Катя лежала на диване с книгой и чувствовала, что с ног валится. Буквально. Ног не чувствовала, спина гудела, будто она пешком дошла от Рима до Москвы. Всю неделю она пахала на работе, как проклятая, закрывала отчеты, спорила с заказчиками, а вечерами стояла у плиты, как привязанная. И вот, наконец, законный выходной.
Тишина. Благодать. Внутри душа прямо поёт.
Щелкнул замок входной двери. Это «сладкий пирожочек» вернулся с работы. Дима вошел в комнату, даже не переодевшись. Встал в дверях, огляделся. Катя поверх книги наблюдала за ним. Он прошел на кухню, погремел там чем-то, а потом вернулся. Вид у него был такой, словно он только что лимон съел целиком.
— Кать, а у нас что, война была? — спросил он, кивнув в сторону кухни.
— В смысле? — не поняла она.
— В прямом. Там в раковине гора посуды. И ужином, честно говоря, не пахнет. Ты заболела, что ли?
Катя медленно отложила книгу. Внутри всё похолодело. Вот оно. Началось.
— Я не заболела. У меня выходной. Я отдыхаю.
— Отдыхаешь? — Дима удивлённо захлопал глазами, будто она ему на китайском ответила. — Ну, отдыхать — это круто. А поесть мне что, святым духом? Я, между прочим, работал.
— Я тоже работала. Всю неделю. Наравне с тобой, если ты забыл. И зарабатываю я, кстати, не меньше твоего.
— Ну и что? — фыркнул он. — Это же женская обязанность. Уют там, очаг. А тут... бардак. Не квартира, а хлев.
Ей стало обидно. До слёз, до дрожи в руках. Она — хлев? Она — плохая хозяйка? Да она этот уют зубами выгрызает в свободное от работы время!
— Знаешь что, муженёк, — процедила она сквозь зубы. — Если тебе не нравится, встань и помой. Руки не отвалятся.
— Ой, всё, — Дима махнул рукой, словно от назойливой мухи. — Началось в колхозе утро. Ладно, пельмени сварю. Но ты меня, конечно, удивила.
Он ушел на кухню, демонстративно громко хлопая дверцами шкафов. Катя лежала и смотрела в потолок. Сердце выпрыгивало из груди. Ей хотелось вскочить, побежать, все перемыть, извиниться, стать снова удобной и хорошей. Но она сдержалась. Хватит с меня.
Она резко встала, схватила сумку и выскочила в коридор.
— Ты куда на ночь глядя? — крикнул Дима из кухни, уже с кастрюлей в руках.
— К подруге. Развлекаться! — буркнула она и захлопнула дверь.
Полина была не женщина, а праздник. Красотка, каких поискать. Стройные ноги на каблуках, сочные губы, накрашенные красной помадой, волосы — волосок к волоску. Она жила в шикарной квартире, которую ей снимал очередной «папик», и работала, как она сама говорила, «украшением мира».
— О, какие люди! — Полина открыла дверь, держа в руке бокал с вином. — Проходи, мать. Выглядишь, честно говоря, не очень. Замученная, как лошадь ломовая.
— Спасибо на добром слове, — вздохнула Катя, падая в мягкое кресло.
— Что, опять твой олух нервы треплет? — Полина протянула ей бокал. — Пей. Тебе надо.
Катя сделала глоток и рассказала всё. Про посуду, про пельмени, про обиду. Полина слушала, хитро прищурившись, а потом расхохоталась.
— Ну ты даешь, подруга! Ты реально из-за этого паришься?
— А что делать? Он же муж. Семья...
— Семья? — перебила Полина. — Это не семья, это рабство, дорогая. Ты — бытовая рабыня. Бесплатная прислуга. Ты пашешь на работе, приносишь бабки в дом, а потом еще и обслуживаешь его величество? Ты в своём уме?
— Ну, так принято...
— Кем принято? Бабулями у подъезда? — Полина демонстративно закатила глаза. — Мы в каком веке живем? Женщина создана для любви, для красоты, для наслаждения! А не для того, чтобы жир со сковородок оттирать. Мужчина должен обеспечивать, баловать и на руках носить. А если он требует борщ после работы — пусть катится!
— Но он же тоже устает...
— И что? Это его проблемы! — отрезала Полина. — Ты себя в зеркало видела? Синяки под глазами, маникюр двухнедельной давности. Ты же превращаешься в тетку! А мужики теток не любят. Им нужны королевы. Вот посмотри на меня. Я хоть раз в жизни унитаз мыла? Нет! Для этого есть специально обученные люди. А мой нынешний... этот, как его, Артурчик... он мне ноги целовать готов, лишь бы я улыбнулась.
Катя слушала её, и в голове крутилось: «А ведь она права». Действительно, почему она должна? Почему её жизнь превратилась в гонку «работа-дом-плита»?
— Ты должна себя ценить! — вещала Полина, подливая вина. — Включи стерву! Перестань быть удобной! Пусть он поймет, кого может потерять. Ты же у нас не уродина, не глупая. Могла бы найти себе нормального спонсора, а не этого нищеброда, который за тарелку супа удавится.
Катя возвращалась домой уже за полночь. В голове шумело не столько от вина, сколько от Полиных слов. Она чувствовала себя революционером, идущим на баррикады. Внутри всё кипело. Хватит быть «божьим одуванчиком». Пора показать зубки.
Дома было тихо. Дима спал на диване в гостиной, под телевизор. На кухне так и стояла гора посуды, к которой прибавилась кастрюля из-под пельменей и грязная тарелка.
Катя включила верхний свет. Дима поморщился, зажмурился и сел, протирая глаза.
— Ты чего? Время видела? — прохрипел он.
— Видела, — громко, с вызовом сказала Катя. — А ты совесть свою видел?
— Кать, давай завтра, а? Я спать хочу.
— Нет, не давай! — её понесло. Слова вылетали сами собой, те самые, Полины. — Я тебе не служанка! Я не нанималась тебя обслуживать! Ты эксплуататор! Ты просто используешь меня!
Дима уставился на неё, словно она вдруг заговорила на суахили.
— Ты чего несешь? Какой эксплуататор?
— Такой! Обыкновенный! — кричала Катя. — Почему я должна мыть за тобой посуду? Почему я должна готовить? Мой вклад в этот дом не меньше твоего! А ты... ты просто паразит! Если тебе нужна кухарка — плати! Нанимай персонал! А я — женщина! Я создана для украшения, а не для обслуживания твоих потребностей!
Дима встал. Лицо у него было не злое, а какое-то растерянное. Он молча смотрел на неё, пока она выливала на него ушат помоев про «бесплатную прислугу» и «бытовое рабство».
— Кать, ты пьяная? — спросил он тихо.
— Я прозревшая! — рявкнула она. — С меня хватит! Меня это достало! Не нравится — вали! Ищи себе ту, которая будет тебе ноги мыть и воду пить! А я — пас!
Дима постоял еще минуту, глядя на неё. Скулы у него свело, но он не стал орать в ответ. Он просто кивнул, словно принял какое-то решение.
— Ладно. Я тебя услышал. Разговаривать с тобой сейчас бесполезно. Ты же не слышишь ничего, кроме себя.
Он развернулся, пошел в прихожую, оделся и вышел. Тихо. Без хлопанья дверью. Щелкнул замок. И всё.
Катя осталась одна посреди комнаты. В тишине. Адреналин, который гнал её вперед, вдруг схлынул. Она опустилась на диван, там, где только что спал муж. Подушка еще хранила тепло.
«Так ему и надо! — подумала она, но радости почему-то не было. — Пусть подумает. Пусть помучается».
Рука сама потянулась к телефону. Ей нужна была поддержка. Ей нужно было услышать, что она всё сделала правильно. Она набрала Полину.
— Алло? — голос подруги был бодрым, хотя время шло к двум ночи.
— Полин... я это сделала. Я ему всё высказала.
— Да ну? Серьёзно? — оживилась Полина. — И что он?
— Ушел.
— Класс! — радостно воскликнула Полина. — Просто супер! Молодец, детка! Поздравляю с началом новой жизни!
— С началом... чего? — Катя растерялась. Она ожидала слов утешения, типа «не переживай, вернется», а тут — праздник.
— С началом свободы! — верещала трубка. — Слушай, это же повод отметить! Завтра пойдем в клуб, я тебя с такими мужиками познакомлю! У меня тут один банкир на примете есть, староват, правда, но денег куры не клюют. И друг у него есть, тоже при деньгах. Заживем! Наконец-то ты этого упыря скинула!
— Полин, но я... я не хочу никакого банкира. Я просто хотела, чтобы Дима меня понял...
— Ой, да брось ты! — перебила подруга. — Какое там понял? Горбатого могила исправит. Радуйся, дурочка! Теперь мы с тобой вдвоем тусить будем! А то мне одной скучно по клубам шастать, все подруги замужем, курицы домашние. А ты теперь — наш человек! Свободная касса!
Катю словно ледяной водой окатили. В горле пересохло. Она вдруг отчетливо поняла: Полина не рада за неё. Полина рада, что у Кати всё развалилось. Ей не подруга нужна была, а соратница по одиночеству. Клон. Чтобы не так страшно было смотреть в зеркало по утрам, когда смываешь косметику и видишь пустоту.
«Нормального спонсора...» — эхом отозвалось в голове.
Катя вспомнила, как в прошлом году, когда она свалилась с тяжелым гриппом, Дима неделю не отходил от неё. Варил морсы, менял полотенца на лбу, кормил с ложечки, как маленькую. Вспомнила, как он радовался, когда ей дали повышение. Как они мечтали о даче. Как он, этот «эксплуататор», сам сделал ремонт на балконе, чтобы у неё было место для чтения.
А Полина? Полина тогда даже не позвонила. Сказала: «Ой, боюсь заразиться, у меня съемка».
— Алло! Кать, ты там уснула? — голос в трубке звучал требовательно.
— Нет, не уснула, — медленно сказала Катя.
— Ну так что, завтра в семь? Наденешь то красное платье, оно тебе идет, только похудеть бы немного...
— Полина, иди к чёрту, — сказала Катя спокойно.
— Что? Ты это мне? Ты офигела?
— Я сказала: иди к чёрту. Со своими банкирами, советами и своей «свободой». Ты не подруга, ты... ты просто несчастная баба, которая хочет, чтобы все вокруг были такими же несчастными.
Она нажала «отбой» прежде, чем Полина успела открыть рот. В квартире стояла звенящая тишина. Кате стало стыдно. Жгуче, невыносимо стыдно за те слова, которые она наговорила мужу. Не свои слова. Чужие. Гнилые.
Она пошла на кухню. Встала к раковине. Включила воду. Теплая струя успокаивала. Она перемыла всю посуду. Вытерла стол. Расставила всё по местам. Не потому что «должна». А потому что ей нужно было успокоиться. Привести мысли в порядок.
В замке повернулся ключ.
Катя замерла. Сердце сжалось, а потом забилось где-то в горле.
Дима вошел тихо. Вид у него был уставший, помятый. Он снял куртку, разулся. Прошел на кухню. Увидел чистую раковину, но ничего не сказал. Просто сел за стол и опустил голову в руки.
— Чай будешь? — спросила Катя. Голос предательски дрогнул.
Дима поднял голову. Посмотрел на неё долго, внимательно. В его глазах не было злости. Была усталость и вопрос.
— Буду.
Катя налила две кружки. Поставила на стол. Села напротив.
— Дим, прости меня, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я наговорила лишнего. Это был бред. Полный бред.
— Я заметил, — усмехнулся он, но как-то беззлобно. — Это твоя Полина тебе мозги промыла? Словно её пластинку прослушал.
— Видимо, да. Я дура. Поддалась.
— Кать, я тоже не подарок, — Дима вздохнул, крутя в руках чашку. — Я понимаю, что ты устаешь. Правда понимаю. Просто... я привык, что ты всё тянешь. Расслабился. Думал, тебе это легко дается.
— Мне не легко, Дим. Я с ног валюсь иногда. И когда ты ткнул носом в эту посуду... меня это взбесило. Реально взбесило.
— Я был не прав. Извини. Ляпнул, не подумав.
— Давай договоримся, — Катя накрыла его ладонь своей. — Мы живем вместе, значит, и быт делим. По-честному. Я готовлю — ты моешь посуду. Ты пылесосишь — я мою полы. И мой выходной — это моё время. Хочу — книгу читаю, хочу — в потолок плюю. И никаких упреков.
— Справедливо, — кивнул Дима. — Я согласен.
— И еще. Никаких мам, подруг и советчиков. Если у нас проблемы — мы их решаем сами. Ртом. Говорим друг другу, а не копим обиды.
— Это самое главное, — улыбнулся Дима. Впервые за вечер искренне. — А Полина твоя... та ещё артистка. Держись от неё подальше, Кать. Она токсичная, как радиоактивные отходы.
— Уже, — Катя кивнула на телефон.
В этот момент экран её смартфона засветился. Входящий от контакта «Полина». Катя посмотрела на экран, потом на мужа.
— Ну и что? — спросил Дима.
— А ничего, — ответила Катя.
Она взяла телефон, нажала «Заблокировать» и положила его экраном вниз. Пусть катится. Жизнь ведь всего одна, и тратить её на чужие сценарии она больше не собиралась.
Дима допил чай, встал и подошел к ней. Обнял крепко, прижался щекой к макушке.
— Пойдем спать, революционерка. Завтра на работу.
— Пойдем, — согласилась она.
В квартире погас свет. Наступила тишина. Но это была не та тягостная, давящая тишина одиночества, которой так гордилась Полина. Это была спокойная, уютная тишина дома, где двое людей услышали друг друга. И это стоило всех немытых тарелок мира.
