. Он стоит у окна в компании лысеющих одноклассников, что-то рассказывает, жестикулируя. Он почти не изменился. Та же улыбка, тот же смех. Только виски тронуты сединой.
Он поднимает глаза. Наши взгляды встречаются. И в этом взгляде — целая вечность.
Он подходит. Медленно, лавируя между столиками.
— Яна, — говорит он. Голос стал ниже, взрослее.
— Привет, — мой голос почему-то дрожит. — Как дела?
— Нормально. Работаю. Живу... — он мнется. — А ты отлично выглядишь. Совсем не изменилась.
Пауза. Неловкая, гулкая.
— Я так и не написал ещё... — начинает он, глядя в сторону. — Ты прости меня. Я был дураком. Молодым дураком.
Внутри меня что-то обрывается. Я ждала этих слов семнадцать лет. Но сейчас они звучат как-то... пусто.
— Зачем ты уехал и не вернулся? — спрашиваю я тихо. — Я же ждала.
Он виновато улыбается, и на миг становится тем мальчишкой из кабинки колеса обозрения.
— Яна, я испугался. Серьезно. Ты была такой... настоящей. А вокруг столько всего нового, город, свобода... Я думал, что успею. Что ты подождешь. А потом было поздно писать. Стыдно.
— Стыдно? — переспрашиваю я. — А помнишь стеклянный поцелуй?
— Помню. — Его глаза теплеют. — Мы были влюблены.
— Нет, — качаю головой. — Я была влюблена. А ты, наверное, просто... проходил мимо. Как тогда у раздевалки.
Я смотрю на него и вдруг понимаю одну простую и грустную вещь. Я любила не его. Я любила мальчишку, который дарил ромашки. А передо мной стоит чужой мужчина. У него, наверное, жена, дети, ипотека. И ему совсем не больно. Ему просто неловко.
— Ты счастлива? — спрашивает он.
Я думаю о своих детях, их рисунках на обоях, о муже, который теперь просто хороший знакомый, с которым мы делим опеку.
— Да, — отвечаю я твердо. — А ты?
— Тоже, — кивает он, но в глазах у него пустота.
К нам подходит его приятель, хлопает по плечу, уводит выпить. Он оглядывается на меня один раз, виновато, и растворяется в толпе.
Я остаюсь у окна. В руке у меня — случайно сорванная с чьего-то букета ромашка. Я машинально отрываю лепесток.
— Любит... не любит...
Я смотрю на последний лепесток.
Любит.
Я усмехаюсь и выбрасываю цветок в приоткрытую форточку.
На душе грустно и светло одновременно. Как будто я наконец закрыла ту самую, давно забытую книгу, которую всё пыталась дочитать. И поняла, что последние главы в ней кто-то вырвал.
Я смотрю в темноту за окном и шепчу одними губами, обращаясь к тому, семнадцатилетнему мальчишке, который навсегда остался в прошлом:
— Прощай. Спасибо за ромашки и за тот стеклянный поцелуй. Он был настоящим. А ты... ты просто уехал.
Яна отходит от окна. В зале душно, накрашенные одноклассницы визжат, обнимаясь, кто-то уже танцует медляк под старую песню "Белый шиповник". Мне хочется выйти на улицу, подышать майским вечером.
Я накидываю пальто и выскальзываю в школьный двор. Тот самый. Где пахло мокрым асфальтом и сиренью.
Сирень цветет до сих пор. Я подхожу к кусту, вдыхаю терпкий, горьковатый запах. Сзади слышатся шаги. Медленные, неуверенные.
— Яна, постой.
Он догнал. Стоит в двух шагах, засунув руки в карманы пиджака. Галстук ослаблен, первая пуговица рубашки расстегнута.
— Я не договорил, — говорит он тихо. — В зале эти все... не дали.
— Чего ты хочешь, Саш? — устало спрашиваю я, не оборачиваясь. — Чтобы я сказала: "Я всё еще тебя люблю, давай сбежим"? Так не будет. У меня дети. У тебя, наверное, тоже семья.
— Нет у меня никого, — выдыхает он. — Так... никого серьезного. А у тебя... я знаю, ты замужем была. А сейчас?
— Разведена, — отвечаю коротко.
Он делает шаг ближе. Теперь он совсем рядом. Я чувствую запах его парфюма — дорогого, незнакомого. Не того, школьного.
— Яна, я тогда сглупил. Я понял это почти сразу. Через месяц понял. Хотел вернуться, а гордость не позволила. А потом узнал, что ты замуж выходишь, и решил — всё, поздно.
— Так ты следил за мной? — я наконец поворачиваюсь.
— Спрашивал. У ребят. Тайком, — он усмехается, но глаза грустные. — Глупо, да? Семнадцать лет узнавать про тебя у общих знакомых. Я даже знаю, как твоих детей зовут. Миша и Катя.
Меня прошивает холодом. Это уже не неловкость. Это что-то другое.
— Зачем тебе это?
— Потому что я тебя не забыл, — говорит он просто. — Всё это время. Я понимаю, как это по-идиотски звучит. Мужик, которому за тридцать, носится с юношеской любовью. Но я не вру. Тот стеклянный поцелуй... он до сих пор со мной. Я ищу его в других. И не нахожу.
Он тянет руку, касается моего локтя. Легко, осторожно.
— Можно я тебя обниму? Просто обниму. Как тогда.
Во рту пересыхает. Я киваю.
Он обнимает меня, и на секунду мир останавливается. Его руки — сильные, теплые, такие родные. Я закрываю глаза. И вдруг понимаю — не бьется сердце. Не трепещет. Тихо. Спокойно. Как у друга.
Я делаю шаг назад.
— Не надо, Саш.
— Почему? — в его голосе боль. — Я же чувствую, ты тоже помнишь. Я вижу по глазам.
— Помню, — киваю я. — Помню мальчика, который боялся высоты, но полез со мной в колесо обозрения. Помню, как мы ели одно мороженое на двоих. Помню каждую твою записку. Но того мальчика нет. И той девочки нет. Есть Яна, которая варит по утрам кашу и проверяет уроки. И есть Саша... я даже не знаю, какой ты. Ты чужой.
— Я могу стать своим. Дай мне шанс.
Я смотрю на него. Красивый. Успешный. Родной до боли. И чужой до дрожи.
— Поздно, — говорю я тихо. — Мы опоздали на семнадцать лет. На целую жизнь.
Из школы доносится музыка, гул голосов, смех.
— Прощай, Яна, — говорит он одними губами.
— Прощай, Саша.
Он отворачивается и уходит в темноту школьного двора. Не оборачивается.
Я вытираю слезы, которые не заметила, когда потекли. Иду к выходу со школьного двора. На углу оборачиваюсь.
Пусто. Только фонарь мигает и пахнет маем.
Дома меня ждут Миша и Катя. И моя настоящая жизнь. Без стеклянных поцелуев. Зато теплая. Живая.
Я захожу в подъезд. Лифт не работает, иду пешком. На третьем этаже телефон пиликает сообщением. Незнакомый номер.
"Прости меня. Будь счастлива".
Я пишу ответ. Долго. Потом стираю. Пишу снова. И снова стираю.
В итоге отправляю только одно слово:
" Я счастлива".
Выключаю телефон. Открываю дверь своим ключом. Из коридора выбегает Катя в пижаме, обнимает меня.
— Мама, ты где была? Мы тебя ждали!
Миша выглядывает из комнаты, делает строгое лицо, как маленький папа:
— А конфеты купила?
Я смеюсь, подхватываю дочку на руки, целую её в макушку.
— Купила, мой хороший. Всё купила.
Закрываю дверь. За ней остается школьный двор, запах сирени, стеклянный поцелуй и Саша, который идет по пустой ночной улице.
А у меня — каша на завтрак, детский смех.
Просто потому что всё уже сбылось. Не так, как в мечтах. Но сбылось.