Часть I
Когда произносят «первая жена Генриха VIII», чаще всего имеют в виду не самостоятельную фигуру, а некое предисловие к Анне Болейн — не слишком яркую испанскую королеву, глубоко религиозную, упрямую, родившую «не того» ребёнка и тем самым уступившую место настоящему драматическому действу. Идея удобная, стройная, почти театральная: первая актриса сыграла роль фона, вторая же вышла на сцену под свет софитов.
Однако реальность упрямо отказывалась быть декорацией.
Екатерина была не случайной невестой и не романтической жертвой династии, а дочерью Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской — монархов, которые завершили Реконкисту, укрепили испанскую государственность и научили Европу тому, что политические решения следует доводить до конца, даже если по дороге приходится наступать на чьи-то чувства. Воспитанная в атмосфере строгого католицизма и государевой ответственности, она с юности знала, что её жизнь будет принадлежать не ей, а союзам, договорам и престолам.
Её первый брак — с Артуром Тюдором — продлился слишком недолго, чтобы стать чем-то большим, чем пунктом в хронике. Но именно этот краткий союз впоследствии превратился в юридический узел, который будет распутывать вся Англия. Был ли брак завершён? Артур, по свидетельствам современников, позволял себе хвастливые замечания. Екатерина всю жизнь утверждала обратное. От этого, казалось бы, интимного обстоятельства зависело право на второй брак — уже с младшим братом Артура, будущим королём.
И вот здесь, прежде чем мы перейдем к её свадьбе с Генрихом VIII, стоит сделать паузу. Потому что между «вдова принца Уэльского» и «королева Англии» лежало несколько лет очень некоролевской неопределённости, в которой Екатерина как раз и проявила себя не как покорная фигурка на шахматной доске, а как человек, умеющий выживать в ситуации, когда тебя вроде бы держат при дворе, но как бы «на складе», и при этом ещё ждут, что ты будешь улыбаться.
После смерти Артура Екатерина оказалась в состоянии лимбо: её не отпустили домой, потому что вопрос приданого (часть которого так и не была выплачена полностью) превращал её в крайне неудобный финансовый и дипломатический объект. Сама она годами жила в Англии фактически «при дворе, но без двора», жалуясь в письмах на нехватку средств и необходимость содержать собственных дам. Современники прямо отмечали, что положение Екатерины было неустойчивым и материально стеснённым; она жила «в подвешенном состоянии», завися от того, как и когда Испания выполнит обязательства по приданому.
В этот же период возникали и разговоры, которые в иной эпохе сочли бы неприличными даже для королевских семей, но в реальности вполне укладывались в династическую математику: после смерти королевы Елизаветы Йоркской Генрих VII, чтобы удержать союз с Испанией и не возвращать приданое, рассматривал вариант жениться на Екатерине сам (по крайней мере переговоры в этом направлении обсуждались). Ирония в том, что пока молодая вдова ждала решения своей судьбы, её «стоимость» на брачном рынке менялась вместе с испанской политикой: после смерти Изабеллы Кастильской баланс сил сместился, и вся комбинация стала куда менее однозначной.
А затем происходит вещь, которую часто упускают в «сериальной» версии жизни Екатерины: в 1507 году она фактически выполняла функции посла — была назначена представителем (амбассадором) Арагонской короны при английском дворе и считается одной из первых, если не первой, женщиной-послом в европейской дипломатической практике. То есть Екатерина не просто «дожидалась», пока мужчины решат её участь; она работала в политике — и делала это достаточно эффективно, чтобы этот факт вообще сохранился в памяти королевства.
Папское разрешение было получено, и в 1509 году Екатерина стала супругой Генриха VIII, на тот момент молодого, энергичного, уверенного в собственной неуязвимости монарха. Молодой муж (а у них с Екатериной была шестилетняя разница в возрасте, она была старше) на первых порах действительно ценил её ум, воспитание и достоинство. Она сопровождала его в государственных делах, вела переписку с европейскими дворами, а в 1513 году, когда Генрих отправился воевать во Францию, исполняла обязанности регента. При ней же произошло сражение при Флоддене, завершившееся поражением шотландцев. Королева не была украшением трона — она была его частью.
И всё же судьбу их брака определяли не дипломатические успехи и не совместные молитвы, а детская колыбель.
В январе 1511 года родился долгожданный сын — Генрих, герцог Корнуольский. Лондон праздновал так, как празднуют закрепление династии: турниры, мессы, радостные хроники. Через пятьдесят два дня ребёнка не стало. История сухо фиксирует факт, но для Екатерины это было крушение надежды, которое трудно переоценить, а для Генриха — сначала горе, затем тревога и, постепенно, то внутреннее раздражение, которое возникает, когда будущее ускользает из рук.
Беременности продолжались. Мальчики рождались и не выживали. В 1516 году появилась Мария — крепкая, живая девочка, единственный ребёнок, которому суждено было пережить младенчество. Для матери — благословение. Для короля — половина решения. Тюдоры пришли к власти после гражданской войны, и мысль о династическом кризисе жила в памяти поколения почти как наследственное заболевание.
В 1519 году у Генриха появился ещё один сын — Генри Фицрой, рождённый вне брака, но официально признанный отцом. Это был жест почти демонстративный: король способен иметь мальчиков. Источники не оставили свидетельств бурных сцен со стороны Екатерины; она продолжала вести себя сдержанно, сохраняя внешнее достоинство. Можно лишь предполагать, какой это был удар — видеть живое доказательство того, что проблема, возможно, не в природе короля.