Алисе было двадцать три года, когда она узнала, что любовь — это не то, что говорят на свадьбах. Любовь — это когда тебе суют ручку и говорят: «Подпиши отказ от собственного ребёнка». И стоят над душой, пока ты не подпишешь.
Роддом пах хлоркой и безнадёжностью. За стеной плакал чужой младенец, а её лежал тихо — слишком тихо, как сказала неонатолог, хмурая женщина с усталыми глазами. Она произнесла длинное латинское слово, потом перевела на человеческий: тяжёлая патология центральной нервной системы, прогноз неблагоприятный, ребёнок, скорее всего, никогда не будет ходить, говорить и узнавать собственную мать.
Алиса слушала и не слышала. Она смотрела на его крошечные пальцы, на складку между бровей — точь-в-точь как у её отца, — и думала: это мой сын. Мой. Какая разница, что говорит эта женщина?
Разница была в том, что рядом стоял Илья.
---
Её муж был из тех мужчин, которых свекрови называют «золотой мальчик». Высокий, спортивный, с белозубой улыбкой и планами на жизнь, в которых не было места несовершенству. Когда Алиса забеременела, он уже расписал всё: мальчик, назовём Максимом, отдадим в хоккей, потом в хорошую школу, потом — ну, видно будет. Илья любил контролировать. Он контролировал их бюджет, её гардероб, её подруг и даже то, сколько сахара она кладёт в чай. Алиса называла это заботой. Мама называла это по-другому, но она не слушала.
Он приехал в роддом через два часа после того, как врач поставила диагноз. Приехал не один — со своей матерью, Раисой Михайловной, женщиной, которая разговаривала с невесткой исключительно в повелительном наклонении.
— Алиса, — сказал Илья, присев на край её кровати. Голос ровный, деловой, будто обсуждал покупку стиральной машины. — Я поговорил с врачом. Ты понимаешь, что это значит.
— Это значит, что нашему сыну нужна помощь, — ответила она.
— Это значит, что нормальной жизни не будет. Ни у него, ни у нас.
Раиса Михайловна стояла у двери, скрестив руки. Она не вмешивалась — просто стояла и молча одобряла.
— Зачем нам больной ребёнок, Алиса? — Илья произнёс это так просто. Так буднично. Как будто спрашивал: зачем нам сломанный тостер? — Мы молодые. Родим другого. Здорового.
Внутри у Алисы что-то оборвалось — не щёлкнуло, не переключилось, а именно оборвалось, как старая верёвка, на которой слишком долго держался груз.
— Нет, — сказала она.
— Алиса.
— Нет.
---
Следующие два дня превратились в осаду. Илья приезжал утром и вечером. Звонил каждый час. Присылал ссылки на статьи о детях с тяжёлыми патологиями — статьи, где всё было плохо, безнадёжно и страшно. Раиса Михайловна звонила её матери, Елене Викторовне, и объясняла ей, что «девочке нужно думать головой, а не маткой». Елена Викторовна, выслушав это, приехала в роддом с таким лицом, что медсёстры расступились.
— Алиса, — мать села рядом, взяла её руку. — Ты хочешь оставить ребёнка?
— Не знаю. Илья говорит...
— Я слышала, что говорит Илья. И его мамаша. — Она помолчала. — Но ребёнок — твой. И решение — твоё.
Алиса не спала всю ночь. Лежала и смотрела в потолок, по которому бегали тени от фар проезжающих машин. И думала. Не о диагнозе. Не о прогнозах. Она думала о том, как Илья сказал «зачем нам больной ребёнок» — и не дрогнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул.
На третий день он поставил ультиматум.
— Либо ты подписываешь отказ, либо я ухожу. — Он стоял у окна, руки в карманах, профиль идеальный, как на рекламе мужского парфюма. — Я не собираюсь тратить свою жизнь на это.
«На это». Он сказал «на это» про живого человека. Про своего сына.
И она подписала. Не потому что согласилась. А потому что в двадцать три года, после трёх суток без сна, когда на тебя давят муж, свекровь и гормональный шторм, у тебя просто заканчиваются силы. Рука вывела подпись, а душа — нет. Душа кричала так, что Алиса удивлялась, почему никто не слышит.
---
Они вернулись домой вдвоём. Без ребёнка. Квартира была чистая, светлая, по-журнальному красивая. В углу стояла собранная кроватка — Илья купил её ещё на седьмом месяце. Белая, с мобилем в виде слоников.
— Уберу завтра, — сказал он.
Алиса молчала. Она молчала неделю, месяц, полгода. Ходила на работу, готовила ужины, улыбалась его коллегам на корпоративах. И молчала. Внутри неё образовалась дыра, и с каждым днём она становилась больше.
Через год она пошла к психологу. Инна Сергеевна, пожилая женщина с добрыми глазами, выслушала и сказала:
— Алиса, вы имеете право горевать. Но вы также имеете право узнать правду. Вы уверены в диагнозе?
Она не была уверена. Она вообще ни в чём не была уверена.
Через полтора года Алиса тайно навела справки. Осторожно, по ниточке. Выяснила, в какой дом малютки попал её сын. Узнала, что его усыновили — быстро, в течение полугода. Семья из другого города. Больше — ничего. Стена.
Илья тем временем предложил «попробовать снова». Она согласилась — не потому что простила, а потому что всё ещё любила. Или думала, что любила. Через два года родилась Вера. Здоровая, крикливая, с Ильёвыми глазами. Он носил её на руках и говорил знакомым: «Видите, я же говорил — всё будет хорошо».
Всё не было хорошо.
---
Шестнадцать лет. Целая жизнь. Вере четырнадцать, она играет на виолончели и огрызается, как все подростки. Илья по-прежнему контролирует всё — теперь ещё и Верины оценки, Вериных друзей, Верину чёлку. Они не развелись. Они просто существовали параллельно, как два поезда на соседних путях — рядом, но в разные стороны.
И вот однажды в субботу, в октябре, когда за окном шёл мелкий гнилой дождь, а Алиса резала яблоки для шарлотки, в дверь позвонили.
Она открыла.
На пороге стоял паренёк. Нет, не мальчик — подросток. Высокий, худой, в мокрой куртке. Русые волосы прилипли ко лбу. И глаза — её глаза. Тёмно-карие, с золотой крошкой вокруг зрачка.
— Здравствуйте, — сказал он. Голос чуть дрожал, но он держался. — Меня зовут Максим. Мне шестнадцать лет. Я думаю... я думаю, вы моя мама.
Нож выпал из её рук и стукнулся об пол. Алиса стояла, и мир вокруг неё сжался до размера этого лица — живого, здорового, прекрасного лица.
Он был здоров. Абсолютно, бесспорно, очевидно здоров. Он стоял на своих двоих ногах, он говорил, он смотрел ей в глаза и ждал ответа.
— Максим, — выдохнула она. И заплакала. Впервые за шестнадцать лет — по-настоящему заплакала.
---
Он вошёл. Сел на кухне. Алиса смотрела на него и не могла насмотреться. Он рассказывал: приёмные родители — хорошие люди, учительница и инженер. Они рассказали ему правду три года назад. Он искал. Долго искал. Нашёл.
— Диагноз был ошибкой, — сказал он, пожав плечами. — Так бывает. Приёмная мама говорит, что в первый год они переживали, возили меня ко всем врачам. Но я нормально развивался. Пошёл в десять месяцев. Заговорил в год и два. Никакой патологии не было.
Ошибка. Одно слово. Шесть букв. Шестнадцать лет.
Илья вернулся домой через час. Вошёл в кухню, увидел незнакомого подростка, увидел её красные глаза и спросил:
— Что происходит?
— Познакомься, — сказала Алиса. Голос у неё был абсолютно спокойный. Мертвенно спокойный. — Это Максим. Наш сын. Тот самый, от которого ты заставил меня отказаться. Тот самый, который «зачем нам больной ребёнок». Он здоров, Илья. Он всегда был здоров.
Тишина. Долгая, невыносимая тишина. Максим смотрел на Илью. Илья смотрел на Алису. Вера стояла в дверях — когда она пришла, Алиса не заметила.
— Мама? — спросила Вера. — Это мой брат?
— Да, — сказала Алиса. — Это твой брат.
Илья сделал то, что делал всегда, когда терял контроль — попытался его вернуть.
— Алиса, нам нужно поговорить. Наедине.
— Нет, — ответила она. — Мы уже наговорились наедине. Шестнадцать лет назад. Хватит.
---
Он пробовал. О, как он пробовал. Говорил, что она «устраивает цирк». Что нельзя «пускать в дом неизвестно кого». Что она «разрушает семью». Раиса Михайловна примчалась через два часа и с порога заявила, что «мальчик — мошенник».
— Раиса Михайловна, — Алиса посмотрела на неё, и что-то в её лице заставило свекровь замолчать. — У мальчика есть документы. И мои глаза. И складка между бровей, как у моего отца. Уходите. И заберите вашего сына с собой.
Илья побагровел.
— Ты не посмеешь.
— Уже посмела.
Алиса подала на развод через неделю. Без истерик, без скандалов — просто пошла и подала. Адвокат, которого нашла ей мать, оказался спокойным, дотошным мужчиной, и он же помог ей начать процедуру восстановления родительских прав.
Это заняло время. Много времени, нервов, бумаг и судебных заседаний. Максим к тому моменту уже заканчивал десятый класс, побеждал на олимпиадах по физике и мечтал стать инженером — как приёмный отец.
Его приёмные родители оказались именно такими, как он рассказывал — хорошими. Они встретились за чашкой чая в кафе у вокзала. Его приёмная мать, Тамара, невысокая женщина с тёплыми руками, сказала:
— Мы не заменяли вас. Мы просто любили его, пока вы не смогли.
Алиса долго не могла ответить. Потом сказала:
— Спасибо. За каждый день.
---
Вера подружилась с Максимом быстрее, чем Алиса могла мечтать. Они переписывались, созванивались, спорили о музыке и фильмах. Он приезжал на каникулы. Она хвасталась им в школе: «Мой старший брат, он такой умный».
Илья прислал сообщение через полгода после развода: «Я хочу встретиться с Максимом». Алиса переслала его сыну. Тот прочитал, подумал и ответил:
— Может быть. Когда-нибудь. Но не сейчас.
Это было его право. Его решение. Впервые за всю историю этой семьи — решение принял тот, кому не дали выбора в самом начале.
А Алиса стояла на кухне, резала яблоки для шарлотки и слушала, как в соседней комнате Вера и Максим смеются над чем-то в телефоне. За окном шёл дождь, и в квартире пахло корицей, и это было самое обычное субботнее утро.
Самое счастливое субботнее утро за последние шестнадцать лет.