Северный ветер выл за окном, словно голодный зверь, рвущийся в тепло. Он яростно терзал стекла, засыпал подоконники колючим снегом, напоминая о бескрайних просторах, скованных вечным льдом. В комнате было тепло и уютно: потрескивал камин, отбрасывая причудливые тени на стены, пахло хвоей и горячим чаем. Но моего друга, приехавшего погостить из заполярного города, это, казалось, не согревало. Он сидел в кресле, сгорбившись, словно старый ворон, и угрюмо щёлкал кнопки пульта, перебирая телеканалы. На его лице, обветренном и изрезанном морщинами, застыло выражение крайнего раздражения.
Наконец, он с силой нажал на кнопку выключения, и экран погас, оставив после себя лишь тусклое отражение пламени в камине. Тишину нарушило его короткое, злое ругательство.
— Б%%%ь, что за идиоты? — проворчал он, не глядя на меня. — Три фильма кряду. В трёх фильмах герои находятся там, где лютый мороз, под сорок градусов. Ни у одного нет шапки.
Он замолчал, глядя в огонь с каким-то болезненным упрямством. Я знал, что его раздражает не столько отсутствие шапок на головах киногероев, сколько наплевательское отношение к деталям, к правде жизни, которое он видел в этих фильмах. Он, выросший на Севере, знавший цену каждому градусу мороза, каждой порыву ветра, не мог смириться с этой глупой, опасной ложью.
Он снова заговорил, уже тише, словно размышляя вслух:
— Не понимают они… Мороз не прощает ошибок. Забыл шапку — считай, сам подписал себе приговор.
Я понимающе кивнул. Я не выросла на Севере, но знала, как много для моего друга значит эта суровая земля, как глубоко он чувствует её дыхание, её законы. Он рассказывал мне о ней много раз, о полярной ночи, когда солнце не показывается над горизонтом месяцами, о белых медведях, бродящих по улицам поселков, о людях, сильных и выносливых, как сами скалы, о трагедиях, которые случаются там из-за беспечности и невежества.
Я решила сменить тему, чтобы немного развеять его мрачное настроение.
— Знаешь, твоя история про шапку напомнила мне один случай, — сказала я, устраиваясь поудобнее в кресле. — Когда я была совсем юной, один друг моего папы, очень пожилой и очень умный профессор-психиатр…
Я замолчала на секунду, вспоминая его лицо, доброе и мудрое, с седыми кустистыми бровями и пронзительным взглядом. Он всегда казался мне каким-то волшебником, знающим ответы на все вопросы.
— …спросил меня, куда я собираюсь поступать, — продолжила я. — Я ответила, что на философский факультет. И этот мудрый человек, его, кстати, звали Исаак Давидович, сказал: «Знаешь, девочка, я еврей. И я тебе расскажу, почему еврейского мальчика учат играть на скрипочке».
Мой друг слегка приподнял брови, проявляя интерес. Его взгляд стал менее угрюмым, в нем появилось любопытство. Я улыбнулась и продолжила свой рассказ.
— Конечно, хорошо, когда он умеет играть на рояле, на виолончели. Или вот на арфе. Это замечательно. Это показатель достатка, хорошего образования, изысканного вкуса. Но, когда начинались погромы, выселения и войны, мальчик брал свою скрипочку подмышку. И ехал, плыл, бежал и карабкался с нею. Вставал и падал. А она, скрипочка, была легкой, компактной и всегда под рукой. Она была его верной спутницей, его единственным сокровищем. А потом, в хорошее время, он снова играл на своей скрипочке и имел свой кусок хлеба. Она давала ему возможность выжить, где бы он ни был и что бы с ним ни случилось.
Я сделала паузу, вспоминая, как Исаак Давидович проникновенно смотрел на меня в тот момент, словно передавая мне какую-то важную тайну.
— Так вот, — продолжала я его словами, — рояль, арфа или вот громоздкий тромбон — это образование. Профессия. Это то, что кажется важным и престижным в мирное время. А скрипочка — это ремесло, которое будет тебя кормить. Где бы ты ни был, и что бы ни случилось. Поэтому, кроме образования, надо иметь ремесло. Практические, так сказать, навыки. Свою скрипочку, на которой надо виртуозно играть. Лучше всех. И она тебя прокормит и поддержит в самые трудные времена.
Рассказывая эту историю, я снова увидела перед собой кабинет Исаака Давидовича, заваленный книгами и рукописями, услышала его тихий, спокойный голос, почувствовала тепло его взгляда. Это был человек, переживший многое, видевший ужасы войны и гонения, но сохранивший в себе доброту и мудрость. Он научил меня ценить не только знания, но и умения, не только теорию, но и практику, не только высокое, но и простое, необходимое для выживания.
Мой друг молчал, глядя на меня с каким-то новым выражением в глазах. Казалось, он обдумывал мои слова, примерял их к своей жизни. Я видела, как в его взгляде промелькнула тень воспоминаний, возможно, о тех временах, когда ему приходилось полагаться только на себя, на свои собственные силы и умения.
Он был геологом, объездившим весь Север вдоль и поперек. Он искал полезные ископаемые, прокладывал дороги, строил поселки. Это была тяжелая, опасная работа, требующая не только знаний, но и выносливости, смелости, умения выживать в экстремальных условиях. Он умел строить укрытие из снега, разводить костер в любую погоду, ориентироваться в тундре по звездам. Это были его скрипочки, его инструменты выживания.
Я не знала, о чем он сейчас думает, но чувствовала, что мой рассказ затронул какие-то важные струны в его душе. Возможно, он вспомнил о своей молодости, о тех днях, когда он, молодой и полный энтузиазма, отправлялся в свои первые экспедиции, о тех трудностях, которые ему пришлось преодолеть, о тех людях, которые его окружали, сильных и смелых, как сам Север.
Наконец, он вздохнул и повернулся ко мне.
— Да, — сказал он тихо. — Прав был твой профессор. Скрипочка — это важно.
Он снова посмотрел в огонь, и я заметила, что на его лице появилась легкая улыбка. Улыбка человека, который что-то вспомнил, что-то понял, что-то переоценил в своей жизни.
Мы долго сидели молча, каждый погруженный в свои мысли. За окном продолжал выть северный ветер, но теперь его вой казался мне не таким злым и угрожающим. Он словно рассказывал свою историю, историю о силе и выносливости, о мужестве и стойкости, о тех качествах, которые необходимы для выживания в суровых условиях.
Я подумала о том, что у каждого из нас есть своя скрипочка, свое ремесло, свои навыки, которые помогают нам выжить в этом сложном и непредсказуемом мире. И как важно помнить об этом, ценить это, развивать это, чтобы быть готовым к любым испытаниям, которые могут выпасть на нашу долю. И еще я подумала о том, как важно слушать мудрых людей, которые делятся с нами своим опытом и своими знаниями, потому что их слова могут стать для нас компасом, указывающим путь в жизни.
Вечер продолжался, и мы еще долго говорили с моим другом о жизни, о Севере, о философии, о скрипочках и о шапках. И я чувствовала, что между нами установилась какая-то особенная связь, связь, основанная на понимании и взаимном уважении. И я была благодарна ему за то, что он приехал ко мне, за то, что поделился со мной своими мыслями и своими чувствами, за то, что напомнил мне о важности простых вещей в жизни.
Позже, когда мой друг уже спал, я долго не могла заснуть. В голове крутились обрывки воспоминаний, слова Исаака Давидовича, рассказы моего друга о Севере. Я думала о том, какая у меня скрипочка, что я умею делать лучше всего, что могло бы помочь мне выжить в трудную минуту. И я поняла, что моя скрипочка — это слова. Я умею писать, я умею рассказывать истории, я умею выражать свои мысли и чувства на бумаге. Это мое ремесло, это то, что дает мне силы и уверенность в себе.
И я решила, что буду и дальше развивать свой талант, буду учиться писать лучше, буду искать новые истории, буду делиться ими с другими людьми. Потому что я верю, что слова могут изменить мир, что они могут вдохновлять и поддерживать, что они могут давать надежду и веру в лучшее.
Я встала с кровати и подошла к окну. Северный ветер все еще выл за окном, но теперь я слышала в его вое не угрозу, а призыв. Призыв к действию, призыв к творчеству, призыв к жизни. Я улыбнулась и взяла в руки ручку. Начиналась новая история.
