В руке у меня был шпатель, а в голове — только одна мысль: успеет ли высохнуть третий слой лака до приезда заказчика. Запах в гостиной стоял специфический — смесь дорогого дерева, растворителя и старой пыли, которая оседает только на вещах с историей.
Я не слышала, как открылась входная дверь. Шлифмашинка, хоть и была выключена минуту назад, всё ещё давала фантомный гул в ушах.
— Ну вот, проходи, не стесняйся. Тапочки там, в углу, — голос мужа прозвучал так громко и по-хозяйски, что я вздрогнула. Шпатель чуть не соскользнул на идеальную поверхность столешницы.
Я медленно выпрямилась, снимая защитные очки. На пороге моей гостиной — которую Вадим презрительно называл «столяркой» — стояли двое.
Мой муж. И девушка.
Девушка была яркая. Слишком яркая для нашего пасмурного иркутского вторника. Шуба нараспашку, под ней — что-то короткое и блестящее, на ногах сапоги на шпильке такой высоты, что мне стало больно на это смотреть.
— Оля? А ты чего дома? — Вадим искренне удивился. — Ты же вроде к матери собиралась?
— Я работаю, Вадим, — я кивнула на массивный дубовый секретер 19 века, занимавший половину комнаты. — А это кто?
Вадим хмыкнул, прошёл в комнату, не разуваясь, и потянул девушку за собой. Грязь с его ботинок моментально отпечаталась на светлом ламинате. Я посмотрела на эти следы. Странно, но злости не было. Было чувство, будто я смотрю на таракана, ползущего по обеденному столу. Неприятно, но решаемо.
— Знакомься, это Милана, — Вадим обнял девицу за талию. Та жеманно хихикнула и с любопытством огляделась. — Милана, это Ольга. Моя... пока ещё жена.
— Пока ещё? — переспросила я. Голос был ровным, профессиональным. Таким тоном я обычно объясняю клиентам, что реставрация — это дорого.
— Ну да, — Вадим расправил плечи, чувствуя себя хозяином положения. — Мы с Миланой решили, что нам негде встречаться. Гостиницы — это несолидно, съёмные квартиры — грязно. А у меня есть дом.
Он обвёл рукой пространство. Мою мастерскую. Мой дом.
— И мы решили пожить здесь, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза с вызовом. — Ты, Оль, не обижайся. Но давай смотреть правде в глаза. Ты со своими деревяшками совсем обабилась. Вечно в опилках, воняешь ацетоном. А Милана...
Он прижал её к себе крепче.
— Моя любовница лучше! — заявил он гордо. — Она женщина-праздник. Она создана для любви и комфорта. А ты... ты просто рабочий инструмент.
Знаете, что самое интересное? Он даже не пытался оправдываться. Никаких «прости, так вышло». Он просто пришел и поставил меня перед фактом.
Милана брезгливо сморщила носик, глядя на баночки с морилкой, расставленные на газетах.
— Вадик, тут воняет, — протянула она капризно. — И пыльно. Я не могу жить в пыли, у меня аллергия.
— Мы всё уберем, котенок, — Вадим ласково погладил её по плечу, а потом резко повернулся ко мне. Лицо его изменилось, стало жестким. — Короче, Оля. Давай без сцен. Собирай свои манатки. Инструменты эти, доски гнилые. Чтобы к вечеру духу твоего тут не было. Я хочу с Миланой вечер провести в чистоте.
Я посмотрела на часы. 14:10. Эдуард Карлович, владелец секретера, должен приехать в 16:00. Это очень серьезный человек. Из тех, кто не прощает ошибок и не слушает оправданий. Секретер стоит три миллиона рублей. Это музейная редкость, аукционный лот.
— Вадим, — тихо сказала я. — Ты сейчас серьёзно?
— Более чем, — он прошел к дивану и плюхнулся на него. — Квартира, кстати, на маму оформлена, так что ты тут никто. Забыла?
Я не забыла. Квартиру действительно покупали на имя Клары Олеговны, его матери. «Чтобы налогов меньше платить», как они тогда пели. Я была молодая, влюбленная и глупая. Вкладывала в ремонт всё, что зарабатывала, не требуя расписок.
— Дай мне закончить работу, — я кивнула на секретер. — Это срочный заказ.
— Опять твои дрова! — взревел Вадим. — Я тебе говорю — вон пошла! Милана, присаживайся, чего ты стоишь? Чувствуй себя как дома.
Милана, цокая каблуками, прошла в центр комнаты.
— Ой, какой прикольный шкафчик! — она направилась прямо к секретеру.
У меня внутри всё сжалось.
— Не трогай! — мой голос хлестнул, как кнут. — Даже не дыши на него!
Милана испуганно отдернула руку, но тут же надула губы, глядя на Вадима.
— Вадик! Она на меня орет!
Вадим вскочил с дивана.
— Ты как разговариваешь?! Я сказал — это теперь дом Миланы! Она тут хозяйка! Что хочет, то и трогает!
Он демонстративно подошел к секретеру. Я замерла. На столешнице лежал слой свежего шеллака. Это финишное покрытие. Оно сохнет сутки, но пыль к нему прилипает мгновенно, а любое касание оставляет неизгладимый след.
— Вадим, отойди, — я говорила очень тихо. — Это чужая вещь. Это стоит дороже, чем твоя машина.
— Да плевать я хотел! — заорал он. — Ты меня достала своей важностью! «Чужая вещь», «дорого»... Я хозяин в этом доме! Хочу — трогаю, хочу — в окно выкину!
И он, глядя мне в глаза, с размаху хлопнул ладонью по полированной крышке старинного бюро.
Звук шлепка показался мне оглушительным.
Ладонь прилипла. Он дёрнул руку. Вместе с рукой потянулся тягучий, полузастывший слой лака, срывая вековую патину, которую я восстанавливала по миллиметру последние два месяца.
На идеально гладкой поверхности остался уродливый, рваный след пятерни. Глубокий. До самого дерева.
В комнате повисла тишина. Милана хихикнула:
— Ой, Вадик, ты прилип!
Вадим брезгливо вытирал руку о штаны.
— Фу, гадость какая... Оля, ты нормальная? Почему не сказала, что оно липкое?!
Я смотрела на испорченный шедевр. Три месяца работы. Три миллиона рублей страховой стоимости. Неустойка по договору — двойная цена в случае порчи.
В моей голове что-то щёлкнуло. Но это был не гнев. Это был калькулятор. Холодный, безжалостный калькулятор, который начал суммировать цифры.
Я медленно сняла рабочий фартук и аккуратно повесила его на спинку стула.
— Ты закончил? — спросила я.
— Я только начал! — Вадим чувствовал себя героем. Он победил «шкаф». — Чтобы через час этого хлама тут не было! И сама выметайся!
— Хорошо, — кивнула я. — Я уйду.
Милана победно улыбнулась и, решив закрепить успех, подошла к секретеру. Она поставила свою сумочку с металлическими ножками прямо на... нет, слава богу, на соседнюю консоль. Но консоль тоже была из гарнитура. Карельская береза.
— Милана, — очень вежливо попросила я. — Убери сумку.
— А то что? — она дерзко вскинула подбородок. — Вадик разрешил!
— Оставь девочку в покое! — рявкнул Вадим. — Пусть ставит сумку куда хочет!
Он подошел к бару (моему, кстати, отреставрированному глобусу 18 века) и достал бутылку виски.
— Мы будем праздновать новоселье. А ты, Оля, будь добра, сделай нам кофе. Напоследок.
Я посмотрела на часы. 14:14.
Четырнадцать минут они находятся в этом доме. Четырнадцать минут понадобилось моему мужу, чтобы уничтожить мой труд, мой брак и мою веру в людей.
Но он не знал одного. Того, что знала я.
Я достала телефон.
— Кофе не будет, — сказала я, разблокируя экран. — Но будет кое-что поинтереснее.
— Ты кому звонишь? Мамочке? — загоготал Вадим, разливая виски.
— Нет. Эдуарду Карловичу. Владельцу этого, как ты выразился, «хлама».
Рука Вадима с бутылкой замерла. Он знал это имя. В нашем городе это имя знали все, кто хотел жить спокойно. Эдуард Карлович был не просто богатым человеком. Он был человеком принципов. И очень не любил, когда трогают его вещи.
— И ещё, — я нажала кнопку вызова, но пока не подносила телефон к уху. — Вадим, ты сказал, что квартира мамина?
— Ну да! — он всё ещё хорохорился, но в глазах мелькнула тревога. — Так что прав у тебя нет!
— У меня — нет. А вот у моего ИП «Ольга Рест» — есть. Договор аренды помещения под мастерскую. Официальный. Зарегистрированный в Росреестре. Подписанный твоей мамой три года назад, чтобы, как ты помнишь, «стаж шёл» и налоги платились.
Милана перестала улыбаться и перевела взгляд с меня на Вадима.
— Вадик, что она несёт?
— В этом договоре, — продолжила я, наслаждаясь каждым словом, — есть пункт о материальной ответственности арендодателя за порчу имущества арендатора и третьих лиц. Арендодатель — твоя мама. А ты — лицо, допущенное ею в помещение.
Гудки в трубке прекратились.
— Да, Ольга? — раздался низкий, рокочущий бас Эдуарда Карловича. — Я буду через час. Всё готово?
Вадим побледнел. След от его руки на секретере казался теперь не просто пятном, а печатью приговора.
— Эдуард Карлович, — сказала я громко, глядя прямо в глаза мужу. — У нас ЧП. Посторонние лица проникли в мастерскую и нанесли неустранимые повреждения вашему имуществу.
— Что?! — голос в трубке изменился мгновенно. — Кто?!
— Мой бывший муж, — чеканила я слова. — Он здесь. Свидетельница тоже здесь. Я вызываю полицию и составляю акт.
Я нажала «отбой» и посмотрела на Вадима. Его лицо стало цвета той самой штукатурки, которая осыпалась у нас на балконе.
— Ты... ты что натворила, дура?! — прошептал он. — Это же... Это же тот самый Эдуард?
— Тот самый, — я улыбнулась. Впервые за эти четырнадцать минут. — Счёт на три миллиона. Плюс неустойка. Плюс моральный ущерб клиенту. Я думаю, квартиру твоей мамы придётся продать. Срочно.
Милана тихонько взяла свою сумочку с консоли.
— Вадик... — пискнула она. — А ты говорил, ты тут хозяин...
— Заткнись! — рявкнул он на неё, а потом бросился ко мне. — Оля! Оленька! Скажи, что пошутила! Перезвони ему! Скажи, что... что кошка пробежала! Что лак сам треснул!
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот барин, который минуту назад выгонял меня из дома? Где этот мачо с «любовницей получше»? Перед мной стоял перепуганный маленький человек, который понимал, что только что своей рукой перечеркнул своё будущее.
— Кошка? — переспросила я. — У кошек нет отпечатков пальцев, Вадим. А у тебя есть. И они сейчас навечно впечатаны в лак стоимостью в твою почку.
Вадим замер, глядя на свою руку. Пальцы были липкими, блестящими от лака, пахнущими спиртом и смолой. Он перевёл взгляд на секретер. На идеально гладкой поверхности, которая минуту назад сияла, как чёрное зеркало, теперь зияла уродливая борозда.
Это выглядело как шрам. Как пощёчина.
— Три миллиона? — переспросил он, и голос его предательски дрогнул. — Оль, ты гонишь. Это же просто деревяшка. Старая тумбочка!
— Это орех, Вадим. Вторая половина девятнадцатого века. Инкрустация. Принадлежала семье купца первой гильдии, — я говорила механически, снимая с себя рабочие перчатки. Руки у меня были чистыми. В отличие от него. — А три миллиона — это оценочная стоимость до реставрации. После — она выросла бы до пяти.
Милана хихикнула. Нервно, тоненько, как сломанная кукла.
— Вадик, ну чего ты её слушаешь? Она тебя пугает. Разводит на бабки, как лоха! Давай просто сотрём и всё.
Она потянулась к столу, вытаскивая из сумочки влажную салфетку.
— Стой! — заорала я так, что они оба подпрыгнули. — Не смей!
— Да пошла ты! — Милана, решив проявить женскую солидарность с «хозяином», рванулась к секретеру. — Вадик, смотри, сейчас всё уберу...
Я не успела её перехватить. Она с размаху провела влажной, пропитанной дешёвой отдушкой «морской бриз» салфеткой по свежему лаку, пытаясь «затереть» пятно.
Ворсинки от салфетки мгновенно вплавились в тягучую массу. Спирт из салфетки вступил в реакцию с шеллаком. Поверхность помутнела, побелела, превращаясь в грязное, белёсое месиво.
Я закрыла глаза. Теперь это точно конец. Это уже не просто реставрация. Это уничтожение.
— Ну вот! — радостно заявила Милана, глядя на белёсое пятно размером с тарелку. — Почти не видно!
Вадим смотрел на «результат» и его лицо медленно приобретало серый оттенок. Даже он, человек далёкий от искусства, понимал: стало хуже. Намного хуже.
— Ты что наделала, дура? — просипел он.
— Я?! — Милана вытаращила накрашенные глаза. — Я тебе помогала! Это твоя бывшая виновата, лаком каким-то намазала!
В этот момент в дверь позвонили.
Звонок был коротким, уверенным. Так звонят люди, которые знают, что им откроют. Люди, которые не ждут.
Вадим вздрогнул всем телом, будто этот звук ударил его током.
— Это он? — шёпотом спросил муж. — Эдуард?
— Он, — я подошла к двери. — У него офис в двух кварталах отсюда.
— Не открывай! — Вадим метнулся ко мне, хватая за руку. Его липкие пальцы вцепились в моё запястье, оставляя следы на коже. — Оля, не открывай! Мы что-нибудь придумаем! Мы скажем... скажем, что нас не было! Что воры залезли!
Я с отвращением посмотрела на его руку на своём запястье.
— Воры, которые залезли, испортили мебель и ушли? Вадим, ты идиот? Отпечатки твои. И её, — я кивнула на Милану. — На салфетке её ДНК. Ты в курсе, кто такой Эдуард Карлович? Он бывший прокурор области. У него служба безопасности работает лучше, чем полиция.
Вадим отдёрнул руку, будто обжёгся.
Я повернула замок.
Эдуард Карлович был огромным. Он заполнил собой весь дверной проём. Кашемировое пальто, седая борода, тяжёлый взгляд из-под густых бровей. За его спиной маячил водитель — крепкий парень с лицом, не обезображенным интеллектом, но явно знающий своё дело.
— Ольга, — кивнул он мне. Голос был тихим, рокочущим. — Что у нас стряслось?
Я молча отступила, приглашая его войти.
Вадим вжался в диван. Милана замерла у окна, пытаясь слиться со шторами. Её яркая шубка теперь выглядела нелепо, как карнавальный костюм на похоронах.
Эдуард Карлович прошёл в комнату, не разуваясь. Ему можно. Он остановился перед секретером.
Повисла тишина. Та самая, от которой закладывает уши. Было слышно, как тикают часы на стене и как тяжело дышит Вадим.
Клиент медленно достал очки в золотой оправе, надел их и наклонился над повреждением. Он рассматривал вплавленную салфетку, белёсые разводы и глубокий след пятерни, дошедший до живого дерева.
— Шеллак? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да, — ответила я. — Третий слой. Только нанесла.
— Восстановлению подлежит?
— Только полная перешлифовка, — мой голос звучал сухо, как отчёт патологоанатома. — Снятие всего шпона. Вставка нового куска дерева, потому что вмятина глубокая. Подбор рисунка, тонировка, заново сорок слоёв политуры. Это полгода работы. И вещь потеряет аутентичность. Это будет уже новодел.
Эдуард Карлович выпрямился. Снял очки. Аккуратно положил их в карман. И только потом повернулся к гостям.
Его взгляд скользнул по Милане — равнодушно, как по пустому месту. И остановился на Вадиме. На его руке, всё ещё испачканной лаком.
— Вадим Петрович, если не ошибаюсь? — спросил он вежливо.
Вадим попытался встать, но ноги его не держали. Он остался сидеть, жалко улыбаясь.
— Э-эдуард Карлович... Это недоразумение. Мы... мы просто зашли... Я не знал... Оля не предупредила...
— Вы трогали мою вещь? — перебил его клиент. Тон не изменился ни на йоту.
— Я... я случайно. Оступился! — выпалил Вадим. — Полы скользкие! Я падал и опёрся! Это рефлекс!
— Опёрся? — Эдуард Карлович перевёл взгляд на белёсое пятно от салфетки. — И салфеткой тоже случайно потёрли, когда падали?
Вадим молчал. Его лицо пошло красными пятнами.
— Это она! — вдруг взвизгнул он, тыча пальцем в Милану. — Это всё она! Она полезла! Я её останавливал, а она полезла сумку ставить! Я стал её оттаскивать и задел! А потом она салфеткой начала тереть! Я ей говорил — не трогай, дура!
Милана охнула. Её глаза расширились от такого предательства.
— Ты что врёшь, козёл?! — заорала она, забыв про страх. — Ты сам по нему хлопнул! Сказал: «Я тут хозяин, что хочу, то и делаю»! Сказал: «Плевать на этот хлам»!
В комнате снова стало тихо. Эдуард Карлович слегка приподнял бровь.
— «Хлам», значит? — переспросил он. — И «хозяин»?
Он медленно подошёл к дивану и сел в кресло напротив Вадима.
— Ну что ж, хозяин. Давай считать. Секретер я покупал на аукционе Сотбис за сорок тысяч долларов. Плюс доставка, растаможка. Плюс работа Ольги — двести тысяч рублей. Итого, по текущему курсу... — он на секунду задумался. — Где-то четыре с половиной миллиона.
Вадим побелел.
— Но... но его же можно починить! — пролепетал он. — Оля починит! Бесплатно! Оль, скажи ему!
— Ольга больше не будет его чинить, — отрезал Эдуард Карлович. — Я не доверяю мастерскую, где проходной двор. Я забираю вещь. А вы, молодой человек, компенсируете мне полную стоимость уничтоженного предмета искусства. Плюс моральный ущерб. Плюс неустойку Ольге за срыв заказа.
— У меня нет таких денег! — взвизгнул Вадим. — Я менеджер среднего звена! У меня ипотека... то есть кредиты!
— Это не мои проблемы, — Эдуард Карлович достал телефон. — Антон, — кивнул он водителю. — Вызывай наряд. Оформляем порчу имущества в особо крупном размере. Статья 167 УК РФ. До двух лет лишения свободы, кажется? Или до пяти, если из хулиганских побуждений? А тут явное хулиганство. «Я хозяин, что хочу, то и делаю».
— Не надо полицию! — Вадим сполз с дивана на колени. Буквально. Я смотрела на это и не верила своим глазам. Мой муж, который полчаса назад орал, что я «никто», теперь ползал в ногах у чужого мужика. — Мы договоримся! Пожалуйста! Мама... у меня мама есть! Она заплатит!
— Мама? — Эдуард Карлович усмехнулся. — Интересный поворот. А при чём тут мама?
И тут я поняла, что мой выход.
Я подошла к своему рабочему столу, открыла ящик и достала папку с документами. Ту самую, синюю.
— Эдуард Карлович, — сказала я ровным голосом. — Вадим прав. Платить будет его мама.
Вадим поднял голову. В его глазах мелькнула надежда. Глупый. Он даже не понял, что я только что захлопнула ловушку.
— Вот договор аренды, — я протянула папку клиенту. — Помещение принадлежит Кларе Олеговне. Пункт 7.4: «Арендодатель несёт полную материальную ответственность за ущерб, причинённый имуществу Арендатора или третьих лиц, находящемуся в Помещении, если ущерб причинён действиями Арендодателя или лиц, допущенных им в Помещение».
Эдуард Карлович надел очки, пробежал глазами текст и кивнул.
— Грамотный договор. Кто составлял?
— Я, — сказала я. — Три года назад. Когда Вадим настоял, чтобы мы оформили всё официально, чтобы я платила его маме за аренду из своего бюджета. «По-честному», как он сказал.
Я посмотрела на мужа. Он сидел на полу, открыв рот.
— Ты... ты платила маме аренду? — прошептал он.
— Конечно. Десять тысяч в месяц. Официально, на карту. И налог платила. Так что я здесь — законный арендатор. А ты, Вадим, — лицо, допущенное собственником. Ключи у тебя от мамы? От мамы. Значит, Клара Олеговна пустила тебя сюда. И значит, Клара Олеговна отвечает за то, что ты тут натворил.
— Это... это подстава! — Вадим попытался встать, но ноги разъехались. — Ты специально!
— Специально что? — удивилась я. — Специально заставила тебя привести сюда любовницу? Специально заставила тебя бить по чужой мебели? Или специально составила договор по закону?
Эдуард Карлович закрыл папку.
— Ну что ж, — сказал он. — Это упрощает дело. С пенсионерки взыскивать проще, чем с безработного менеджера. У неё есть актив — эта квартира.
Он оглядел стены.
— Трёшка в центре, сталинка. Миллионов двенадцать стоит. Хватит, чтобы покрыть мой ущерб.
Вадим издал звук, похожий на скулёж побитой собаки. Квартира была смыслом жизни его матери. Её гордостью. Её «родовым гнездом», которым она тыкала мне в нос при каждой встрече. «Ты, голодранка, живёшь в моих стенах!»
— Звони маме, Вадим, — сказала я. — Или мне позвонить?
— Не надо! — заорал он. — Она меня убьёт! У неё сердце!
— У неё сердце, а у меня секретер за четыре миллиона, — жёстко сказал Эдуард Карлович. — Звони. Ставь на громкую. Сейчас будем решать вопрос о продаже недвижимости.
Вадим дрожащими руками, перепачканными в застывающем лаке, достал телефон. Экран был липким. Он несколько раз тыкал не туда, пока наконец не нашел контакт «Мамуля».
Гудки шли долго. Вадим трясся. Милана, поняв, что про неё забыли, бочком двигалась к выходу, стараясь не стучать каблуками.
— Стоять, — негромко сказал водитель Антон, преграждая ей путь. — Свидетелем будете, девушка.
Милана всхлипнула и прижалась к стене.
— Алло? Вадик? — раздался в тишине голос Клары Олеговны. Бодрый, властный голос. — Ты чего звонишь? Ты же сказал, вы с этой... новой... развлекаться будете. Выгнал уже Ольгу?
Я увидела, как дёрнулась щека у Эдуарда Карловича.
— Мам... — прохрипел Вадим. — Мам, тут такое дело... Ты только не волнуйся...
— Что? Она не уходит? Скандалит? Дай ей трубку, я сейчас этой приживалке объясню, кто в доме хозяин!
— Мама, заткнись! — заорал Вадим, и слёзы брызнули из его глаз. — Мама, мы попали! Мы на бабки попали! На квартиру!
— На какую квартиру? Ты пьяный, что ли?
— Клара Олеговна, — вступил в разговор Эдуард Карлович. Его бас заполнил комнату. — Добрый день. Это Эдуард Карлович, потерпевший. Ваш сын только что, в присутствии свидетелей, уничтожил моё имущество, находящееся на хранении в вашей квартире. Согласно вашему договору аренды, ответственность несёте вы.
— Какое имущество? Какой договор? — голос свекрови взвизгнул. — Кто это?! Оля, это твои хахали?!
— Это бывший прокурор области, мама! — зарыдал Вадим. — Я стол сломал! Антикварный! Он пять миллионов стоит! Мама, они квартиру заберут!
В трубке повисла тишина. Гробовая. Только слышно было, как где-то там, на другом конце города, работает телевизор.
— Вадик... — голос свекрови стал тихим и страшным. — Ты что... Ты серьёзно?
— Серьёзно, мама, — сказала я, подходя к телефону. — Приезжайте. С документами на квартиру. И валерьянкой. У вас есть четырнадцать минут, пока едет полиция. Время пошло.
Клара Олеговна появилась не через четырнадцать минут, а через двенадцать. Видимо, такси мчалось на красный. Она влетела в квартиру как фурия — пальто расстёгнуто, шапка съехала набок, в руках — сумка, которой она, казалось, готова была бить любого, кто встанет на пути.
— Где?! — заорала она с порога. — Где эта... реставраторша?! Что ты устроила моему сыну?!
Она даже не посмотрела на Вадима, который сидел на полу, обхватив голову руками. Она не посмотрела на Милану, которая вжалась в угол за шторой. Её взгляд, полный ненависти, был прикован ко мне.
— Ты! — она ткнула в меня пальцем с массивным золотым перстнем. — Ты всё подстроила! Решила квартиру у нас оттяпать? Не выйдет! Я тебя по судам затаскаю! Я тебя...
— Добрый день, мадам, — голос Эдуарда Карловича прозвучал как выстрел гаубицы в тихом лесу.
Свекровь осеклась. Она медленно повернула голову и увидела мужчину в кресле. Огромного, спокойного, в дорогом костюме, который стоил, наверное, как вся мебель в этой комнате (кроме убитого секретера).
— Вы... кто? — её голос дрогнул, сбавив громкость с истерики до растерянности.
— Я — потерпевший, — Эдуард Карлович даже не встал. — А вот это, — он кивнул на изуродованный стол, — то, что осталось от моих четырёх с половиной миллионов рублей.
Клара Олеговна посмотрела на стол. На белёсое пятно. На застывшую борозду от ладони её сына. Она моргнула раз, другой.
— Это... деревяшка? — спросила она тихо.
— Это антиквариат, — поправил я. — Был. До прихода Вадима.
— Вадик! — взвизгнула она, бросаясь к сыну. — Скажи, что это не ты! Скажи, что она тебя заставила!
Вадим поднял на мать красные, заплаканные глаза. В этот момент он выглядел лет на пять. Жалкий, перепуганный мальчик, который разбил мамину любимую вазу.
— Мам... я случайно... я просто хотел показать, кто тут хозяин...
— Идиот! — она влепила ему пощёчину. Звонкую, настоящую. — Какой хозяин?! Ты прописан в общежитии!
— А вот это, кстати, важно, — вмешался Эдуард Карлович. Он достал из кармана ручку Parker. — Значит, в квартире он не прописан. Собственности не имеет. Работает менеджером с зарплатой... сколько? Тысяч пятьдесят?
— Сорок, — всхлипнул Вадим.
— Прекрасно. Значит, взять с него нечего. Кроме почки, но я органами не торгую.
Эдуард Карлович перевёл взгляд на Клару Олеговну.
— А вот с вас, уважаемая, взять есть что. Ольга показала договор. Вы — собственник. Вы пустили сюда этого гражданина. Вы несёте полную материальную ответственность.
— Я?! — свекровь схватилась за сердце. — Я ничего не била! Я вообще дома была! Это Олька виновата! Она мастер, она и должна следить!
— Оля? — Эдуард Карлович усмехнулся. — Ольга пыталась остановить этот вандализм. Мой водитель слышал через дверь, как она кричала «Не трогай!». И как ваш сын орал: «Я тут хозяин, плевать на хлам». Так что, мадам, у нас два пути.
Он сделал паузу. В комнате стало так тихо, что я слышала, как жужжит муха, бьющаяся в стекло. Милана попыталась сделать шаг к двери, но Антон, водитель, молча качнул головой. Стоять.
— Путь первый, — продолжил Эдуард Карлович, загибая палец. — Я вызываю опергруппу. Оформляем уголовное дело на вашего сына. Умышленное уничтожение чужого имущества. Это срок. Реальный срок, учитывая сумму ущерба. Плюс гражданский иск к вам, как к владельцу «притона», где портят вещи. Квартиру арестуют, сына посадят.
Вадим завыл. Тихо, протяжно, закрыв лицо ладонями.
— Путь второй, — Эдуард Карлович загнул второй палец. — Мы решаем вопрос здесь и сейчас. Вы пишете расписку. Оформляем дарственную на квартиру в счёт погашения долга. Или продаём её срочно — у меня есть риелторы, сделают за два дня. Деньги мне, остаток — вам на утешение. Сына не сажаем. Просто он будет должен мне... скажем, ещё миллион за моральный ущерб. В рассрочку. Лет на десять.
Клара Олеговна пошатнулась. Она схватилась за спинку стула (того самого, где висел мой фартук), чтобы не упасть. Её лицо стало серым, как старая тряпка.
— Квартиру? — прошептала она. — Это... это моё единственное... Я на неё всю жизнь... Оля!
Она вдруг повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы. Не злые, а жалкие.
— Оля, доченька! Ну скажи ему! Ну мы же родня! Ну почини ты этот стол! Ты же талантливая! Ты же лучшая! Ну замажь чем-нибудь!
Я смотрела на неё и вспоминала.
Вспоминала, как три года назад она орала: «Хочешь жить с моим сыном — плати! Или выметайся!»
Вспоминала, как она требовала этот договор, чтобы «всё по закону», чтобы налоговая не придралась.
Вспоминала, как Вадим смеялся: «Мама дело говорит, бизнес есть бизнес».
— Я не могу, Клара Олеговна, — сказала я спокойно. — Там химия. Реакция необратима. Стол уничтожен.
— Но ты же жена! — она вцепилась мне в рукав. — Ты должна помочь мужу!
— Бывшая жена, — я аккуратно отцепила её пальцы. — Вадим сам сказал это четырнадцать минут назад. Он привёл сюда новую жену. Вон она стоит, за шторой. Милана.
Все посмотрели на штору.
Милана поняла, что прятаться больше нет смысла. Она вышла. Вид у неё был потрёпанный — тушь потекла, губы дрожали.
— Я... я тут ни при чём! — взвизгнула она. — Я вообще мимо проходила! Это он меня привёл! Сказал: «Пошли, у меня хата свободная, жена-клуша свалит». Я не знала, что он нищий!
— Что ты сказала? — Вадим поднял голову. — Нищий? Да ты мне в любви клялась полчаса назад!
— Клялась! — фыркнула Милана. — Потому что ты сказал, что это ТВОЙ дом! А ты, оказывается, маменькин сынок без прописки! И рука у тебя кривая! Испортил вещь, а на меня свалить хотел? Трус!
Она повернулась к Эдуарду Карловичу.
— Дяденька, отпустите меня! У меня папа в ФСБ работает! Если узнает, что я с таким лохом связалась, он меня убьёт!
Эдуард Карлович брезгливо поморщился.
— Иди, — махнул он рукой. — Антон, запиши её данные. Папа в ФСБ нам пригодится, если «лох» платить откажется.
Милана схватила свою сумочку, ту самую, которую хотела поставить на консоль, и пулей вылетела из квартиры. Даже дверь не закрыла. Сквозняк шевельнул бумаги на столе.
— Ну вот, — Эдуард Карлович посмотрел на часы. — Спектакль окончен. Клара Олеговна, ваше решение? У меня мало времени.
Свекровь смотрела на сына. Вадим сидел на полу, размазывая по лицу слёзы вперемешку с лаком. Он выглядел сломленным. Уничтоженным.
— Я... я подпишу, — прошептала она. — Только не сажайте его. Он дурак... он просто дурак...
Она заплакала. Горько, страшно, по-бабьи воя. В этот момент мне стало её жаль. На секунду. Ровно до того момента, пока она не подняла на меня глаза, полные яда.
— Будь ты проклята, Ольга, — прошипела она. — Это ты накаркала. Ведьма.
Я молча подошла к своему столу. Собрала в коробку личные инструменты: японские стамески, кисти из белки, баночки с пигментами. Сняла со стены диплом реставратора.
— Эдуард Карлович, — сказала я, поворачиваясь к клиенту. — Я готова компенсировать свою часть вины. Я верну предоплату. Двести тысяч.
— Оставь, — махнул он рукой. — Ты пыталась спасти мою вещь. Я слышал запись с домофона, пока поднимался. Ты единственная здесь вела себя достойно.
Он достал визитку и положил на край стола.
— У меня в загородном доме есть библиотека. Нужен мастер. Работа спокойная, никто не орёт, посторонних не пускаю. Оплата достойная. Позвони, когда закончишь с... этим цирком.
Я взяла визитку.
— Спасибо.
Я накинула куртку, взяла коробку с инструментами и направилась к выходу.
— Оля! — крикнул Вадим мне в спину. — Оля, ты куда?! А как же я?! Ты меня бросаешь?!
Я остановилась в дверях. Обернулась.
Посреди разгромленной комнаты, рядом с испорченным шедевром за три миллиона, сидел мой бывший муж. Рядом рыдала его мать, которая через пару дней останется без квартиры.
— А ты, Вадим, теперь с мамой, — сказала я. — Ты же всегда её больше слушал. Вот и живите. В общежитии.
Я вышла на лестничную площадку и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок.
На улице шёл снег. Крупный, пушистый, чистый. Я вдохнула морозный воздух полной грудью. Пахло не растворителем, не перегаром, не дешёвыми духами любовницы.
Пахло свободой.
Я достала телефон и заблокировала два номера: «Любимый» и «Клара Олеговна». Потом зашла в приложение банка. На счету было двести тысяч предоплаты и мои накопления. Немного, но на первое время и аренду студии хватит.
В кармане грела руку визитка Эдуарда Карловича.
Я улыбнулась. У меня не было мужа. Не было квартиры. Не было прошлого.
Зато у меня было будущее. И оно, в отличие от секретера, восстановлению подлежало.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
