— Молодежь и названия-то этого парка не знает. Ничем не интересуется… Это для нас он «сквер Горького». Каждая лавочка, как родная, от каждого деревца веет воспоминаниями. Вот взять, например, этот вяз. Колька сажал его и приговаривал: «Не рыдай, Маруся, может еще свидимся...» — и вместо того, чтобы продолжить хаять юное поколение, Марья Николаевна вдруг всхлипнула.
Василиса Владимировна обняла ее и возвела глаза к небу: когда слушаешь душещипательные истории юности по десятому кругу, чувство жалости словно обрастает коркой.
— Настоящим надо жить, Маруся, — не выдержала Антонина Викторовна, мелкими шажками меряя дорожку.
Впрочем, это она для соседей и бывших коллег была Антониной. А здесь, на лавочке, в кругу ровесниц, каждая лишь Тонька да Машка, как раньше, когда всем было по двадцать лет.
Василиса кинула на Антонину неодобрительный взгляд, и та отступила.
***
Антонине вообще часто было не понять подруг. У всех — семья, какая-никакая. Дети, внуки. Антонина жила одна. Муж ушел из жизни слишком рано, а больше никого у нее не было. Но она не плакала и не причитала. А ведь и ее Вадим впервые взял Тоньку за руку у этого самого вяза.
Что уж теперь… Дорожки эти уже после них вытоптаны ногами тысяч влюбленных. И их голоса сквозь время звучат гораздо отчетливее.
Просыпаясь, Антонина бросала взгляд на черно-белый портрет в рамочке — желала Вадиму доброго утра. Вставала с постели, проведя рукой по потертой фотографии, и старалась не вспоминать о нем до следующего утра.