Я ждала этого дня пять лет. Пять лет, каждый божий день, я думала о том, как это случится. Но когда это произошло, я не почувствовала ничего, кроме пустоты.
Всё началось с обычного субботнего утра. За окном моросил дождь, я красила ногти в гостиной и смотрела какой-то старый фильм. Сережа уехал в гараж с самого утра, дочка была у моей мамы на даче. Тишина. Я выдохнула и впервые за долгое время почувствовала себя спокойно.
Звонок в дверь раздался ровно в одиннадцать. Я глянула на домофон – экран показывал знакомую фигуру в бежевом плаще с дурацким цветочным зонтом. Раиса Павловна. Моя свекровь.
– Надя, открывай, я знаю, что ты дома, – пропищал динамик её голосом.
Я закатила глаза, но палец уже нажал на кнопку. Маникюр пришлось отложить. Через три минуты она стояла на пороге, держа в руках трёхлитровую банку с жёлтой жидкостью и кусок мяса в пакете.
– Привет, Надюша, – она с порога сунула мне банку в руки, даже не разувшись. – Держи. Суп я Сереже сварила. Ты же, я знаю, всё больше макаронами кормишь, а ему мясное нужно. На костях. Настоящий борщ.
Я взяла банку. Она была тёплая. Раиса Павловна, не спрашивая, прошла в коридор, скинула плащ прямо на стиральную машину, даже не повесив на вешалку, и бодро зашагала на кухню. Я пошла за ней, пытаясь подавить раздражение.
– Раиса Павловна, мы вроде договаривались звонить заранее. Я ещё в халате, не прибрано.
Она уже сидела за моим кухонным столом и критическим взглядом ощупывала помещение. Её маленькие карие глазки прошлись по столешнице, по плите, задержались на раковине.
– А чего прибираться? Я своя. Ой, Надя, – она ткнула пальцем в губку для посуды. – А это что за безобразие? Я тебе в прошлый раз говорила, губки надо менять раз в три дня, а эта уже серая. Зараза там разная живёт, понимать надо. На хозяюшку училась, а элементарных вещей не знаешь.
Я молча поставила чайник. Спорить бесполезно. Если начнёшь оправдываться, она заведётся ещё сильнее. Лучше просто кивать. В последнее время я выбрала именно эту тактику. Кивай, улыбайся и делай по-своему. Но сегодня почему-то было тяжелее. Может, из-за дождя, может, из-за того, что я так ждала этого выходного.
– Сережа где? – спросила она, заглядывая в холодильник. – О, а это что? Скумбрия копчёная? Надя, ты что, не знаешь, что у Сережи поджелудочная слабая? Копчёное ему нельзя! Я ж тебе говорила!
– Раиса Павловна, это я себе купила, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Сережа это не ест, он вообще рыбу не любит.
– Не любит? – она удивилась, словно я сказала ересь. – Мой сын всегда любил рыбу. Ты просто готовить не умеешь, вот он и разлюбил. Мою скумбрию он за обе щёки уплетал. Значит, дело в готовке.
Я сжала кружку с чаем. Внутри начало закипать, но я напомнила себе: пять лет. Я терпела пять лет, потерплю и сегодня.
В этот момент хлопнула входная дверь. Вернулся Сережа.
– Мам, привет! – он зашёл на кухню, весь чумазый, в масляных пятнах на рубашке, но счастливый. Чмокнул мать в щёку, кивнул мне и полез в холодильник. – Есть чего?
– Сереженька, я суп привезла, – засуетилась свекровь. – Настоящий, наваристый. Садись, я разогрею. А то жена твоя, видишь, даже покормить тебя не может нормально.
Я сидела за столом и смотрела, как Раиса Павловна суетится у плиты, как Сережа садится напротив неё, как она накладывает ему полную тарелку, пододвигает хлеб, нарезанный толстыми ломтями.
– Ешь, родной. А ты, Надя, – она повернулась ко мне, – бери пример. Я на костях варила, с мозговой косточкой. Полезно. А ты, небось, опять из пакета бульонный кубик кинула?
– Я вообще-то тоже умею варить борщ, – тихо сказала я. – И Сережа мои борщи ест. Ему нравится.
– Нравится? – свекровь усмехнулась, глядя на сына. – Сереж, тебе нравится, как Надя борщ варит?
Сережа поднял голову от тарелки, перевёл взгляд с матери на меня и обратно. В его глазах мелькнуло что-то похожее на панику.
– Ну, нормально варит, – пробормотал он и снова уткнулся в тарелку.
– Нормально – это не хорошо, – отрезала свекровь. – Значит, есть куда стремиться. Вот я, Надя, знаешь, как у свекрови своей готовить училась? Она меня и скалкой гоняла, и заставляла переделывать по десять раз. А сейчас спасибо ей говорю. Потому что я теперь настоящая хозяйка. А ты, Надя, избалованная. Тебе бы всё на готовое. Магазинное. Полуфабрикаты.
Я молчала. Смотрела на Сережу. Он ел. Он просто ел и делал вид, что ничего не происходит. Как всегда.
– Сереж, – я позвала его. – Скажи что-нибудь.
Он поднял глаза.
– А что сказать? – он пожал плечами. – Мама дело говорит. Учиться никогда не поздно. Мам, будешь чай?
Я встала из-за стола. Меня трясло. Я вышла в коридор, накинула куртку прямо на халат и выскочила на лестничную клетку. Села на ступеньку, обхватила голову руками. Нельзя плакать. Нельзя показывать слабость.
Через минуту дверь открылась. Вышел Сережа.
– Ты чего? – спросил он, стоя надо мной. – Обиделась, что ли? Ну мама же старший человек. Чего ты на неё взъелась?
– Я взъелась? – я подняла на него глаза. – Серёжа, она меня унижает при тебе каждый раз. Каждый. Чёртов. Раз. А ты молчишь. Ты её поддерживаешь.
– Я не поддерживаю, я просто не хочу скандалить. Она же пожилой человек, у неё давление, сердце. Если я с ней спорить начну, ей плохо станет. Ты этого хочешь? Чтобы мама в больницу попала?
– А со мной что? Со мной, значит, можно всё? Я же терплю, да? Я же сильная? – голос начал срываться. – Я пять лет терплю, Сережа. Пять лет она указывает мне, как мыть полы, как готовить, как детей воспитывать. Она приходит без спроса, роется в наших вещах, переставляет посуду в моём шкафу! А ты в гараже прячешься!
Сережа вздохнул, присел рядом. Положил руку мне на плечо. От него пахло маслом и бензином. Раньше мне этот запах нравился, казался родным. Сейчас почему-то вызывал тошноту.
– Надь, давай не сегодня, а? У меня руки в масле, я устал. Мама скоро уйдёт. Потерпи немного. Она же добра желает.
– Она желает, чтобы я была её копией. Чтобы я стала такой же, как она. Чтобы ты был привязан к ней на всю жизнь, а я была просто приложением.
Сережа промолчал. Он никогда не спорил со мной в таких разговорах. Он просто ждал, когда я выговорюсь, успокоюсь и вернусь в дом. И я всегда возвращалась.
В этот раз тоже вернулась. Раиса Павловна сидела на диване в гостиной, пила чай и смотрела телевизор. Мои ногти так и остались недокрашенными, на столике стоял забытый флакон лака.
– О, пришла, – она глянула на меня поверх очков. – Надя, а чего ты там сидела? Соседи увидят, подумают, что мы тебя обижаем. Не хорошо. Семья должна быть дружная, всё при людях.
Я промолчала. Прошла на кухню, убрала банку с супом в холодильник. На плите стояла кастрюля, в которой свекровь разогревала еду. Она даже не помыла её. Просто оставила в раковине. Жирная вода, плавающие куски лука. Красиво.
Вечером, когда она наконец ушла, я сидела на кухне и курила в форточку. Сережа ушёл в душ. Я слышала, как шумит вода, и думала о том, что так дальше нельзя.
Я вспомнила, как свекровь пять лет назад, на нашей свадьбе, встала с тостом и сказала: «Сереженька, ты теперь мужчина, но для меня ты всегда останешься моим мальчиком. И если эта девочка, – она кивнула на меня, – будет тебя обижать, ты сразу мне говори. Я разберусь».
Гости тогда засмеялись, подумали, что шутка. А я уже тогда почувствовала холодок. Не зря почувствовала.
– Надь, – Сережа вышел из душа, замотанный полотенцем, мокрый и беззащитный. – Слушай, у мамы через две недели юбилей. Шестьдесят лет. Она хочет дома отметить, с родственниками. Ты же поможешь ей с готовкой?
Я затушила сигарету. Посмотрела на него. Он стоял и ждал ответа, как маленький мальчик, который просит конфету.
– Конечно, помогу, – сказала я. – Я сама всё приготовлю. Пусть она просто гостьей будет. Отдохнёт. Я хочу ей доказать, что я тоже умею быть хозяйкой. И тебе доказать.
Сережа улыбнулся, подошёл, обнял меня мокрыми руками.
– Вот и отлично. Я знал, что ты у меня золотая. Помиритесь, всё хорошо будет. Она просто характер тяжёлый, но отходчивая.
Я ничего не ответила. Я смотрела в окно на мокрый асфальт и думала о том, какой торт я испеку. Самый лучший. Самый красивый. Такой, чтобы она подавилась своей критикой.
Но я даже представить не могла, чем всё это закончится. И что через две недели я скажу ей те самые слова, которые разделят нашу жизнь на до и после.
Две недели пролетели как один день. Я погрузилась в подготовку с головой, может быть, даже слишком. Каждый вечер, когда Сережа засыпал перед телевизором, я сидела в телефоне и листала рецепты. Искала тот самый, идеальный, который сразит наповал всех гостей и заставит свекровь прикусить язык.
Я пересмотрела десятки видео. Кулинарные блоги, форумы, советы профессиональных кондитеров. В конце концов я остановилась на «Наполеоне». Не потому что это просто, а потому что это сложно. Бабушка моей подруги, царство ей небесное, пекла такой, что все родственники дрались за последний кусочек. Рецепт я выпросила, записала в тетрадку, и теперь эта тетрадка лежала у меня под подушкой, как секретный документ.
Список продуктов получился внушительный. Масло только крестьянское, жирностью не меньше 82 процентов. Мука высший сорт, итальянская, я специально ездила в супермаркет за город, где был большой выбор. Сливки для крема только тридцатитрёхпроцентные, никаких заменителей. Сережа, увидев чек, присвистнул.
Ты с ума сошла? На торт полторы тысячи потратила?
Я забрала у него чек и спрятала в кошелек.
Это не просто торт, Сережа. Это мой пропуск в мир, где твоя мама перестанет меня есть.
Он хмыкнул, чмокнул меня в макушку и ушел в гараж. Опять. В последнее время он только там и пропадал. Я понимала, он прячется. От меня, от мамы, от разговоров. Ему проще было возиться с железками, чем решать наши проблемы.
За три дня до юбилея позвонила Раиса Павловна. Я как раз раскладывала закупленные продукты по полкам, любовалась баночками с ванилью и упаковками благородной муки.
Надя, привет, это я, – голос в трубке звучал подозрительно ласково. – Ты там как? Готовишься?
Здравствуйте, Раиса Павловна. Да, готовлюсь. Список продуктов составила, всё купила.
А что будешь готовить? Кроме торта? Ты мясо какое брала? Свинину или говядину? Я надеюсь, не курицу? Курица на праздничном столе – это моветон, одни пенсионеры сейчас курицу едят, у кого денег нет.
Я глубоко вздохнула. Список блюд я продумывала неделю. Закуски, горячее, салаты. Всё сбалансированно, всё продумано.
Я буду делать рулетики из баклажанов с орехами, салат с языком и грибами, горячее – утку с яблоками. И торт, как обещала.
В трубке повисла тишина. Слишком длинная, чтобы быть просто паузой.
Утку? – переспросила свекровь таким тоном, будто я сказала «жареных тараканов». – Надя, ты утку когда-нибудь готовила?
Нет, но я нашла подробный рецепт. Видео есть, там всё пошагово.
Надя, Надя, – запричитала она. – Утка – это ж капризная птица. То не пропечётся, то сухая будет, то жирная. Испортишь продукты. Давай лучше я курицу с картошкой сделаю, как всегда. Надёжно.
Нет, – сказала я твёрже, чем планировала. – Я хочу сама. Вы обещали, что я готовлю. Вы будете гостьей, отдыхать.
Снова пауза. Потом тяжёлый вздох.
Ну смотри. Если что, я на всякий пожарный дома котлет налеплю. А то гостей кормить будет нечем.
Я попрощалась и отключилась. Руки дрожали. Я посмотрела на аккуратные ряды баночек на полке и сказала вслух:
Ничего. Я справлюсь. Я докажу.
За два дня до юбилея я начала печь коржи. Рецепт оказался тем ещё испытанием. Тесто надо было раскатывать тонко-тонко, почти до прозрачности, и каждый корж накалывать вилкой, чтобы не вздувался. На кухне стояла жара, мука была везде – на столе, на полу, в волосах. Я включила кондиционер на полную, открыла форточку, но пот всё равно катился градом.
В разгар этого безобразия пришёл Сережа. Заглянул на кухню, присвистнул.
Ни фига себе. Тут что, мукомольный комбинат взорвался?
Очень смешно, – буркнула я, не оборачиваясь. – Лучше помоги. Скалку подай.
Он подал скалку, встал у меня за спиной, заглянул через плечо.
Слушай, а зачем так мучиться? В магазине готовые коржи продаются. И торт можно купить. Мама бы и не заметила.
Я резко обернулась.
Не заметила? Твоя мама замечает, если я салфетки не тех цветов постелила. Она по запаху определит, покупной торт или домашний. И если она узнает, что я сжульничала, мне это будут припоминать до самой смерти.
Сережа поднял руки.
Ладно-ладно, я молчу. Просто ты переживаешь сильно. А мама на самом деле не злая. Она просто… ну, заботливая.
Я отвернулась к столу и продолжила раскатывать. Заботливая. Если это называется заботой, то я лучше буду сиротой.
К вечеру стопка коржей выросла до солидных размеров. Я переложила их пергаментом, завернула в пищевую плёнку и убрала в холодильник. Завтра крем. Послезавтра сборка. Я успеваю.
Ночью мне приснился сон. Будто я несу торт на огромном блюде, захожу в зал, полный гостей, а торт вдруг оживает и начинает говорить голосом свекрови: «Опять не пропекла, опять сырой, опять позорище». Я проснулась в холодном поту, посмотрела на часы – половина пятого утра. Рядом сопел Сережа. Я полежала, глядя в потолок, потом встала, на цыпочках прошла на кухню, открыла холодильник и просто смотрела на коржи. Они лежали ровной стопкой, такие беззащитные, такие многообещающие.
Всё будет хорошо, – прошептала я им. – Мы справимся.
День перед юбилеем выдался суматошным. С утра я делала крем. Заварной, на желтках, с натуральной ванилью. Процесс требовал постоянного внимания – мешай непрерывно, не отвлекайся ни на секунду, иначе свернётся. Я стояла у плиты, как на вахте, и мешала, мешала, мешала. Рука затекла, но я не останавливалась.
Звонила свекровь три раза. Сначала спрашивала, купила ли я зелень и какую именно. Потом уточняла, во сколько я приеду в день юбилея помогать ей накрывать. Потом просто говорила, что переживает и надеется, что я ничего не испорчу.
Я отвечала коротко, сквозь зубы. Крем получился идеальный. Густой, гладкий, блестящий, ванильный. Я попробовала с кончика ложки – пальчики оближешь. Настроение поднялось.
Вечером я собирала торт. Промазывала каждый корж, укладывала их друг на друга, потом обмазывала бока и верх. Крошку, которую я заранее подсушила в духовке, пустила на посыпку. Получилось красиво. Не хуже, чем в дорогих кондитерских.
Сережа заглянул, когда я уже убирала готовый торт в специальный контейнер.
Красиво, – сказал он уважительно. – Прямо как в магазине.
Лучше, чем в магазине, – поправила я. – Это handmade, штучная работа.
Он улыбнулся, обнял меня со спины.
Молодец ты у меня. Мама удивится.
Я прижалась к нему спиной, чувствуя тепло.
Сереж, а ты за меня заступишься, если она начнёт критиковать? Хоть слово скажешь?
Он замер. Я почувствовала, как напряглись его руки.
Ну зачем ты опять начинаешь? Не начнёт она критиковать. Такой торт – язык не повернётся.
Сережа, – я высвободилась из его объятий и повернулась к нему лицом. – Ответь. Если она начнёт, ты скажешь что-нибудь? Хотя бы «мам, хватит»?
Он мялся, переминался с ноги на ногу, как школьник у доски.
Ну, Надь… Ну как я ей скажу? Она же мать. Она старше. Это неуважение. Ты пойми, она по-другому не умеет. Она же из лучших побуждений.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри опускается какая-то тяжёлая плита. Прямо на сердце.
Значит, не скажешь, – констатировала я. – Ладно. Я поняла.
Надь, не дуйся. Всё хорошо будет. Пойдём спать, завтра трудный день.
Он ушёл в спальню. Я ещё долго стояла на кухне, смотрела на контейнер с тортом и думала. О том, что завтра я, по сути, одна выхожу на поле боя. И что бы ни случилось, отступать некуда.
Утром юбилея я проснулась раньше будильника. Сережа ещё спал. Я тихо собралась, уложила волосы, надела новое платье – тёмно-синее, с закрытыми плечами, строгое, но элегантное. Макияж сделала сдержанный, но глаза подвела ярче обычного. Я должна выглядеть уверенно.
Торт упаковала в специальную сумку-холодильник. Салаты – в контейнеры с герметичными крышками. Утку я планировала запечь на месте, у свекрови, чтобы подать горячей. Сырую, замаринованную, я везла в отдельном пакете.
Сережа вышел на кухню, когда я уже зашнуровывала туфли.
Ого, – присвистнул он. – Красивая. Прямо невеста.
Я усмехнулась. Пять лет назад я тоже была невестой. Тогда мне казалось, что я выхожу замуж за своего мужчину, за опору и защиту. Сейчас я ехала на битву, и мой мужчина был не со мной, а где-то посередине, в нейтральных водах, откуда никогда не выплывает на помощь.
Поехали, – сказала я. – Гости, наверное, уже собираются.
Раиса Павловна жила в старом фонде, в двухкомнатной квартире с высокими потолками и скрипучим паркетом. Когда мы вошли, в коридоре уже стояла гора обуви. Гости были в сборе.
Наденька, Сереженька, проходите! – засуетилась свекровь, появляясь в дверях кухни. Она была при параде – в тёмно-вишнёвом платье с брошкой, губы накрашены, волосы уложены в сложную конструкцию.
Я поздоровалась, начала разуваться. Сережа чмокнул мать в щёку и ушёл в комнату к гостям. Я осталась в коридоре с сумками и контейнерами.
Ой, а это что? – свекровь кинулась к сумке-холодильнику. – Торт, что ли? Дай посмотреть.
Раиса Павловна, я сама поставлю, – попыталась остановить я, но она уже расстегнула молнию и заглянула внутрь.
Ну-ка, ну-ка, – она прищурилась, разглядывая творение. Помолчала. Потом выпрямилась и посмотрела на меня с непроницаемым лицом. – Красивый. Посмотрим, что внутри. Ладно, пошли на кухню, показывай, что привезла. Гости уже за стол садятся, а у меня ещё салаты не нарезаны.
Я пошла за ней на кухню, неся контейнеры. Настроение упало. «Красивый. Посмотрим, что внутри» – это был не комплимент. Это был аванс, который мне ещё предстояло отработать.
Кухня у свекрови небольшая, но сейчас здесь было тесно от кастрюль и мисок. На плите что-то булькало, в духовке шкворчало.
Я сейчас, – сказала свекровь, – супчик свой разогрею, это для тех, кто с дороги замёрз. А ты пока мясо доставай, будем раскладывать.
Я замерла.
Какое мясо? – переспросила я.
Ну которое я вчера купила. Свинину. Я замариновала, в духовку поставлю, пока горячее будет.
Я поставила контейнеры на табуретку и посмотрела на неё.
Раиса Павловна, мы же договаривались. Я готовлю. У меня утка с яблоками. Специальный рецепт. Я мариновала её двое суток.
Свекровь всплеснула руками.
Надя, ну какая утка? Тут двенадцать человек гостей! Утки на всех не хватит. И потом, кто ж её есть будет? Утка – это ж жирно, тяжело. Люди старшее поколение, им лёгкое нужно. А свинина – оно привычней.
Я стояла посреди кухни и чувствовала, как внутри закипает. Не просто раздражение, а настоящая ярость, тяжёлая, горячая.
Вы мне обещали, – сказала я тихо. – Вы сказали, я готовлю. Я две недели готовилась. Я продукты купила, самые лучшие. Я торт пекла два дня. И утку привезла.
Надя, не кипятись, – свекровь говорила спокойно, даже ласково, как с душевнобольной. – Ну подумаешь, планы поменялись. Ты утку домой увезёшь, завтра съедите. А гостям я своё поставлю, проверенное. Чтоб не рисковать.
Я посмотрела на плиту. Там стояла её кастрюля с борщом. Та самая, которую она привозила к нам домой неделю назад. Я вспомнила всё. И субботнее утро, и губку для посуды, и скумбрию в холодильнике, и молчание Сережи. И как я сидела на лестнице и плакала.
Нет, – сказала я.
Свекровь удивлённо подняла брови.
Что – нет?
Я буду готовить. Как договаривались. Утка в духовке уже через час будет готова. А ваша свинина пусть лежит в холодильнике до завтра. Или вы её себе пожарите, когда гости уйдут.
Глаза у свекрови сузились. Она поджала губы, и на секунду мне показалось, что она сейчас взорвётся. Но она сдержалась, выдохнула и сказала ледяным тоном:
Хорошо. Делай как знаешь. Но если гости останутся голодными или, не дай бог, отравятся, ты отвечать будешь. Я тебя предупредила.
Она вышла из кухни, громко хлопнув дверью. Я осталась одна среди её кастрюль, с контейнерами в руках, и чувствовала, как колотится сердце. Я выиграла этот раунд. Но война только начиналась.
Я достала утку, включила духовку на нужную температуру, открыла форточку, чтобы выветрить запах её борща. Через полчаса кухня наполнилась ароматом яблок и пряностей. Я мысленно благодарила рецепт, который не подвёл.
В комнате гудели голоса. Слышался смех, звон посуды, кто-то уже произносил тосты. Я накрывала на стол, выставляла свои салаты, раскладывала закуски. Свекровь демонстративно не помогала, сидела во главе стола и принимала комплименты от гостей.
Тётя Клава, её сестра, заглянула на кухню, понюхала воздух.
Ой, как пахнет! Надюша, это ты готовишь? Молодец какая! Рая, а чего ты сидишь? Невестка вон старается, а ты прохлаждаешься.
Свекровь поджала губы, но промолчала.
Я внесла утку. Она лежала на огромном блюде, румяная, с яблочными дольками по бокам, истекающая соком. Гости зашумели, зааплодировали. Кто-то потянулся с телефонами фотографировать.
Ну, Надя, ну, красавица! – тётя Клава хлопала в ладоши. – Прямо как в ресторане!
Я поймала взгляд свекрови. Она смотрела на утку, и в её глазах было что-то странное. Не злость, нет. Что-то другое. Растерянность? Страх? Я не успела понять.
Сережа подошёл ко мне, чмокнул в щёку.
Молодец, – шепнул он. – Вкусно пахнет.
Я улыбнулась ему и пошла за тортом. Главное блюдо ещё впереди.
Торт я несла как священную реликвию. Он лежал на большом фарфоровом блюде, которое я купила специально для этого дня, белоснежное с золотым ободком. Мои коржи, мой крем, моя крошка – всё это сияло в свете люстры, и на секунду мне показалось, что гости даже дышать перестали.
Ой, мамочки, – выдохнула тётя Клава. – Это что ж за красота такая? Надя, ты сама делала?
Сама, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Рецепт старинный, бабушкин. Два дня пекла.
Тётя Клава вскочила с места и подбежала ко мне, разглядывая торт сантиметрах в пяти.
Ну надо же! А коржи тонкие-тонкие! А крем как блестит! Рая, ты посмотри, какая невестка у тебя золотая руки!
Свекровь сидела во главе стола с каменным лицом. Она смотрела на торт, и я снова поймала тот странный взгляд – смесь растерянности и чего-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Она молчала, и это молчание было хуже любой критики.
Я поставила торт в центр стола, рядом с уткой, которую гости уже почти уничтожили. Судя по пустым тарелкам и довольным лицам, моё горячее удалось. Дядя Витя, муж тёти Клавы, сидел с масляными губами и довольно поглаживал живот.
Надюха, ты волшебница, – заявил он. – Я утку вообще никогда не ел, думал, сухо и жёстко. А тут во рту тает. Рецепт давай, Клава теперь будет дома мучить.
Все засмеялись. Я поймала взгляд Сережи. Он улыбался, но как-то натянуто, поглядывал на мать. Раиса Павловна сидела неподвижно, как изваяние.
Давайте торт пробовать! – закричал кто-то из дальнего конца стола. – Ведущая заждалась!
Кто-то подал свекрови большой нож. Она взяла его, помедлила, потом посмотрела на меня.
Резать, Надя? Или ты сама, как автор?
Я покачала головой.
Вы именинница, вам и первый кусок.
Она кивнула и медленно, очень медленно, погрузила нож в торт. Лезвие вошло мягко, коржи поддались без хруста, крем не потек. Я мысленно выдохнула. Значит, пропорции правильные, выстоялся торт как надо.
Свекровь отрезала кусок, аккуратно, почти хирургически, переложила на тарелку. Поднесла ко рту. Все замерли.
Она откусила маленький кусочек. Пожевала. Ещё пожевала. Лицо её ничего не выражало. Потом она проглотила, отложила вилку, промокнула губы салфеткой и подняла глаза на меня.
Надя, а ты уверена, что делала по правильному рецепту?
У меня внутри всё оборвалось.
В смысле? – переспросила я.
Ну, смотри, – она поковыряла вилкой в торте. – Коржи вроде тонкие, а чувствуется, что сыроватые. Не пропеклись. И крем жидковат. Ты крем какой делала?
Заварной, – ответила я, чувствуя, как начинает гореть лицо. – На желтках. По бабушкиному рецепту.
Ну, бабушка бабушке рознь, – свекровь вздохнула и обратилась к гостям: – Моя свекровь, царство ей небесное, такой Наполеон пекла – заслушаешься. Тонкий, хрустящий, а этот, – она кивнула на торт, – он какой-то ... ну, как бы помягче сказать ... неправильный. Сережа, ты попробуй, скажи.
Сережа, который уже накладывал себе щедрую порцию, замер с вилкой в руке.
Мам, ну нормальный торт, – пробормотал он. – Вкусно.
Нормальный – это не хорошо, – отрезала свекровь той же фразой, что и неделю назад в моей кухне. – Я же говорю, сыроватый. Надя, ты наверное времени мало дала коржам пропитаться? Или крем не до конца заварила. Вот смотри, – она повернулась к тёте Клаве, – видишь, крем чуть-чуть побежал? Должен быть гуще, как суфле, а тут почти соус.
Тётя Клава растерянно переводила взгляд с меня на свекровь.
Да вроде нормально, Рая. Чего ты придираешься? Девка старалась.
Старалась, – согласилась свекровь. – Я не спорю. Но стараться мало, надо уметь. Я ж говорю, моя свекровь меня гоняла, пока я не научилась. А сейчас молодёжь – всё по-быстрому, по-легкому. Вот и результат.
Я стояла у стола, и во мне закипало. Всё, что я копила пять лет, поднималось откуда-то из живота, тяжёлое, горячее, неконтролируемое. Гости замолчали. Кто-то кашлянул. Кто-то уткнулся в тарелку.
А утка у неё удалась, – робко вставил дядя Витя. – Утка прям отличная.
Утка да, – свекровь кивнула, как королева, раздающая подачки. – Утка хорошо. Но торт, торт, извините, не торт. Я, конечно, всё съем, не пропадать же добру. Но в следующий раз, Надя, давай я тебе помогу. Покажу, как правильно. Или вместе сделаем. А то позориться перед людьми не надо.
Я смотрела на неё и видела, как она улыбается. Улыбается своими тонкими губами, и в глазах её горит торжество. Она дождалась. Она нашла, к чему придраться. Даже идеальный, выстраданный, выпеченный с душой торт не прошёл её цензуру.
Позориться? – переспросила я. Голос мой прозвучал глухо, как из бочки.
Ну а что? – свекровь пожала плечами. – Люди смотрят. Люди понимают. Неудобно же, Надя. Ты уже взрослая женщина, мать, а элементарного торта испечь не можешь. Я понимаю, жизнь сейчас сложная, работа, всё такое. Но семья – это главное. А в семье должен быть уют. И вкусная еда. А не вот это вот, – она опять ткнула вилкой в торт.
И тут меня прорвало.
Я шагнула к столу, ближе к ней. Гости замерли. Сережа поднял голову, и в глазах его мелькнул страх. Он узнал этот взгляд. Я сама его не видела, но чувствовала, как меня колотит.
Вы, – начала я, и голос мой зазвенел. – Вы сами сначала готовить научитесь, Раиса Павловна, а потом мою стряпню критиковать будете!
Она опешила. Брови её полезли вверх.
Что-о?
То, – я уже не могла остановиться. – Ваш «Наполеон», которым вы тут всем уши прожужжали, я помню. Я его ела на Новый год. Это не торт, это подошва! Сухая, резиновая, её жевать невозможно! А крем у вас комками, потому что вы яйца с сахаром не умеете взбивать как следует!
Тётя Клава ахнула и прижала ладони ко рту. Дядя Витя поперхнулся и закашлялся. За столом воцарилась мёртвая тишина.
А борщ ваш? – продолжала я, чувствуя, как слёзы душат меня, но остановиться уже не могла. – Который вы нам носите, как благодетельница? Он пересоленный! И мясо в нём жилистое, его жевать невозможно! Сережа его не ест, он его в раковину выливает, как только вы уходите!
Сережа дёрнулся, будто его ударили.
Надя, ты чего? – прошептал он. – Замолчи.
Не замолчу! – я повернулась к нему. – Пять лет, Сережа! Пять лет я молчу! А ты молчишь со мной! Ты ни разу за меня не заступился! Ни разу! Она меня поливает грязью при каждом удобном случае, а ты в гараже прячешься!
Я снова посмотрела на свекровь. Она сидела белая, как мел. Губы её тряслись. Но я уже не могла остановиться, слова лились рекой, и я замечала только краем глаза, как гости вжимаются в стулья, как кто-то тянется к телефонам, как тётя Клава шепчет: «Господи, что ж творится-то».
И вообще, – я перевела дух, – хватит! Хватит лезть в нашу семью! Хватит учить меня, как полы мыть, как посуду мыть, как детей воспитывать! Мы не ваша собственность! Мы взрослые люди! Имеем право на свою жизнь!
Свекровь вдруг схватилась за грудь. Лицо её исказилось.
Серёжа... – прохрипела она. – Серёжа, мне плохо... Давление...
Сережа вскочил, подлетел к ней.
Мам! Мам, что с тобой? Воды! Дайте воды!
Началась суета. Кто-то побежал на кухню за водой, кто-то зашуршал сумками в поисках таблеток. Тётя Клава суетилась вокруг сестры, растирая ей виски.
Я стояла посреди этого хаоса и чувствовала, как гнев уходит, оставляя после себя холодную пустоту. Я посмотрела на Сережу. Он стоял на коленях перед матерью, держал её за руку и смотрел на неё с такой нежностью и страхом, с какими никогда не смотрел на меня.
Надя, – он поднял на меня глаза, и в них была злость. – Ты что наделала? Ты убить её хочешь? У неё же сердце больное!
Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Я перевела взгляд на свекровь. Она сидела, откинувшись на спинку стула, с закрытыми глазами, и дышала тяжело, с хрипами. Один глаз приоткрылся, и я успела поймать его взгляд. На секунду, на долю секунды, мне показалось, что в этом взгляде мелькнуло что-то другое. Не боль, не страх. Торжество? Я не была уверена. Но в следующую секунду глаз снова закрылся, и она застонала.
Скорая! Вызывайте скорую! – закричала тётя Клава.
Кто-то уже набирал номер. Я стояла посреди комнаты, и все смотрели на меня. Как на преступницу. Как на ту, кто испортила праздник, кто чуть не убила пожилую женщину. Я искала глазами поддержки, но никто не встретился со мной взглядом. Даже дядя Витя, который полчаса назад хвалил мою утку, смотрел в сторону.
Я развернулась и пошла в прихожую. Надела куртку прямо поверх нарядного платья. Нашла свои сапоги, натянула, не застегивая молнии. Руки тряслись так, что я с трудом справлялась с пряжками.
Сзади хлопнула дверь. Сережа.
Ты куда? – спросил он жёстко. – Стоять будешь и ждать врачей. Сама довела, сама и отвечай.
Я обернулась. Он стоял в коридоре, злой, чужой. В домашних тапках, с трясущимися губами.
Я отвечу, – сказала я тихо. – Но не сейчас. Сейчас я ухожу. Потому что если я останусь, я скажу что-нибудь ещё. И ты этого не переживёшь. И она не переживёт.
Я вышла на лестничную клетку и захлопнула дверь. Спускалась пешком, потому что лифт был где-то далеко, а ждать я не могла. На каждом этаже я останавливалась, переводила дыхание и думала, что сейчас вернусь. Извинюсь. Скажу, что погорячилась. Но ноги несли меня вниз, к выходу, на холодный воздух.
На улице моросил дождь. Такой же, как в то субботнее утро, когда всё начиналось. Я шла по лужам, не разбирая дороги, и только когда села в такси и назвала адрес своей мамы, до меня дошло.
Я сделала это. Я сказала это. И обратной дороги нет.
Я приехала к маме за полночь. Такси остановилось у старой пятиэтажки, где прошло моё детство, я расплатилась дрожащими руками и долго не могла попадать ключом в замок. Мама открыла сама, будто ждала. Она стояла на пороге в старом халате, с растрёпанными седыми волосами и смотрела на меня так, как смотрела только в детстве, когда я приходила разбитая после первой любви.
Надюша, – тихо сказала она. – Заходи.
Я вошла в коридор и сразу уткнулась лицом ей в плечо. Плакать не получалось, хотя внутри всё разрывалось. Мама гладила меня по голове и молчала. Она никогда не задавала лишних вопросов, всегда ждала, пока я сама заговорю.
Мы прошли на кухню. Мама поставила чайник, достала из холодильника варенье – смородиновое, прошлогоднее, моё любимое. Я сидела за столом, сжимала в ладонях горячую кружку и смотрела в одну точку.
Рассказывай, – сказала мама, садясь напротив.
Я рассказывала. Долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Про торт, про утку, про свекровь, которая назвала моё творение сырым, про свои слова, которые вылетели сами, про то, как Раиса Павловна схватилась за сердце, про Сережу, который смотрел на меня как на врага. Мама слушала молча, только иногда покачивала головой.
А ты сама как думаешь? – спросила она, когда я закончила. – Ты жалеешь?
Я задумалась. Перебрала в голове каждое слово, каждый взгляд. Если бы можно было вернуться назад, сказала бы я это снова или промолчала бы, как молчала пять лет?
Не знаю, мам. Не знаю. Я не жалею, что сказала. Я жалею, что при всех. Что испортила ей юбилей. Но если бы я промолчала сейчас, я бы лопнула. По-настоящему лопнула, как воздушный шарик.
Мама вздохнула, отпила чай.
Правильно сказала, дочка. Терпеть всю жизнь – себя не уважать. Другое дело, что теперь будет. Серёжа звонил?
Я посмотрела на телефон. Тишина. Ни звонков, ни сообщений. Только час назад пришло уведомление, что Сережа прочитал моё последнее сообщение в вотсапе, которое я отправила ещё из такси: «Я у мамы. Не звони, не хочу говорить». Он прочитал и промолчал.
Не звонил, – ответила я. – И я не хочу.
Зря, – мама покачала головой. – Хочешь не хочешь, а разговаривать придётся. Вы муж и жена, у вас дочь. Не в детском саду.
Я вспомнила про дочку. Алёнка была у мамы на даче, мы планировали забрать её после юбилея, завтра. Теперь я даже не знала, как ей объясню, почему мы не вместе с папой, почему я приехала одна и почему глаза у мамы красные.
Мам, а Алёна как?
Спит, – мама улыбнулась. – Уморилась за день, набегалась. Я ей разрешила до девяти на улице гулять, она с соседскими детьми в прятки играла. Пришла, поела и вырубилась. Завтра всё узнает.
Я допила чай и пошла в свою старую комнату. Здесь ничего не изменилось. Те же обои в цветочек, тот же письменный стол, за которым я учила уроки, та же кровать с панцирной сеткой. Я легла, укрылась маминым шерстяным одеялом и долго смотрела в потолок. Мысли путались, перед глазами стояло лицо свекрови с прикрытыми глазами и Сережа на коленях перед ней.
Уснула я только под утро.
Разбудил меня телефон. Он вибрировал на тумбочке, и я с первого раза не могла понять, где я и что происходит. В трубке голос тёти Клавы – громкий, взволнованный, немного испуганный.
Надя, Надюша, это тётя Клава. Ты как? Отошла?
Я села на кровати, протёрла глаза. За окном уже было светло, солнце пробивалось сквозь занавески.
Здравствуйте, тётя Клава. Я нормально. А что случилось?
Ты не знаешь? – она понизила голос до шёпота. – Раю-то вчера в больницу увезли. Давление подскочило до двухсот, скорая два часа откачивала. Сейчас в кардиологии лежит, говорят, неделю продержат. Сережа там, с ночи не уходит.
У меня внутри всё похолодело. Значит, не притворялась. Правда давление, правда больница. И Сережа с ней. А я здесь, в своей детской комнате, в пижаме, и чувствую себя последней сволочью.
Тётя Клава, – сказала я. – А она... она в порядке? Не опасно?
Да вроде отошла уже, – тётя Клава вздохнула. – Врачи сказали, нервный срыв на фоне гипертонии. Сильно перенервничала, понимаешь. Надя, ты это... я не осуждаю, ты погорячилась, конечно, но жизнь всякое бывает. Ты главное с Сережей поговори. Он там злой, как чёрт. На тебя злой.
Я знаю, – ответила я. – Спасибо, что позвонили.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Мама заглянула в комнату.
Кто звонил?
Тётя Клава. Свекровь в больнице. Давление, нервный срыв.
Мама вздохнула, присела на край кровати.
Будешь ехать?
Не знаю. Пустят ли? И надо ли?
Надо, – твёрдо сказала мама. – Хотя бы для себя. Чтобы потом не мучиться, что не попыталась. Поезжай, Надя. Узнай, как она. Если что, извинись. Не за правду, за форму. Скажи, что погорячилась при всех.
Я посмотрела на маму. Она была права, как всегда. Я встала, умылась, натянула джинсы и свитер. Волосы кое-как собрала в хвост. В зеркало старалась не смотреть – боялась увидеть там ту самую женщину, которая вчера орала на свекровь при гостях.
В кардиологии мне дали направление к палате, но предупредили – посещение строгое, только по пропускам. Я позвонила Сереже. Он взял трубку после пятого гудка, голос был уставший, хриплый.
Чего тебе?
Я в больнице. Хочу зайти, узнать, как мама. Пустишь?
Молчание. Потом тяжёлый вздох.
Жди у входа, выйду.
Я ждала в холле на жёстком диване, рассматривала плакаты про здоровый образ жизни и думала о том, что сейчас будет. Сережа вышел через десять минут. Он был небритый, в той же рубашке, что вчера, только мятый и расстёгнутый. Глаза красные, под глазами тени.
Пойдём, – кивнул он и повёл меня по коридору.
Мы остановились у палаты номер семь. Сережа открыл дверь и пропустил меня вперёд. Раиса Павловна лежала на койке у окна, бледная, с капельницей в руке. Увидев меня, она вздрогнула и отвернулась к стене.
Зачем пришла? – голос её был слабым, но ядовитым. – Добивать?
Я подошла ближе, села на стул, который стоял рядом с койкой.
Раиса Павловна, я не добивать. Я узнать, как вы. И извиниться. За то, что при всех. За форму. Не за слова, а за то, что прилюдно.
Она медленно повернула голову, посмотрела на меня. Взгляд её был тяжёлым, но в нём не было той злости, которую я ожидала. Там была усталость. И что-то ещё, чему я не могла подобрать названия.
Слова, говоришь, правильные? – переспросила она. – Ты так думаешь?
Я думаю, что пять лет молчала. И дальше молчать не могла. Но не при гостях надо было. Не на юбилее.
Она закрыла глаза. Некоторое время мы молчали. Сережа стоял у двери, смотрел в пол.
Надя, – вдруг сказала свекровь, не открывая глаз. – А ты знаешь, почему я к вам так часто хожу? Почему лезу?
Потому что считаете, что мы без вас не справимся.
Она усмехнулась, не размыкая век.
Глупая ты ещё. Молодая. Я не потому лезу, что вы не справитесь. Я потому лезу, что боюсь остаться одна. Понимаешь?
Я не понимала. Смотрела на неё и не понимала.
Серёжа у тебя, – продолжала она. – У него теперь своя семья. Он от меня ушёл, как все дети уходят. А я осталась. В своей двушке, со своим телевизором и своими кастрюлями. И если я перестану к вам ходить, если перестану лезть, вы про меня забудете. Совсем. У вас своя жизнь, свои интересы. А я буду никому не нужна.
Сережа дёрнулся.
Мам, ну что ты такое говоришь? Ты же мама. Ты всегда нужна.
Нужна? – она открыла глаза и посмотрела на сына. – Для чего? Чтобы раз в месяц навестить? Чтобы на праздники позвать? Я не хочу быть праздничной мамой, Серёжа. Я хочу быть нужной каждый день. Хочу чувствовать, что я ещё живая. А как это почувствовать, если не лезть, не советовать, не помогать? Другого способа я не знаю.
Она снова повернулась ко мне.
Ты думаешь, я не видела, какой у тебя торт? Видела. Красивый торт, правильный. И крем густой, и коржи тонкие. Я всё видела. Но если бы я сказала правду, что бы изменилось? Ты бы ушла довольная, а я бы осталась ни с чем. А так – я главная. Я критикую, я решаю, я важная. Понимаешь?
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Пять лет я ненавидела эту женщину, считала её злой, мелочной, деспотичной. А она просто боялась. Боялась оказаться ненужной. Боялась, что сын забудет её, вычеркнет из жизни, оставит доживать свой век в одиночестве.
Понимаю, – сказала я тихо. – Но это неправильно, Раиса Павловна. Нельзя так. Нельзя через унижение других доказывать, что ты нужна.
Она горько усмехнулась.
Другого способа я не знаю, Надя. Не научили. Меня моя свекровь так же строила. И я думала, что так и надо. Что это нормально – мать должна быть главной, должна контролировать, должна указывать. А теперь поздно учиться по-новому.
Сережа подошёл, сел на край кровати, взял мать за руку.
Мам, ты не одна. Ты всегда будешь нужна. И Надя... она поймёт. Правда, Надя?
Я смотрела на них. На Сережу, который держал мать за руку, на Раису Павловну, которая впервые за пять лет говорила со мной не как с врагом, а как с человеком. И во мне боролись два чувства. Жалость и обида. Понимание и злость.
Я встала.
Я пойду, – сказала я. – Вам отдыхать надо. Выздоравливайте, Раиса Павловна.
Она кивнула, не открывая глаз. Сережа вышел за мной в коридор.
Надь, – он взял меня за руку. – Ты прости меня. За то, что не защищал. За то, что молчал. Я дурак. Думал, что если молчать, всё само рассосётся. А оно не рассосалось. Оно накопилось и рвануло.
Я посмотрела на него. На его небритое лицо, на мятые рубашку, на красные глаза.
Ты сейчас это говоришь, потому что мама в больнице, – ответила я. – А когда она выпишется, всё вернётся на круги своя. Ты снова будешь молчать, а она снова будет лезть.
Нет, – он покачал головой. – Я обещаю. Я изменюсь.
Я хотела поверить. Очень хотела. Но внутри что-то подсказывало: не верь. Не сейчас. Слишком легко он обещает, слишком быстро. Так бывает только в кино.
Я ушла из больницы, села в автобус и поехала к маме за дочкой. Всю дорогу думала о том, что сказала свекровь. О её страхе, о её одиночестве. И о том, что, наверное, в каждой тяжёлой свекрови живёт маленькая девочка, которую когда-то тоже недолюбили. Но это не оправдание. Это просто объяснение.
Мама встретила меня на пороге, за ней стояла Алёнка, сонная, с растрёпанными косичками.
Мам, а где папа? – спросила она.
Я присела перед ней на корточки, взяла за плечи.
Папа занят, доченька. У бабушки Раи давление подскочило, она в больнице, папа там с ней. Побудем пока у бабушки Зои, ладно?
Алёнка нахмурилась.
А бабушка Рая поправится?
Поправится, – сказала я, и сама не знала, вру я или говорю правду. – Обязательно поправится.
Вечером, когда Алёнка уснула, я сидела на кухне с мамой и смотрела в одну точку. Мама молча наливала чай, пододвигала печенье. Потом вдруг спросила:
Ты прощать её будешь?
Я пожала плечами.
Не знаю, мам. Она не со зла, она со страху. Но легче-то мне не стало. Пять лет унижений никуда не делись.
Мама вздохнула.
Жизнь, она сложная, Надюша. Люди не делятся на чёрных и белых. Она тебе жизнь портила, это факт. Но и сама она несчастная баба, это тоже факт. Всю жизнь прожила для сына, а сын вырос и ушёл. Осталась у разбитого корыта со своими кастрюлями.
Я молчала. В голове крутились слова свекрови: «Если я перестану лезть, вы про меня забудете». И я вдруг поняла, что в чём-то она права. Мы бы и правда забыли. Звонили бы раз в неделю, приезжали на праздники, а в остальное время жили своей жизнью. И она это чувствовала. Чувствовала и боялась.
Но это не значит, что я должна всё простить и жить дальше как ни в чём не бывало, – сказала я маме. – Что-то должно измениться. По-настоящему.
Должно, – согласилась мама. – Только кто меняться будет? Ты, она или Серёжа?
Я не знала ответа. Я вообще ничего не знала. Только чувствовала, что после вчерашнего наша жизнь уже никогда не будет прежней. И хорошо это или плохо – покажет только время.
Неделя пролетела как один день. Я жила у мамы, водила Алёнку в садик, который был через дорогу, по вечерам сидела на кухне и смотрела в телефон. Сережа звонил каждый день. Сначала коротко, по делу: как Алёнка, как я, нужно ли что-то привезти. Потом дольше, с паузами, с попытками говорить о чём-то кроме погоды и здоровья.
Маму выписали в пятницу, – сказал он в среду вечером. – Чувствует себя нормально. Давление в пределах. Врачи сказали, дома отдыхать, не нервничать.
Я молчала. Слово «нервничать» больно царапнуло. Я была причиной этих нервов, и мы оба это знали.
Ты приедешь? – спросил Сережа. – Поговорить надо.
О чём говорить?
О нас. О том, что дальше. Алёнку забери хотя бы, она по дому скучает. По своей комнате, по игрушкам.
Алёнка действительно скучала. Каждый вечер она спрашивала, когда мы поедем домой, и я каждый вечер отвечала: скоро. Правда состояла в том, что я сама не знала, что считать домом. Ту квартиру, где на стенах висели фотографии свекрови и где она могла появиться в любую минуту? Или эту маленькую двушку, где пахло мамиными пирогами и где я чувствовала себя девочкой-подростком?
Приеду в субботу, – сказала я наконец. – Заберу Алёнку, поговорим.
В субботу утром я собиралась долго. Перебирала вещи, которые не пригодились за эту неделю, гладила Алёнке платье, красилась, потом стирала макияж и начинала заново. Мама наблюдала за мной из дверного проёма и молчала. Она вообще стала молчаливой в последние дни, будто боялась спугнуть что-то важное.
Мамуль, я поеду, – сказала я, застёгивая куртку. – Если что, позвоню.
Позвони обязательно, – кивнула мама. – И ты это... не руби с плеча. Сначала выслушай, потом решай.
Я кивнула и вышла.
Сережа встретил нас во дворе. Он стоял у подъезда, курил, хотя бросил года два назад. Увидев такси, затушил сигарету о забор и пошёл навстречу.
Папа! – Алёнка вылетела из машины и повисла у него на шее. – Папка, я соскучилась! А ты почему куришь? Курить нехорошо!
Сережа рассмеялся, прижал дочку к себе, посмотрел на меня поверх её головы. Взгляд его был виноватым, просящим.
Привет, – сказал он тихо.
Привет, – ответила я.
Мы поднялись в квартиру. Здесь всё было по-прежнему, и в то же время по-другому. На кухне горел свет, на плите что-то булькало, пахло жареным луком. Из кухни вышла Раиса Павловна. В домашнем халате, с повязанным поверх фартуком, с ложкой в руке.
Ой, приехали! – всплеснула она руками. – Алёночка, внученька, иди к бабушке!
Алёнка подбежала, обняла её. Свекровь прижала девочку к себе, погладила по голове, и на секунду мне показалось, что в её глазах блеснули слёзы.
Я стояла в коридоре, не зная, что делать. Раззуться? Пройти на кухню? Уйти? Раиса Павловна подняла на меня глаза.
Проходи, Надя, – сказала она просто. – Обед скоро. Я суп сварила, как ты любишь, с фрикадельками. И компот. Алёна же компот любит?
Я кивнула, разулась и прошла в гостиную. Сережа топтался рядом, как нашкодивший кот.
Ты посиди, отдохни с дороги, – засуетился он. – Я там помогу маме накрыть.
Я села на диван, оглядела комнату. Всё знакомое до мелочей. Кресло, в котором свекровь любит сидеть у телевизора, сервант с хрусталём, фотографии на стенах. На одной из них – Сережа маленький, с огромным букетом, первоклашка. На другой – свадебная, мы с ним, молодые, счастливые, ещё не знающие, что их ждёт. На третьей – Раиса Павловна с каким-то мужчиной, я его не знала, наверное, её покойный муж, Сережин отец.
Надя, иди обедать, – позвал Сережа из кухни.
За столом мы сидели вчетвером. Раиса Павловна накладывала суп, пододвигала хлеб, следила, чтобы Алёнка ела аккуратно. Я ждала подвоха. Ждала, что сейчас она начнёт критиковать, как я одеваю дочку, или что у Алёнки волосы не заплетены, или что я слишком худая и плохо ем. Но она молчала. Только иногда поглядывала на меня, и в этих взглядах не было прежней колючести.
После обеда Алёнка убежала в свою комнату собирать конструктор, а мы втроём остались на кухне. Раиса Павловна налила чай, поставила на стол вазочку с конфетами и села напротив меня.
Надя, – начала она. – Я хочу извиниться. Перед тобой и перед Серёжей. За всё. За эти пять лет. За то, что лезла, за то, что учила, за то, что унижала. Я неправа была.
Я молчала, крутила в руках чашку. Слова давались ей тяжело, я это видела. Она не привыкла извиняться, не привыкла признавать ошибки.
Я много думала в больнице, – продолжала она. – Лежала, смотрела в потолок и вспоминала. Как сама молодой была, как меня свекровь строила. И думала: зачем я это делаю? Зачем передаю эту эстафету дальше? Чтобы вы тоже меня потом ненавидели?
Сережа сидел рядом, смотрел в стол. Он явно знал, что мать будет говорить, может быть, даже репетировал с ней эту речь.
Я не прошу, чтобы вы меня любили, – сказала Раиса Павловна. – Я прошу шанс. Шанс быть просто бабушкой. Просто мамой. Без команд, без критики. Я постараюсь, Надя. Честно.
Она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей. Рука у неё была тёплая, сухая, в мелких старческих пигментных пятнах. Я смотрела на эту руку и вспоминала, как пять лет назад, на свадьбе, она сказала ту фразу про «если эта девочка будет тебя обижать». Вспоминала, как она входила в мою квартиру без стука, как рылась в моих шкафах, как критиковала мои салаты, мою дочку, мою жизнь. И как я терпела. Пять лет терпела.
Я не знаю, – сказала я тихо. – Я не умею сразу прощать. Мне нужно время.
Свекровь кивнула.
Время – это хорошо. Время лечит. Только ты не тяни слишком долго, Надя. Жизнь короткая, чтобы тратить её на обиды.
Она встала, убрала чашки и ушла на кухню мыть посуду. Мы с Сережей остались вдвоём.
Ну как? – спросил он тихо. – Ты как?
Я пожала плечами.
Не знаю. Странно всё. Она будто другая стала.
Она и есть другая, – Сережа вздохнул. – Я её такой не видел никогда. Даже когда отец умер, она не плакала, всё держалась. А тут... Надя, она правда переживает. И я переживаю. Мы оба.
Я посмотрела на него. На его осунувшееся лицо, на ранние морщинки у глаз, на седину в волосах, которой раньше не было.
А ты? – спросила я. – Ты тоже изменился?
Он помолчал, потом ответил:
Я стараюсь. Правда, стараюсь. Понял, что если так дальше пойдёт, я и тебя потеряю, и маму, и дочку. Один останусь, как перст. А я не хочу один.
Мы сидели на кухне, за окном темнело, и впервые за долгое время между нами не было напряжения. Была усталость. И какая-то робкая надежда.
Вечером, уложив Алёнку, мы легли в нашу спальню. Я лежала на своей половине кровати, смотрела в потолок и думала. Сережа рядом ворочался, не мог уснуть.
Надь, – позвал он шёпотом. – Ты спишь?
Нет.
Можно тебя спросить?
Спрашивай.
А ты бы простила меня, если бы я тебе соврал? Ну, в чём-то важном?
Я повернулась к нему.
В зависимости от того, в чём. А что?
Да нет, ничего. Просто представил.
Я не придала значения его словам. Усталость взяла своё, и я провалилась в сон.
А через два дня случилось то, что перевернуло всё снова.
Я пошла в магазин за хлебом. Обычный субботний день, обычные дела. Во дворе я столкнулась с бабой Зиной – соседкой свекрови с первого этажа. Она сидела на лавочке, грелась на солнышке и штопала носки.
Ой, Наденька, здравствуй! – заулыбалась она. – Давно тебя не видать. Как дела-то?
Здравствуйте, баба Зина, – я присела рядом на скамейку. – Нормально дела. А вы как?
Да что я, старая, – махнула она рукой. – Живу помаленьку. Слышала, Рая-то в больнице лежала? Как она сейчас?
Получше, выписали. Дома отдыхает.
Ну и слава богу, – баба Зина покачала головой. – А я ведь помню, как она квартиру вашу покупала. Столько нервов тогда было! Всё боялась, что не одобрят, что денег не хватит. В кредит ведь брали, ой, намучилась она тогда.
У меня внутри всё похолодело.
В кредит? – переспросила я. – Какой кредит?
Ну как какой? – баба Зина удивилась. – На квартиру вашу. Рая же кредит брала, на себя оформляла. А вы с Серёжей потом отдавали. Или не знала?
Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле.
Я думала, свекровь продала машину мужа и добавила, – сказала я еле слышно. – Серёжа так говорил.
Баба Зина поджала губы, поняла, что сболтнула лишнего.
Ой, Наденька, ты это... ты не думай, может, я путаю. Старая уже, память дырявая. Ты меня не слушай.
Но я уже не слушала. Я встала, забыв про хлеб, и пошла обратно к подъезду. В голове шумело, перед глазами плыло.
Кредит. Она брала кредит. На себя. А мы отдавали. И Серёжа молчал. Пять лет молчал.
Я влетела в квартиру. Сережа сидел на кухне, пил кофе, читал новости в телефоне. Увидев моё лицо, он побледнел.
Надя, что случилось?
Кредит, – выдохнула я. – Квартира. Ты мне соврал.
Он замер. Телефон выпал из рук, стукнулся об стол.
Надя, я...
Говори, – я села напротив, сжала руки в кулаки, чтобы не тряслись. – Говори сейчас. Всю правду.
Сережа молчал долго. Так долго, что я уже хотела закричать. Потом он заговорил.
Да. Кредит. Мама взяла кредит на полмиллиона, добавила деньги от продажи машины отца, и мы купили квартиру. Оформили на меня. А кредит мама платила сама первые два года. А когда у неё пенсия маленькая стала, мы договорились, что я буду отдавать. По пятнадцать тысяч в месяц.
Пятнадцать тысяч, – повторила я. – Каждый месяц. Пять лет. Это сколько же? Триста тысяч уже?
Около того, – кивнул он. – Ещё сто двадцать осталось.
Я встала и подошла к окну. Смотрела на двор, на детей, играющих в песочнице, на бабу Зину, которая всё ещё сидела на лавочке. Мир не рухнул. Солнце светило, дети смеялись. А у меня внутри рухнуло всё.
Почему ты молчал? – спросила я, не оборачиваясь. – Почему не сказал?
Сережа подошёл сзади, попытался обнять за плечи. Я дёрнулась, отстранилась.
Не трогай. Отвечай.
Потому что мама просила не говорить. Она сказала, что это наш секрет. Что если ты узнаешь, что квартира не совсем наша, что мы ещё должны, ты будешь считать себя обязанной. Или хуже – уйдёшь, чтобы не висеть на нас долгом.
Я засмеялась. Истерически, громко.
Она боялась, что я уйду из-за долга? А то, что она меня пять лет унижала, это нормально? То, что она в мою жизнь лезла, потому что считала себя хозяйкой, потому что деньги вложила, это нормально?
Надя, не надо так, – Сережа был растерян. – Она не со зла. Она просто...
Она просто купила меня, – перебила я. – Купила квартиру, а вместе с ней и право лезть в мою жизнь. И ты ей в этом помогал. Молчал, отдавал деньги и делал вид, что ничего не происходит.
Я развернулась и пошла в спальню. Достала чемодан, кинула его на кровать, начала кидать вещи. Сережа стоял в дверях, смотрел.
Ты куда?
К маме. Подальше от вас.
Надя, не глупи. Мы же только начали налаживать. Мама извинилась, я стараюсь. Давай поговорим.
Поздно, – я застегнула молнию на чемодане. – Пять лет, Серёжа. Пять лет я жила в доме, который наполовину принадлежит твоей маме, и даже не знала об этом. Пять лет я терпела её унижения, думая, что она просто свекровь такая, а она хозяйкой себя чувствовала. И ты молчал.
Я вышла из спальни, прошла в детскую. Алёнка сидела на полу, рисовала.
Мама, ты куда? – спросила она, увидев чемодан.
Мы едем к бабушке Зое, доченька. На недельку. Собирай свои игрушки.
Алёнка захлопала глазами, но спорить не стала. Она всегда чувствовала, когда со мной лучше не спорить. Мы собрали её рюкзак с куклами и фломастерами, я взяла чемодан, и мы вышли в коридор.
На пороге стоял Сережа. Глаза его были красные, руки дрожали.
Надя, не уходи. Я прошу тебя. Давай всё решим.
Я обулась, помогла обуться Алёнке, открыла дверь.
Когда решишь, что готов быть мужем, а не маминым сыночком, позвони. И когда научишься говорить правду, тоже позвони. А пока – не надо.
Я вышла на лестничную клетку, нажала кнопку лифта. Сережа стоял в дверях и смотрел мне вслед.
Лифт приехал, мы зашли, двери закрылись. Я прижала Алёнку к себе и закрыла глаза.
Что случилось, мам? – спросила она тихо.
Ничего, доченька. Просто мы немножко поживём у бабушки. А папа пока подумает о том, как важно говорить правду.
В такси я набрала маму.
Мам, мы едем. Примешь?
Конечно, приму, – мамин голос был спокойным, но я слышала в нём тревогу. – Что случилось?
Приеду – расскажу. Это долгая история.
Я отключилась и посмотрела в окно. За стеклом проплывал город, люди спешили по своим делам, светофоры мигали зелёным и красным. А я думала о том, что любовь – это не только цветы и поцелуи. Это ещё и правда. Особенно правда. И если её нет, то ничего нет.
Прошло три месяца. Три долгих месяца, которые разделили мою жизнь на до и после. Я сняла маленькую квартиру на окраине города – однушку с крошечной кухней и балконом, заваленным старыми вещами предыдущих жильцов. Мама помогала с Алёнкой, пока я искала работу. Денег, которые удалось скопить за годы брака, хватило бы ещё на месяц, а потом пришлось бы занимать или продавать что-то из вещей.
Я устроилась в небольшой офис, менеджером по закупкам. Зарплата смешная, зато график удобный – можно забирать Алёнку из садика не поздно. Каждый вечер мы возвращались в нашу новую квартиру, я готовила ужин на одной конфорке, Алёнка рисовала за столом, покрытым старой клеёнкой, и я ловила себя на мысли, что впервые за многие годы дышу свободно.
Никто не звонит в домофон без спроса. Никто не открывает холодильник и не вздыхает, глядя на мои запасы. Никто не говорит, что я неправильно воспитываю дочку. Тишина. Звенящая, непривычная, но такая сладкая.
Сережа звонил часто. Первую неделю – по десять раз на дню. Я не брала трубку, потом сбрасывала, потом просто занесла его номер в чёрный список. Он писал сообщения, длинные, путанные, с обещаниями и мольбами. Я читала и удаляла. Потом он стал писать реже, но каждое сообщение было как нож.
«Надя, я всё продам, отдам маме долг, квартира будет наша. Только вернись».
«Алёнка скучает по мне. Ты не имеешь права разлучать дочь с отцом».
«Я люблю тебя. Прости меня, дурака».
Я не отвечала. Не потому что не хотела, а потому что боялась. Боялась, что если отвечу, снова попаду в этот круг, из которого еле вырвалась.
В конце второго месяца он приехал сам. Я открыла дверь и увидела его на пороге – похудевшего, с тёмными кругами под глазами, с букетом моих любимых хризантем.
Надя, – сказал он тихо. – Пожалуйста, дай мне пять минут.
Я впустила его. Он прошёл на кухню, огляделся, и я увидела, как дрогнуло его лицо. Наверное, думал, что я тут живу в роскоши, а я жила почти в нищете.
Как ты тут? – спросил он.
Нормально, – ответила я, скрестив руки на груди. – Что ты хотел?
Сережа поставил цветы на стол, сел на табуретку, обхватил голову руками.
Я квартиру продал, – сказал он глухо.
Я замерла.
Что?
Квартиру продал. Нашу. Отдал маме остаток кредита, плюс проценты. Оставшиеся деньги разделили. Она взяла свою долю, я свою. Теперь мы квиты.
Я смотрела на него и не верила. Та самая квартира, из-за которой было столько слёз, столько унижений, столько лжи – продана.
Зачем? – выдохнула я.
Он поднял голову, посмотрел мне в глаза.
Чтобы ты знала, что я выбираю тебя. Не её. Не деньги. Тебя.
Я села напротив. В голове шумело, мысли путались.
А мама? Что она сказала?
Сережа горько усмехнулся.
Мама сказала, что я предатель. Что она всю жизнь на меня положила, а я взял и продал её кровные. Неделю не разговаривала. Потом ничего, отошла. Сейчас звонит иногда, но редко. У неё, кажется, новый мужчина появился, сосед с четвёртого этажа, вдовец. Ходит к ней, помогает по хозяйству. Она даже готовить для него начала, представляет?
Я невольно улыбнулась. Раиса Павловна с новым мужчиной – это было так неожиданно, что на секунду я забыла о серьёзности момента.
А ты? – спросила я. – Ты где живёшь?
Снимаю комнату. Маленькую, у метро. Работаю там же, только теперь подработки взял, вечерами таксую. Хочу накопить на первоначальный взнос, может, ипотеку возьму. Небольшую, чтобы потянуть.
Он говорил, а я смотрела на его руки – мозолистые, в мелких царапинах. Раньше он таких рук не имел, работа у него была кабинетная. Видимо, такси и подработки давали о себе знать.
Надь, – он подался вперёд. – Я не прошу, чтобы ты сразу возвращалась. Я прошу дать мне шанс. Шанс доказать, что я могу быть другим. Я хожу к психологу, представляешь? Мужик, сорок лет, а к психологу хожу. Разбираюсь в голове, в отношениях с матерью. Она меня растила одна, мы с ней всегда были как одно целое. Я не понимал, что это ненормально, что я уже взрослый, что у меня своя семья. Теперь понимаю. Поздно, но понимаю.
Поздно или нет, – сказала я. – Время покажет.
Он ушёл через час. Оставил цветы и пакет с мандаринами для Алёнки. Я закрыла за ним дверь и долго стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене.
Прошёл ещё месяц. Сережа звонил регулярно, но не навязчиво. Спрашивал про Алёнку, про работу, рассказывал про свои дела. Один раз привёз продукты – я не просила, просто загрузил полный пакет и ушёл. Деньги я пыталась вернуть, он не взял.
Надя, это для дочки, – сказал он. – Не лишай меня возможности хотя бы так заботиться.
Я сдалась.
В воскресенье он забрал Алёнку в зоопарк. Я сидела дома одна, смотрела в окно и думала. О том, что люди меняются. О том, что иногда для этого нужно потерять всё. О том, что любовь – это не только чувство, это ещё и работа. Ежедневная, тяжёлая, над собой.
Алёнка вернулась счастливая, с воздушным шариком и сахарной ватой на щеках.
Мам, а папа сказал, что мы теперь будем часто видеться! – защебетала она. – И что у него теперь своя квартира будет, маленькая, но для меня там комната!
Я улыбнулась, погладила её по голове.
Значит, так и будет, доченька.
В конце октября, когда за окнами уже кружил первый снег, Сережа пришёл снова. В руках у него была бутылка хорошего вина и какой-то конверт.
Можно? – спросил он с порога.
Я кивнула, пропустила в квартиру. Алёнка уже спала, мы могли поговорить спокойно.
Сережа прошёл на кухню, открыл вино, разлил по бокалам. Я села напротив, ждала.
Я хочу тебе кое-что показать, – он вытащил из конверта документы. – Вот. Договор долевого участия. Я внёс первый взнос, скоро сдаётся дом. Квартира маленькая, тридцать пять метров, но моя. Моя собственность. И там никто, кроме нас, не имеет права голоса.
Я взяла документы, пробежала глазами. Всё было официально, по-честному. Его фамилия, печати, подписи.
Сережа, – я подняла на него глаза. – Зачем ты это делаешь?
Он взял мою руку в свои.
Потому что я тебя люблю. Потому что без тебя мне плохо. Потому что я хочу, чтобы у нас была новая жизнь. Не такая, как раньше. Настоящая. Где я – муж, а не сын. Где ты – жена, а не прислуга. Где Алёнка растёт и видит, что её родители счастливы.
Я молчала. Смотрела на его руки, на документы, на бокалы с вином. В голове проносились картинки из прошлого – свекровь на моей кухне, Сережа, уткнувшийся в тарелку, торт, который я несла как знамя, и его молчание. Пять лет молчания.
А если не получится? – спросила я. – Если мы снова начнём, а ты опять сорвёшься, опять начнёшь её слушать, опять спрячешься в гараж?
Сережа посмотрел мне прямо в глаза.
Тогда уходи. Уходи сразу, без разговоров. Я дам тебе этот шанс – уйти в любой момент, если почувствуешь, что всё повторяется. Но я буду бороться. За тебя. За нас.
Я долго смотрела на него. Потом встала, подошла к окну. За стеклом кружился снег, падал на карнизы, на деревья, на припаркованные машины. Где-то в этом городе, в своей маленькой комнате, спала Раиса Павловна, которая наконец-то переключилась на нового мужчину. Где-то в новостройке ждала своего часа маленькая квартира, которая должна была стать нашим новым домом. А здесь, на старой кухне с облупившимся подоконником, решалась моя судьба.
Я повернулась к Сереже.
Я не обещаю, что всё будет легко, – сказала я. – Я злая, обидчивая, помню всё до мелочей. Я буду припоминать тебе твоё молчание, может быть, даже тогда, когда ты этого не заслужишь. Я не идеальная.
Он встал, подошёл ко мне, взял за руки.
А я не идеальный. Я слабый, трусливый, привыкший прятаться. Но я хочу научиться быть сильным. С тобой.
Мы стояли у окна, обнявшись, и смотрели на снег. Где-то в комнате сквозь сон позвала Алёнка: «Мам...» Я отстранилась, пошла к ней. Укрыла одеялом, поправила подушку. Она улыбнулась во сне, чему-то своему, детскому.
Вернулась на кухню. Сережа стоял у окна, пил вино.
Оставайся, – сказала я тихо. – Сегодня. На диване.
Он обернулся, и я увидела в его глазах слёзы. Сережа вообще редко плакал, я за пять лет видела его плачущим только один раз – когда умер его пёс, ещё до нашего знакомства. А сейчас стоял и плакал, не стесняясь, не вытирая слёз.
Спасибо, – сказал он. – Спасибо, что даёшь шанс.
Я достала из шкафа постельное бельё, подушку, плед. Он постелил себе на диване, я принесла ему свою пижаму – старую, растянутую, но он надел, не поморщился.
Спокойной ночи, – сказала я из дверей спальни.
Спокойной ночи, Надя.
Я легла, укрылась с головой и долго смотрела в темноту. За стеной тихо скрипел диван – Сережа ворочался, не мог уснуть. Я прислушивалась к этим звукам и думала о том, что жизнь не делится на чёрное и белое. Что люди ошибаются, падают, встают и идут дальше. Что прощать иногда труднее, чем ненавидеть. Но без прощения нет будущего.
Утром я проснулась от запаха кофе и яичницы. Вышла на кухню – Сережа стоял у плиты в моём дурацком халате, который оказался ему коротковат, и жарил яйца. Алёнка сидела за столом, болтала ногами и хохотала.
Мам, смотри, папа яичницу жарит! У него всё пригорело, но он говорит, что так и надо!
Я посмотрела на сковородку – яйца действительно были похожи на подошву, с тёмными краями и жидкими желтками. Я рассмеялась. Впервые за долгое время – искренне, громко.
Серёжа, готовить тебе точно нельзя, – сказала я, забирая у него лопатку. – Иди уже, герой-любовник, я сама.
Он послушно отошёл, сел рядом с Алёнкой, обнял её за плечи. Я смотрела на них и чувствовала, как в груди разливается тепло. Хрупкое, осторожное, но настоящее.
Через месяц мы подписали договор на новую квартиру. Сережа настоял, чтобы оформили на меня.
Чтобы ты знала, что это твой дом, – сказал он. – И чтобы никто никогда не смел тебе указывать.
Я не спорила. К тому времени я уже поняла, что он действительно меняется. Не быстро, с запинками, с откатами назад, но идёт в правильную сторону. Он перестал брать трубку, если звонила мать во время наших ужинов. Он научился говорить ей «нет». Он даже один раз при мне сказал: «Мам, мы сами разберёмся, не лезь». И я видела, как это ему тяжело далось, но он сказал.
Раиса Павловна звонила реже. Новый мужчина, тот самый сосед с четвёртого этажа, занимал всё её внимание. Они ходили в кино, в парк, на рынок за продуктами. Она даже готовить стала по-новому – лёгкие супы, диетические котлеты, потому что у него язва. Я слушала Сережины рассказы и удивлялась: оказывается, она умеет подстраиваться под других. Просто раньше не хотела.
В новую квартиру мы въехали весной. Маленькая, светлая, с балконом, на который сразу же высыпали свои игрушки Алёнка. Я расставляла коробки, вешала шторы, мыла окна и чувствовала себя по-настоящему счастливой.
Сережа подошёл сзади, обнял за талию.
Нравится?
Очень, – ответила я, поворачиваясь к нему. – Спасибо.
Не за что. Это наш дом. Общий.
Вечером мы сидели на балконе, пили чай и смотрели на закат. Алёнка уже спала, умотавшись за день. Город шумел где-то внизу, но здесь, на седьмом этаже, было тихо и спокойно.
Надь, – сказал Сережа. – Можно тебя спросить?
Спрашивай.
Ты жалеешь? Ну, что тогда, на юбилее, сказала?
Я задумалась. Перебрала в памяти тот вечер, гостей, торт, её лицо.
Не жалею. Если бы я тогда промолчала, мы бы до сих пор жили в той квартире, и ты бы до сих пор отдавал ей деньги, и она бы до сих пор лезла. Тот скандал всё разрушил. Но иногда, чтобы построить новое, нужно разрушить старое.
Сережа кивнул, допил чай.
А я жалею. Что молчал пять лет. Что тебя не защищал. Что позволил ей столько власти над нами. Но я рад, что всё так вышло. Рад, что мы здесь. Что ты рядом.
Я взяла его за руку, переплела пальцы. На западе догорала заря, обещая на завтра солнечный день.
Прошлое не изменить, – сказала я. – А будущее мы пишем сами. Давай напишем его хорошо.
Он наклонился, поцеловал меня в висок.
Давай.
В субботу мы поехали к маме. Она ждала нас с пирогами, накрыла стол в большой комнате, достала свои лучшие салфетки. Алёнка носилась по комнате с дворовой кошкой, которую мама прикормила, а мы сидели на кухне и пили чай.
Ну как вы? – спросила мама, поглядывая на нас с хитринкой.
Хорошо, мам, – ответила я. – Правда хорошо.
А Раиса Павловна как? Не достаёт?
Сережа вздохнул, но ответил спокойно:
Нормально. У неё теперь своя жизнь. Мы созваниваемся раз в неделю, встречаемся раз в месяц. Она даже как-то сказала, что скучает по Алёнке. Мы привозим, она нянчится. Без советов, без критики. Просто нянчится.
Мама покачала головой.
Чудеса. А говорили, люди не меняются.
Меняются, – сказал Сережа. – Если есть ради чего.
Он посмотрел на меня, и я улыбнулась ему в ответ.
Вечером, когда мы вернулись домой, я долго стояла у окна в новой кухне и смотрела на огни города. Вспоминала тот день, когда красила ногти и ждала выходных. Вспоминала банку с супом, губку для посуды, скумбрию в холодильнике. Вспоминала торт, гостей, её каменное лицо и свои слова, которые вылетели как птицы из клетки.
Тогда мне казалось, что это конец. А это было начало.
Надя, – позвал Сережа из комнаты. – Иди сюда, Алёнка уснуть не может, сказку просит.
Я отлипла от окна, пошла в детскую. Алёнка лежала в кровати, натянув одеяло до подбородка, и хлопала глазами.
Мам, расскажи про принцессу, которая победила дракона.
Я села на край кровати, погладила её по голове.
Жила-была принцесса, – начала я. – И был у неё муж, добрый, но слабый. И была свекровь, которая хотела управлять их замком. И принцесса терпела много лет, потому что боялась разрушить семью. А потом однажды она поняла, что если не скажет правду, то задохнётся. И она сказала. И началась война. Страшная, тяжёлая, с драконами и колдуньями. Но принцесса не сдалась. И в конце концов она победила. И построила новый замок, где никто не смел ей указывать.
Алёнка слушала, затаив дыхание.
А муж? – спросила она. – Он помогал?
Он сначала не помогал, – ответила я. – Он боялся. Но потом понял, что без принцессы ему не жить. И пошёл за ней. И стал сильным. И теперь они вместе строят новый замок.
Алёнка улыбнулась, зевнула и закрыла глаза. Я посидела ещё немного, потом тихо вышла, притворив дверь.
В гостиной Сережа листал какой-то журнал. Я села рядом, положила голову ему на плечо.
Слушай, – сказала я. – А ведь если бы не тот скандал, мы бы сейчас сидели в той квартире, пили чай и делали вид, что всё хорошо. А так – мы здесь. Мы настоящие.
Он обнял меня, поцеловал в макушку.
Настоящие, – повторил он. – И это главное.
За окном шумел город, где-то далеко, в старой двушке, Раиса Павловна смотрела телевизор в обнимку с новым мужчиной, а здесь, в маленькой светлой квартире, начиналась новая жизнь. Без лжи, без унижений, без страха. С правдой. Трудной, горькой, но освобождающей.
Я закрыла глаза и подумала: иногда, чтобы спасти себя, нужно разрушить всё до основания. А потом построить заново. Медленно, по кирпичику. С любовью.