Пятница кончилась ровно в семь вечера, когда Лена переступила порог собственной квартиры и скинула туфли. Ноги гудели так, будто она весь день не цифры в ведомостях считала, а мешки с картошкой разгружала. Варикоз давал о себе знать тяжелой болью в икрах, и Лена, не зажигая света в прихожей, просто постояла минуту, прислонившись спиной к стене и закрыв глаза.
В квартире пахло затхлостью и пылью. Надо было проветривать, но на это не оставалось сил. Из открытой двери кухни тянуло холодом от незакрытой форточки. Лена вздохнула, нашарила рукой выключатель, зажгла свет и побрела на кухню, чтобы закрыть эту форточку и поставить чайник.
Она уже взялась за ручку двери, когда услышала в замке поворот ключа.
Андрей влетел в квартиру шумно, по-мальчишески. С порога грохнул о тумбочку портфель, скинул ботинки, даже не поставив их ровно, и через секунду уже стоял на пороге кухни с бутылкой красного вина в руке. Щеки его горели румянцем, глаза блестели.
Лен, ты не представляешь! – выпалил он, не дав ей и рта раскрыть. – Ленка, милая, это случилось! Наконец-то!
Лена замерла у плиты, так и не дойдя до форточки. Она смотрела на мужа и видела того самого Андрюшку, за которого выходила замуж двадцать лет назад, – восторженного, живого, без вечной усталости в глазах.
Что случилось-то? – спросила она осторожно, хотя внутри уже кольнуло предчувствие. Слишком хорошо она его знала.
Повышение! – Андрей шагнул к ней, чмокнул в щеку, от него пахло улицей и той самой радостью, от которой у Лены почему-то сильнее заныли ноги. – Утвердили мою кандидатуру! Теперь я ведущий специалист отдела! Представляешь?
Лена представила. Представила она не его новую должность, а то, сколько сил и нервов стоила эта бесконечная грызня в конторе, эти его вечерние молчаливые обиды, если кто-то другой получал место под солнцем. Она устало улыбнулась.
Молодец, Андрей. Я рада.
Рада? Ты не понимаешь! Это не просто рада, это прорыв! – Он заметался по кухне, наткнулся на табуретку, отодвинул ее. – Надо отметить! Обязательно отметить!
Конечно, отметим, – Лена повернулась к плите, щелкнула кнопкой чайника. – В выходные посидим тихо, купим что-нибудь вкусное.
Андрей замер у нее за спиной. Помолчал секунду, а потом выдал:
А чего ждать выходных? Давай завтра.
Лена обернулась. В руках у нее была кружка, которую она машинально достала из шкафчика.
Завтра? В субботу? Ну хорошо. Вдвоем посидим.
Не вдвоем, Лен. Я ребят позвал. Свою команду.
Лена поставила кружку на стол. Очень медленно, стараясь не стукнуть.
Какую команду? – спросила она тихо.
Ну отдел наш. Человек десять, может, чуть больше. Я им уже наобещал с три короба, что у нас дома будет настоящий пир. По-домашнему, уютно. Ты же у меня волшебница, Ленусь. Сделаешь пару салатиков ну там горячее забабахаешь. Жена у меня – золото, все умеет.
Он говорил и не видел, как меняется ее лицо. Как с губ сползает улыбка, как брови сходятся к переносице, как под тонкой кожей на скулах начинают ходить желваки.
Андрей подошел к холодильнику, открыл его, заглянул внутрь.
А продуктов-то у нас… – протянул он разочарованно. – Придется завтра с утра на рынок ехать. Ты сходишь?
Ты решил устроить банкет для своих коллег у нас дома, потому что в ресторане дорого? – Лена произнесла это ледяным тоном, чеканя каждое слово. – И ты думаешь, я буду на всех готовить?
Андрей захлопнул дверцу холодильника и обернулся. Он хлопал глазами от удивления, как ребенок, которого только что отчитали за разбитую вазу.
Лен, ты чего? Я же не просто так… Это же событие! Меня повысили! Мы должны…
Что мы должны? – перебила она. – Я должна, да? Я должна в субботу утрва встать ни свет ни заря, тащиться на базар, таскать тяжелые сумки, а потом весь день стоять у плиты, как кухарка, чтобы твои коллеги наелись и похвалили твою жену? А я хотела в субботу просто выспаться! Я хотела ноги в таз с горячей водой наконец засунуть и не двигаться! Ты видел, во сколько я сегодня пришла? Ты видел, как у меня ноги опухли?
Андрей моргнул. Радость сползала с его лица медленно, как пена с остывшего пива.
Ну зачем сразу кухарка? – пробормотал он. – Мы же семья. Мы вместе. Я же не для себя, для нас стараюсь. Теперь зарплата побольше будет.
Для нас, – усмехнулась Лена горько. – Ты всегда так говоришь. Для нас. А на деле – ты решил, ты пригласил, ты пообещал. А я? Меня спросить забыл? Я тебе кто? Приложение к твоей должности?
Лена, кончай. – Андрей поморщился. – Вечно ты из мухи слона раздуваешь. Подумаешь, гости придут. Что в этом страшного?
Страшного ничего. Просто я не нанималась тебе и твоим коллегам прислуживать. Устала я. Понял? Устала за эту неделю так, что сил нет. А ты мне вместо отдыха – банкет.
Андрей прошел к столу, сел на табуретку, поставил локти на клеенку. Вино он так и держал в руке, и бутылка теперь казалась лишней, неуместной.
Что ты предлагаешь? – спросил он устало. – Отменить? Я уже сказал всем. Люди готовятся, ждут.
А мне какое дело, что ты там сказал? – Лена повысила голос. – Ты бы сначала с женой посоветовался, а потом языком молол. Или для тебя мое мнение уже ничего не значит?
Значит, – Андрей вздохнул. – Просто я подумал… Ну что тут советоваться? Событие радостное. Думал, ты тоже порадуешься.
Я порадуюсь. – Лена скрестила руки на груди. – Я очень рада, что тебя повысили. Честно. Но радоваться можно и без того, чтобы я на кухне горбатилась. Закажи еду. Сейчас всё привозят. Любые рестораны доставку делают.
Андрей посмотрел на нее так, будто она предложила небо с луны достать.
Ты с ума сошла? Это ж какие деньги? Десять человек накормить готовой едой – это четверть моей новой зарплаты уйдет. Нет, так не пойдет.
А то, что я бесплатно работать буду – это пойдет? – Лена почувствовала, как внутри закипает злость, горячая и липкая, как смола. – Мои силы ничего не стоят? Мое время ничего не стоит? Я, между прочим, тоже работаю. И тоже устаю.
Лен, ну что ты начинаешь? – Андрей встал, подошел к ней, попытался обнять за плечи. – Я же не говорю, что ты бесплатно. Ты же для меня это делаешь. Для нас. Для семьи.
Для семьи? – Лена сбросила его руку. – А семья – это я, да? Семья – это кухня и плита? А ты где в этой семье? Ты придешь с работы, сядешь во главе стола с коллегами, будешь рассказывать, какой ты молодец, а я буду тарелки мыть на кухне и улыбаться, когда они заходят за добавкой? Красиво устроился!
Андрей отступил на шаг. Лицо его стало жестче, в глазах мелькнуло что-то оборонительное.
А что ты предлагаешь? Мне самому готовить? – спросил он с вызовом.
А почему нет? – Лена не отводила взгляда. – Ты мужик или кто? Руки у тебя есть? Голова на плечах есть? Мог бы шашлык пожарить на балконе, если уж так приспичило. Или просто пиццу заказать, без этих твоих салатиков с майонезом.
Пиццу? – Андрей фыркнул. – Ты серьезно? Люди придут на повышение, а я их пиццей кормить буду? Это позор.
Позор – это когда жена из сил выбивается, чтобы ты перед людьми покрасовался, – отрезала Лена.
Они стояли друг напротив друга, разделенные узким пространством кухни. За окном стемнело, в форточку задувал холодный ветер, и Лена вдруг поняла, что так и не закрыла ее, но теперь было уже не до того.
Значит так, – Андрей заговорил жестко, тем тоном, каким разговаривал с подчиненными, когда те его доставали. – Гости придут завтра в семь. Что мы будем делать – решай сама. Или ты готовишь, или я иду в магазин и покупаю готовое, но из того бюджета, который мы откладывали на твои сапоги.
Лена ахнула. Сапоги она присмотрела еще месяц назад, копить начала, откладывала по крохам из каждой зарплаты. Старые совсем развалились, подметка отходила, она их уже два раза в мастерскую носила.
Ты не посмеешь, – выдохнула она.
Посмею, – Андрей смотрел твердо. – Либо так, либо ты берешь себя в руки, и мы проводим вечер нормально, по-человечески.
Лена молчала. Внутри всё кипело, смешиваясь с обидой и усталостью. Она смотрела на мужа и видела чужого человека. Жесткого, расчетливого, который готов шантажировать ее сапогами, лишь бы настоять на своем.
Ты как твой отец! – выкрикнула она. – Тот тоже думал, что жена обязана! Ему лишь бы перед людьми выслужиться, а дома хоть трава не расти! Весь в папашу пошел!
Она сказала и сразу поняла, что перешла черту. Андрей побелел так, что даже губы стали серыми. Отец его был военным, пил горькую, дома устраивал такие разносы, что стены дрожали. Умер молодым, в сорок пять, оставив после себя только тяжелые воспоминания да иконы в красном углу, перед которыми мать Андрея всю жизнь молилась.
Не смей, – прошептал Андрей. Голос его сел, стал чужим, скрипучим. – Не смей его трогать. Ты его не знала.
А ты знал? – не унималась Лена, хотя разум уже кричал ей остановиться. – Ты его боялся, вот что ты знал. И сейчас боишься, что на тебя так же пальцем покажут, если что не так. Только я тебе не мать твоя, я терпеть не буду!
Замолчи! – рявкнул Андрей так, что Лена вздрогнула.
Она осеклась, поняв, что зашла слишком далеко. Но отступать было поздно. Обида, копившаяся годами, выплеснулась наружу, и назад дороги не было.
Лена повернулась к столу, схватила тарелку – старую, глубокую, из сервиза, который достался от свекрови. Тот самый сервиз, который мать Андрея берегла как зеницу ока, который пережил и войну, и переезды, и голодные годы. Лена хотела просто убрать ее со стола, поставить в раковину, чтобы хоть что-то делать руками, чтобы успокоиться.
Но Андрей рванул к ней, перехватил руку.
Не смей трогать эту тарелку! – крикнул он ей прямо в лицо.
Лена рванулась. Она не думала, что делает, просто хотела вырваться из его хватки. Андрей держал крепко, пальцы впились в запястье до боли. Она дернула сильнее, тарелка выскользнула из пальцев, ударилась о край стола и с противным дребезжащим звуком разлетелась на куски об пол.
Осколки разлетелись по всей кухне. Несколько штук ударили Лену по щиколоткам, острые, как бритва. Но она не почувствовала боли.
На кухне повисла тишина. Такая густая, что в ней можно было утонуть.
Андрей стоял, опустив руки, и смотрел на осколки. Смотрел не так, как смотрят на разбитую посуду. Смотрел с таким ужасом, будто на полу лежало не керамическое крошево, а тело мертвого ребенка.
Ты… – выдохнул он, и голос его дрогнул. – Ты даже не представляешь, что ты наделала.
Лена открыла рот, чтобы сказать что-то, извиниться или, наоборот, добить его новой порцией злости, но слов не было. Она смотрела на осколки и вдруг поняла, что руки у нее трясутся.
Андрей резко развернулся и вышел из кухни. Через секунду хлопнула дверь спальни. Звук ударил по ушам, как выстрел.
Лена осталась одна.
Она стояла посреди кухни, окруженная осколками старой тарелки, и смотрела на дверь, за которой скрылся муж. Чайник на плите давно вскипел и уже остывал, сердито пощелкивая выключившейся конфоркой. В форточку задувал ветер, шевелил занавеску.
Лена медленно опустилась на корточки, протянула руку к самому крупному осколку. На белой керамике темнел узор – синие васильки и золотая кайма. Свекровь когда-то говорила, что этот сервиз ее мать из блокадного Ленинграда вывезла, под бомбежками, в чемодане с тряпками.
Лена подняла осколок, повертела в руке и вдруг почувствовала, как по щеке покатилась слеза. Одна, потом другая.
За дверью спальни было тихо.
Она не знала, сколько просидела так, на корточках, с осколком в руке. Ноги затекли, спина ныла. Где-то в соседней квартире заиграла музыка, глухие ритмы доносились сквозь стену.
Лена наконец встала, прошла к венику, который стоял в углу за холодильником. Начала сметать осколки. Они звенели, ударяясь о совок, и каждый звук отдавался в груди тупой болью.
Один осколок, самый мелкий, упал с совка мимо ведра и закатился в щель между рассохшимися досками старого паркета. Лена чертыхнулась, поставила веник и совок, опустилась на колени, чтобы достать его.
Доска под пальцами чуть подалась. Лена надавила сильнее – и край доски приподнялся, открывая темную пустоту под полом.
Лена замерла. Свет из кухни падал на пол, освещая щель. В глубине, под доской, что-то блеснуло. Не стекло, не осколок. Что-то металлическое.
Она сунула руку в щель, нащупала холодный предмет, потянула. Из-под пола показалась старая жестяная коробка, из-под монпансье, с облупившейся краской, на которой еще угадывались рыжие цветы и золотые буквы.
Лена села на пол, поставила коробку перед собой. Руки дрожали уже не от злости – от странного, липкого предчувствия.
Она поддела крышку. Та поддалась не сразу, заскрипела, но открылась.
Внутри, перевязанная бечевкой, лежала стопка писем. Пожелтевших, выцветших, с треугольными штампами полевой почты. А сверху, на письмах, – фотография. Женщина в платье сороковых годов, с высокой прической и печальными глазами, смотрела с карточки прямо на Лену.
Женщина была очень похожа на свекровь. Но это была не она.
Лена подняла фотографию, вгляделась. Другая форма бровей, другой разрез глаз. И подпись на обороте, выцветшими чернилами: «Аннушка. 1944».
В прихожей скрипнула половица.
Лена вздрогнула, подняла голову. В дверях кухни стоял Андрей. Он смотрел на коробку в ее руках, и лицо его было страшным.
Лена открыла рот, чтобы спросить, что это, откуда, чья это фотография. Но Андрей шагнул вперед, вырвал коробку из ее рук так резко, что она ударилась локтем об пол.
Это не твое, – сказал он глухо. – Не смей. Слышишь? Не смей лезть.
Он прижал коробку к груди, развернулся и ушел. Дверь в его старую комнату, ту, что раньше была свекровкиной, захлопнулась. Щелкнул замок.
Лена осталась сидеть на полу, в луже света из кухни, среди остывшего воздуха и недомытой посуды. Под пальцами она все еще сжимала осколок разбитой тарелки с васильками. А в голове стучала только одна мысль: кто такая Аннушка и почему муж так испугался этой старой фотографии?
За стеной продолжала играть музыка. Часы в коридоре пробили десять. А Лена все сидела на полу и смотрела на дверь, за которой скрылся человек, с которым она прожила двадцать лет, и понимала, что не знает о нем ровным счетом ничего.
Лена не сразу поняла, сколько времени просидела на полу. Ноги затекли окончательно, спина ныла так, будто она не на кухне убиралась, а мешки с цементом разгружала. В комнате за стеной было тихо. Андрей не включал свет, не ходил, не гремел вещами. Просто молчал там, за закрытой дверью, и от этого молчания становилось еще страшнее, чем если бы он кричал.
Лена поднялась, опираясь рукой о подоконник. В форточку по-прежнему дуло холодом, и она наконец-то закрыла ее, задвинула щеколду до упора. Пальцы плохо слушались, дрожали. Она посмотрела на свои руки и вдруг заметила, что в правой все еще зажат осколок тарелки. Тот самый, с васильками.
Она разжала пальцы. Осколок упал на пол и звякнул, отскочив от половицы. Лена наклонилась, чтобы поднять его, и тут вспомнила, что один осколок, самый мелкий, закатился под доску. Из-за него все и началось.
Она снова опустилась на колени, нашарила рукой щель между досками. Доска и правда шаталась, край ее был стесан, будто ее много раз приподнимали и ставили на место. Лена запустила пальцы в щель, нащупала осколок, но заодно зацепила что-то еще. Что-то твердое, прямоугольное, обернутое в тряпку.
Сердце забилось быстрее. Лена оглянулась на дверь в комнату Андрея – та была по-прежнему закрыта. Тогда она подцепила доску покрепче, приподняла ее. Доска поддалась не сразу, скрипнула, но отошла, открывая темный провал.
Под полом лежал не просто мусор и не просто та коробка, которую Андрей уже забрал. Там, глубже, виднелся еще один сверток. Пожелтевшая газета, перевязанная бечевкой, и рядом с ней – старый кожаный портсигар, потертый, с выцарапанной надписью, которую в темноте было не разобрать.
Лена сунула руку в провал по локоть, нашарила сначала портсигар, потом сверток. Вытащила, положила на пол рядом с собой. Руки дрожали уже не от холода.
Она развязала бечевку. Газета рассыпалась в труху под пальцами – старая, довоенная еще, судя по пожелтевшим буквам. Внутри оказались письма. Точно такие же треугольники, как и в той коробке, которую унес Андрей. И еще одна фотография.
Лена поднесла ее к свету. На фотографии был мужчина в военной форме, с усами, с орденом на гимнастерке. Лицо его показалось Лене смутно знакомым. Она вгляделась – и поняла. Это был дед Андрея. Тот самый, чей портрет в рамке висел в комнате свекрови, перед которым она лампадку зажигала. Только здесь он был молодым, лет тридцати, и стоял не один, а рядом с женщиной. С той самой женщиной с фотографии из коробки. С Аннушкой.
Они стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели в объектив с той особенной серьезностью, с какой смотрели люди в сороковые, будто знали, что каждый снимок может стать последним. На обороте тем же почерком, что и на первой карточке, было написано: «На память. Лето 1943».
Лена перевела дыхание. В горле пересохло. Она посмотрела на письма – стопка была толстая, писем двадцать, не меньше. Верхний треугольник был надписан тем же аккуратным почерком: «Анне Михайловне Ковалевой, полевой ящик такой-то».
Лена развернула письмо. Руки тряслись так, что бумага ходила ходуном, и строчки прыгали перед глазами.
«Здравствуй, моя родная, – читала она. – Пишу тебе перед самым боем. Сердце чует, что это наше последнее свидание на бумаге. Если не вернусь, знай: ты была единственной. Прости меня за все. Сына береги. Пусть носит мою фамилию и знает, что отец его любил больше жизни. Твой навеки, Михаил».
Лена опустила письмо на колени. Сын? Какой сын? У деда Андрея был один сын – отец Андрея. Но его женой была Мария, свекровь. А эту женщину звали Анна. И если Михаил писал ей о сыне, значит…
Мысли путались. Лена попыталась собраться, прочитать еще одно письмо, но в этот момент в прихожей скрипнула половица.
Она замерла, прислушалась. Шаги. Андрей вышел из своей комнаты.
Лена лихорадочно попыталась запихнуть письма обратно в газету, но пальцы не слушались, бечевка выскользнула, и письма рассыпались по полу. Она нагнулась, чтобы собрать их, и в этот момент свет из коридора упал на нее.
Ты чего там делаешь?
Голос Андрея был хриплым, будто он долго молчал или, наоборот, кричал, но без звука. Лена подняла голову. Он стоял в дверях кухни, бледный, с красными глазами, и смотрел на письма, рассыпанные по полу.
Я… осколок убирала, – сказала Лена первое, что пришло в голову. – Он под доску закатился. А там еще…
Она не договорила. Андрей шагнул к ней, опустился на корточки рядом и стал собирать письма. Собирал быстро, жадно, будто боялся, что она прочитает еще хоть строчку.
Отдай, – сказал он глухо. – Это не твое.
Лена вдруг разозлилась. Злость пришла неожиданно, перекрывая страх и усталость.
Что значит не мое? – спросила она громко. – Я с тобой двадцать лет живу. В этой квартире живу. Твоя мать мне говорила, что это теперь и мой дом тоже. А ты прячешь от меня какие-то письма? Что в них такого? Кто эта Анна?
Андрей замер, не донеся руку с письмами до газетного свертка. Посмотрел на нее. В глазах его было что-то странное. Не злость даже – страх.
Никого, – сказал он тихо. – Никого нет. Умерли все. И не лезь.
Я уже влезла, – Лена выхватила из его руки одно письмо, то самое, которое только что читала. – Тут написано про сына. Какого сына? У твоего деда был только один сын – твой отец. И мать твоего отца – Мария. А эта Анна кто? Любовница?
Андрей дернулся, попытался отобрать письмо, но Лена отшатнулась, прижала треугольник к груди.
Отдай, Лена. По-хорошему прошу, – голос его дрожал.
А по-плохому что? – Лена смотрела ему прямо в глаза. – Ударишь? Как твой отец? Ты же не хочешь быть на него похожим, Андрей. Ты сам говорил.
Он замер. Руки его опустились.
Положи на место, – сказал он уже тише. – И забудь. Ради бога, забудь. Это старая история. Никому не нужная. Просто бумага.
Просто бумага, – повторила Лена. – А почему ты тогда трясешься над ней, как над живой? Что в этих письмах такого страшного, что ты их под полом прячешь? Не в коробке, заметь, а под полом, чтобы никто не нашел?
Андрей молчал. Смотрел куда-то в сторону, на стену, за которой темнело окно.
Это мать спрятала, – сказал он наконец. – Не я. Я только знал, что они тут. С детства знал. Она мне показывала, когда я маленький был. Сказала: никогда не трогай, это грех.
Грех? – Лена непонимающе покачала головой. – Какие письма – грех? С фронта письма – это святое. Их в музеи собирают, а ты – грех.
Андрей поднял на нее глаза. Взгляд его был тяжелым, усталым.
Ты ничего не понимаешь, – сказал он. – Не лезь. Хочешь, чтобы у нас все хорошо было – не лезь.
У нас все хорошо? – Лена горько усмехнулась. – У нас пятнадцать минут назад такая ссора была, что тарелки летят. Какое хорошо? Ты меня шантажировал сапогами, Андрей. Ты меня кухаркой сделать хотел. А теперь выясняется, что у тебя от меня тайны.
Не тайны, – он покачал головой. – Просто… старые вещи. Никому не нужные.
Тогда почему я не могу их прочитать? – Лена повысила голос. – Если они никому не нужны, что тебе стоит? Дай мне посмотреть, я пойму и забуду.
Андрей молчал долго. Так долго, что Лена уже решила, что он встанет и уйдет, как в прошлый раз. Но он не ушел. Он сидел на корточках, обхватив голову руками, и молчал.
Потом поднял глаза.
Там про моего отца, – сказал он тихо. – Про то, что он… не совсем родной.
Лена не сразу поняла, что он сказал. Слова доходили медленно, будто сквозь вату.
Как это – не родной? – переспросила она.
Андрей вздохнул тяжело, будто поднимал груз, который всю жизнь тащил на плечах.
Мой дед, Михаил, – начал он глухо, – он до войны женился на моей бабушке, на Марии. Прожили они вместе недолго, война началась, его на фронт забрали. А там он встретил Анну. Полюбил, видно, по-настоящему. И она от него родила сына. Только Михаил погиб, так и не узнав, мальчик родился или девочка. А Анна… Анна умерла. То ли при родах, то ли после, никто толком не знает. И ребенок остался один.
Лена слушала, не дыша.
И Мария, – продолжал Андрей, – моя бабка, она взяла этого ребенка. Себе взяла. Как родного воспитала. Сказала всем, что это ее сын, что родила его перед самой войной, пока муж на фронте был. И никто не знал правду. Никто.
Отец твой? – прошептала Лена.
Да, – Андрей кивнул. – Мой отец был сыном Анны. А Мария… она просто спасла его. Вырастила как своего. И всю жизнь молчала. Даже мужу не успела сказать – он погиб, не вернулся. Так и жила с этой тайной. И мне наказала: никому не рассказывай. Ни жене своей, ни детям. Это позор, говорила. Грязное белье.
Лена молчала. В голове не укладывалось. Свекровь, тихая, набожная, вечно молящаяся перед иконами, – она вырастила чужого ребенка? И всю жизнь носила эту тайну?
Но зачем? – спросила Лена. – Зачем ей это было нужно? Свой ребенок или чужой – какая разница? Война, сиротство… Она добрая душа, спасла мальчика. Это же подвиг, а не позор!
Андрей горько усмехнулся.
Ты не понимаешь, – сказал он. – Для того времени это был позор. Муж на фронте, а жена без мужа ребенка приносит? Никто бы не поверил, что она сироту взяла. Сказали бы – гулящая, блудня. И на мужа тень бы пала. А он герой, орденоносец. Нельзя было пятно на семью класть. Легче было всем сказать, что сама родила.
Лена смотрела на мужа и видела, как ему тяжело это говорить. Каждое слово давалось с трудом, будто он камни ворочал.
И ты всю жизнь это знал? – спросила она.
Знал, – кивнул Андрей. – Мать мне рассказала, когда мне лет пятнадцать было. Сказала: запомни, ты носишь фамилию героя, но кровь у тебя не его. И никогда никому не говори. Ни жене, ни детям. Это умрет со мной.
Он замолчал. В кухне было тихо, только холодильник гудел ровно и устало, будто тоже устал от этого вечера.
А я? – спросила Лена тихо. – Я тебе кто? Я двадцать лет с тобой живу. Двадцать лет! У нас дочь выросла, замуж вышла, внуков нам подарила. И ты все это время молчал? Считал меня чужой?
Андрей поднял на нее глаза.
Я не считал тебя чужой, – сказал он. – Я боялся. Боялся, что ты посмотришь на меня по-другому. Что я для тебя стану не тот, за кого ты замуж выходила. Я же всю жизнь под этим жил – под чужим именем, под чужой славой. Дед мой – герой, а я? Я никто. Я просто выживший ребенок чужой женщины.
Лена молчала. Внутри всё кипело – обида, жалость, злость, непонимание. Она смотрела на мужа и видела его совсем другим. Не слабым, не трусливым – испуганным. Испуганным мальчиком, который всю жизнь боялся, что его разоблачат.
А письма? – спросила она. – Почему ты их под полом держишь?
Андрей пожал плечами.
Мать спрятала. Когда отец умер, она нашла их в его вещах. Видно, он сам не знал правды, но письма эти сохранил. Может, от своей матери, от Анны, они остались. А Мария, когда увидела, спрятала. Чтобы никто не нашел. И мне велела: если со мной что случится, сожги.
И ты не сжег.
Не сжег, – Андрей покачал головой. – Рука не поднялась. Это же память. Пусть чужая, пусть страшная – а память. Последнее, что от той Анны осталось.
Лена посмотрела на письма, которые все еще держала в руке. Бумага пожелтела, края обтрепались, но чернила держались крепко. Строчки прыгали перед глазами: «Сына береги… Пусть носит мою фамилию…»
Он так и не узнал, – сказала она тихо. – Михаил. Он писал про сына, но не знал, что сын выживет. И что его воспитает другая женщина.
Не узнал, – согласился Андрей. – Он погиб через месяц после этого письма. В разведке, под обстрелом. Похоронка пришла Марии, а она уже с чужим ребенком на руках сидела. И всю жизнь потом этому ребенку говорила: ты сын героя, ты должен быть достоин. И отец мой старался. Верил, что он кровный. И умер, не узнав правды.
Лена представила свекра. Сурового, молчаливого человека, который пил редко, но метко, и никогда не рассказывал о войне. Она всегда думала, что это от горя, от памяти. А он просто не знал, что память эта – не его.
А твоя мать? – спросила Лена. – Она знала?
Андрей кивнул.
Знала. Она отцу моему не сказала, но знала. Свекровь ей открылась перед смертью. И мать моя тоже молчала. Сказала мне: не смей. Это не наше дело. Они там, на небе, сами разберутся. А на земле пусть покойники спят спокойно.
Он замолчал. За окном ветер усиливался, гнал по стеклу капли начинающегося дождя. Лена сидела на холодном полу, прижимая к груди старое письмо, и чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Обида на мужа уходила, уступая место чему-то другому. Чему-то большему.
Андрей, – сказала она тихо. – Ты не чужой. Слышишь? Ты не чужой ни мне, ни своим детям. Какая разница, чья кровь? Ты тот, кем ты стал. И дед твой, Михаил, он все равно тебе дед. Потому что ты его фамилию носишь. И потому что он тебя любил, хоть и не знал.
Андрей поднял на нее глаза. В них блестело что-то, похожее на слезы, но он сдерживался.
Думаешь? – спросил он хрипло.
Знаю, – сказала Лена твердо. – Я этих писем не читала, но одно прочитала. Там любовь. Настоящая. Такая, что через годы бьет. Нельзя такую любовь прятать под полом. Неправильно это.
Андрей молчал долго. Потом протянул руку и взял ее ладонь в свою.
Прости меня, – сказал он. – За все. За сапоги эти дурацкие, за банкет, за то, что кухаркой тебя назвал. Я дурак. Просто обрадовался, думал – вот сейчас все увидят, что я чего-то стою. А оказалось – ничего я не стою. Без тебя не стою.
Лена сжала его пальцы.
Стоишь, – сказала она. – Еще как стоишь. А банкет… давай закажем еду. Правда. Не хочу я на кухне стоять. Хочу с тобой рядом сидеть, с людьми твоими знакомиться, гордиться тобой. А готовить пусть другие готовят. Заплатим – и пусть.
Андрей улыбнулся. Устало, но улыбнулся.
Дорого же, – сказал он.
Ничего, – Лена мотнула головой. – Мои сапоги подождут. А вот чтобы ты с коллегами не краснел за пиццу – это важно. Закажем нормальную еду. Из ресторана.
Андрей притянул ее к себе, обнял. Лена уткнулась лицом ему в плечо и вдруг почувствовала, как по щекам потекли слезы. То ли от усталости, то ли от облегчения, то ли от всего сразу.
Они сидели на полу, посреди кухни, окруженные рассыпанными письмами сороковых годов, и молчали. За окном барабанил дождь. Холодильник гудел. А в комнате за стеной, в той самой, где прятал письма Андрей, на столе осталась лежать фотография Аннушки – женщины, которая любила и умерла, оставив после себя только треугольники писем и сына, которого вырастила другая.
Лена подумала об этом и вдруг поняла, что завтра, когда придут гости, она будет смотреть на них и думать: никто не знает, что у каждого под полом лежит. Никто не знает, какую тайну человек носит в себе.
И, может быть, это и есть главное. Не то, что снаружи, а то, что внутри. То, что мы готовы открыть только самым близким. И то, что прячем даже от них.
Андрей, – сказала она тихо. – А письма… давай их сохраним. Не прятать, а просто хранить. Как память. О той женщине, которая тебя родила. И о той, которая вырастила. Обе они твои бабки. Обе имеют право, чтобы о них помнили.
Андрей помолчал, потом кивнул.
Давай, – сказал он. – Только… не сейчас. Потом. Завтра. Сегодня я уже не могу.
Лена кивнула. Она понимала.
Они поднялись с пола, собрали письма, сложили их в газету, потом в пакет. Андрей унес их в комнату, вернулся пустой.
Ложись, – сказал он. – Я посуду домою. Иди, отдохни.
Лена хотела возразить, но сил не было совсем. Она кивнула, побрела в спальню, упала на кровать не раздеваясь и провалилась в сон, тяжелый, без сновидений.
Ей снились старые фотографии, женщины в платьях сороковых годов и мужчины с орденами на гимнастерках. Они смотрели на нее с бумаги и молчали. А она хотела спросить их о чем-то важном, но не могла вспомнить, о чем.
Утром она проснулась от запаха кофе. Андрей уже ушел на рынок, на столе лежала записка: «Закажи еду, какую хочешь. Я люблю тебя».
Лена улыбнулась, села на кровати и вдруг вспомнила вчерашний разговор. Письма. Фотография. Аннушка. Она встала и пошла в комнату, где Андрей оставил пакет.
Но пакета на месте не было.
Она обшарила полки, заглянула в шкаф, под кровать. Письма исчезли.
Лена замерла посреди комнаты, чувствуя, как внутри закипает холодная, липкая тревога. Андрей сказал, что сохранит их. Но куда же они делись?
Она вышла в коридор и увидела на тумбочке мобильник мужа. Он забыл его. Значит, он не мог забрать письма с собой. Тогда кто?
Лена медленно повернулась и посмотрела на входную дверь. Замок был цел. Никто не входил. Но письма исчезли.
И тут она вспомнила. Вчера, когда они сидели на кухне, Андрей сказал: «Мать мне велела: если со мной что случится, сожги».
Но мать его умерла пять лет назад.
Кому же он мог отдать письма? Или кто мог их забрать, пока они спали?
Лена опустилась на стул в прихожей, глядя на пустую тумбочку, и чувствовала, как вчерашняя уверенность тает, оставляя после себя только вопросы. И самый главный из них: что еще она не знает о человеке, с которым прожила двадцать лет?
Лена сидела на стуле в прихожей и смотрела на пустую тумбочку. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей, которые налетали одна на другую, сталкивались и разбивались, как те осколки тарелки вчера вечером.
Письма не могли исчезнуть сами. Андрей ушел на рынок, телефон забыл, значит, вернуться и забрать их он не мог. Замок цел, никто не входил. Но письма исчезли.
Лена встала, прошла в комнату, где вчера Андрей оставил пакет. Обшарила каждый угол, заглянула под кровать, перетрясла белье в шкафу. Ничего.
Она вернулась в коридор и остановилась перед дверью в комнату свекрови. Ту самую, которую Андрей вчера запер. Сейчас дверь была приоткрыта. Лена толкнула ее – вошла.
Комната пахла пылью и старостью, хотя свекрови не стало пять лет назад. Здесь все оставалось как при ней: тяжелые шторы, кружевные салфетки на тумбочке, иконы в красном углу с потухшей лампадкой. На стене висел портрет деда Андрея – того самого Михаила, с усами, в военной форме, с орденом на гимнастерке. Лена смотрела на него и впервые видела не просто старую фотографию, а лицо человека, который любил и погиб, так и не узнав, что у него вырос сын.
Она подошла к комоду, где свекровь хранила документы. Выдвинула верхний ящик – старые квитанции, письма, фотографии. Во втором – аккуратно сложенное постельное белье, пахнущее нафталином. В третьем – альбомы.
Лена достала самый старый, с выцветшей обложкой. Открыла. Черно-белые снимки, наклеенные на плотные картонные листы. Вот Михаил и Мария в день свадьбы – оба молодые, серьезные, счастливые. Вот военные фотографии, группа бойцов, подпись химическим карандашом: «На память, 1943». Вот снова Мария, одна, с младенцем на руках – и на обороте: «Сыночек, 1944 год».
Лена вгляделась в лицо младенца. Это был отец Андрея. Тот самый ребенок, которого, по словам Андрея, Мария взяла у умершей Анны. Но на обороте четко написано: «Сыночек». Своей рукой. Свекровь называла его своим сыном. И, наверное, для нее он и был своим. Не по крови, а по сердцу.
Лена перевернула страницу. Дальше шли снимки послевоенные – мальчик растет, вот ему лет пять, вот десять, вот уже юноша в военной форме, как отец. И нигде ни одной фотографии Анны. Ни одного упоминания. Будто ее не существовало вовсе.
Лена закрыла альбом и вдруг вспомнила, что искала не это. Она искала письма. Те, что исчезли.
Она выдвинула нижний ящик комода, самый глубокий. Там, под стопкой старых одеял, лежала знакомая жестяная коробка. Та самая, из-под монпансье, которую вчера Андрей унес в эту комнату.
Лена достала ее, открыла. Коробка была пуста.
Она сидела на полу, держа в руках пустую жестянку, и чувствовала, как внутри закипает злость. Андрей сказал, что сохранит письма. Соврал? Или их кто-то забрал? Но кто?
Она поставила коробку на место и уже хотела закрыть ящик, как вдруг пальцы нащупали что-то твердое, засунутое глубоко под одеяла. Она потянула – это была старая школьная тетрадь в коричневой обложке, из тех, что продавались еще в советское время. Тетрадь была исписана мелким, аккуратным почерком свекрови.
Лена открыла первую страницу. «1956 год. Я решила записывать. Может, когда-нибудь это прочтут и поймут».
Дневник.
Лена прижала тетрадь к груди, оглянулась на дверь. В квартире было тихо. Андрей еще не вернулся. Она вышла из комнаты свекрови, притворила дверь, прошла на кухню, села за стол и начала читать.
Почерк свекрови был ровным, учительским – она работала в школе всю жизнь, преподавала русский и литературу. Лена пробегала глазами строчки, и перед ней вставала другая жизнь, другая правда, о которой она не догадывалась.
«Мне сказали, что Анна умерла. Ребенок остался один. Я поехала в тот город сама, через три месяца после похоронки. Михаил погиб, я осталась одна, и у меня никого не было. А у этого мальчика – никого. Я думала, что беру его как память о муже. Как часть его. Но когда я увидела этого ребенка, я поняла: он не часть Михаила. Он часть той, другой. И всю жизнь я буду видеть в нем ее глаза».
Лена перевернула страницу.
«Я назвала его Николаем. Своего сына я хотела назвать Николаем, если бы он родился. Но Бог не дал мне детей. А этому мальчику я дала свое имя, свою фамилию, свое сердце. Но сердце мое разрывалось каждый раз, когда я смотрела на него. Потому что я знала: он не мой. И никогда не будет моим по-настоящему. Я украла его у той женщины, которая его родила. Украла, чтобы не быть одной. Чтобы было ради кого жить».
Лена читала, и холод пробирался под кожу. Свекровь, которую она знала как тихую, набожную старушку, всю жизнь носила в себе эту боль.
«Я спрятала все письма Михаила к Анне. Спрятала их фотографию. Я не могла их уничтожить – рука не поднималась, это было бы убийством памяти. Но я не могла и оставить их на виду. Я зашила их в подол старого пальто, а потом, когда мы переехали в эту квартиру, спрятала под полом на кухне. Там, где никто не найдет. Где они будут лежать, пока я жива. А после меня… после меня пусть лежат вечно. Это мой грех. Мне его и нести».
Лена подняла глаза от тетради. За окном светило солнце, утро было ясным, но на кухне почему-то казалось сумрачно и холодно. Она посмотрела на то место, где вчера приподнимала доску. Подпол. Там, где она нашла письма. Свекровь спрятала их там полвека назад. А вчера она, Лена, случайно наткнулась на тайник.
Она перевернула несколько страниц вперед.
«Николай вырос. Женился. У него родился сын Андрей. Я смотрю на внука и вижу в нем черты Михаила. И черты той, другой. Это смешение крови, которое я создала своими руками. Я молилась каждый день, просила прощения у Бога и у Анны. Я знаю, что она меня простила. Она была доброй, Анна. Михаил мне о ней писал. Я знаю ее по письмам лучше, чем знала бы живую. И я благодарна ей за сына. Но легче не становится».
Лена почувствовала, как по щеке покатилась слеза. Она вытерла ее тыльной стороной ладони и продолжила читать.
«Я старею. Скоро я уйду. Я хочу, чтобы Андрей знал правду. Но я боюсь. Боюсь, что он возненавидит меня. Что скажет: ты украла его корни, его историю, его кровь. Поэтому я напишу все здесь. И спрячу эту тетрадь вместе с письмами. Пусть лежат. Может, через много лет кто-то найдет и поймет. А может, и нет. Пусть Бог решает».
Дальше шли записи о быте, о погоде, о болезнях. Лена листала быстро, искала продолжение той истории. Нашла ближе к концу.
«Сегодня Андрей приходил ко мне. Он какой-то встревоженный, спрашивал про отца, про деда. Я испугалась, что он что-то узнал. Но нет, просто работа, просто жизнь. Я не сказала. Не смогла. Пусть это умрет со мной. Я слишком стара, чтобы начинать новую правду».
Последняя запись была сделана за месяц до смерти свекрови.
«Я знаю, что скоро умру. Мне страшно не смерти – мне страшно встречи с Михаилом. Что я скажу ему? Я вырастила его сына? Или я украла его сына у женщины, которую он любил? Я не знаю ответа. Но я сделала, как считала правильным. И пусть Бог меня судит. А письма и тетрадь пусть останутся здесь. Под полом. Моя тайна. Моя боль. Моя любовь».
Лена закрыла тетрадь. Руки дрожали. Перед глазами стояла свекровь – маленькая, сухонькая, с вечно печальными глазами. Она всю жизнь носила эту ношу. И умерла с ней.
Лена сидела, не в силах пошевелиться. В голове крутилось одно: Андрей знает только часть правды. Ту, что рассказала ему мать. Но он не знает, что его бабка Мария всю жизнь мучилась чувством вины. Не знает, что она считала себя воровкой. Не знает, что письма эти – не просто память, а исповедь длиною в жизнь.
И тут Лена вспомнила про исчезнувшие письма. Если Андрей не брал их, если никто не входил в квартиру… кто же?
Она вскочила, подбежала к входной двери, проверила замок. Цел. Окна? Все закрыты. Балкон? Застеклен, заперт.
Лена вернулась на кухню, села на то самое место, где вчера сидела с письмами. И вдруг увидела на полу, у самого плинтуса, маленький обрывок бумаги. Она подняла – это был уголок конверта, пожелтевший, с обгоревшим краем.
Обгоревшим.
Лена замерла. Вчера, когда они собирали письма, никакого огня не было. Андрей унес их в комнату. А сегодня – обгоревший клочок на полу.
Она вскочила и бросилась в ванную. Заглянула в мусорное ведро – пусто. Метнулась на балкон – там стояло старое ведро для сжигания бумаг, которое свекровь использовала, когда жгла старые письма и газеты. Лена распахнула крышку.
На дне лежала горстка черного пепла. И несколько не до конца сгоревших клочков.
Она вытряхнула содержимое на пол балкона, опустилась на колени, стала разбирать пепел пальцами. Вот кусочек фотографии – женское лицо, тот самый печальный взгляд Анны, наполовину уничтоженный огнем. Вот обрывок письма: «…береги сына…» Вот еще: «…люблю тебя…»
Лена сидела на холодном бетонном полу балкона, перебирала пепел и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Кто-то сжег письма. Сжеч вчера ночью или сегодня утром, пока она спала. Кто?
Входная дверь хлопнула.
Лена вздрогнула, вскочила, выбежала с балкона в коридор. В прихожей стоял Андрей с двумя тяжелыми сумками. Увидел ее, улыбнулся устало.
Проснулась? А я уже все купил. И мясо, и овощи, и зелень. Ты заказала еду?
Лена смотрела на него и не узнавала. Тот же человек, с которым она прожила двадцать лет. Те же глаза, те же руки. Но внутри нее все кричало: он? Он сжег письма? Или не он?
Андрей поставил сумки на пол, снял куртку, повесил на крючок. Подошел к ней, хотел обнять, но она отшатнулась.
Ты чего? – удивился он. – Лен? Что случилось?
Она молчала. Смотрела на него и не знала, что спросить. Обвинить? Уличить во лжи? А если не он?
Андрей нахмурился.
Ты из-за вчерашнего? – спросил он тихо. – Лен, ну прости меня. Я же сказал – дурак. Давай забудем.
Письма, – выдавила Лена. Голос сел, пришлось откашляться. – Где письма?
Андрей моргнул.
Какие письма? А, эти… – он махнул рукой. – Лежат там, в комнате. Я их убрал.
Там их нет, – Лена смотрела ему в глаза, искала хоть тень лжи. – Я проверила. Коробка пустая. А на балконе – пепел.
Андрей побледнел. Медленно, как во сне, прошел мимо нее на балкон, посмотрел на горстку пепла, на обгоревшие клочки. Повернулся к ней.
Ты думаешь, это я? – спросил он тихо.
А кто? – Лена не отводила взгляда. – Кто, кроме нас, мог это сделать? Замок цел, окна закрыты. Ты вчера унес их в свою комнату. А сегодня их нет.
Андрей молчал долго. Потом прошел на кухню, сел на табуретку, обхватил голову руками.
Я не жег, – сказал он глухо. – Клянусь тебе. Не жег.
Лена стояла в дверях и смотрела на него. Верила? Не верила? Она сама не знала.
Тогда кто? – спросила она.
Андрей поднял голову. В глазах его было что-то странное. Не страх даже – недоумение.
Я не знаю, – сказал он. – Но я знаю, кто мог это сделать. Только ты мне не поверишь.
Кто? – повторила Лена.
Отец, – тихо сказал Андрей. – Мой отец.
Лена опешила.
Твой отец умер двадцать лет назад, – сказала она медленно, будто объясняла ребенку.
Я знаю, – Андрей кивнул. – Но я тебе не рассказывал. Он… он приходил. После смерти. Не знаю, как объяснить. Но мать говорила, что видела его. Несколько раз. Он будто приходил за письмами. Она боялась, что он их найдет и узнает правду. Она говорила: он не знает, что он не родной, но душа его знает. И ищет.
Лена смотрела на мужа и чувствовала, как волосы на затылке начинают шевелиться.
Ты веришь в это? – спросила она шепотом.
Андрей пожал плечами.
Я не знаю, во что верить. Но письма сгорели. Сами они сгореть не могли. И никто чужой в дом не входил. Значит, либо я, либо ты, либо… либо кто-то еще.
Лена молчала. В голове крутились строчки из дневника свекрови: «Я боюсь, что он найдет их и узнает правду». Она боялась не живого мужа – она боялась мертвого. Боялась, что душа его не успокоится, пока тайна не будет уничтожена.
Это безумие, – сказала Лена твердо. – Не может быть.
Может, – Андрей покачал головой. – Ты не знаешь нашу семью, Лена. Ты думаешь, что знаешь, но ты не знаешь ничего. Я сам не знаю ничего. Я только сейчас начинаю понимать.
Он встал, подошел к окну, посмотрел на улицу.
Отец был странным. Мать рассказывала, что он иногда просыпался ночью и сидел в темноте, смотрел в одну точку. Она спрашивала, что случилось, а он говорил: «Мне кажется, я не здесь должен быть. Не с вами». Она думала, это война, контузия. А теперь я думаю… может, он чувствовал. Чувствовал, что он чужой. Что кровь не та.
Лена вспомнила свекра. Молчаливого, сурового, никогда не рассказывавшего о себе. Он и правда всегда был каким-то отстраненным, будто жил в другом мире.
Но он умер, – сказала Лена. – Мертвые не жгут письма.
Андрей обернулся к ней.
Откуда мы знаем, что могут мертвые, а что нет? – спросил он тихо. – Мы ничего не знаем. Мы живем, работаем, ссоримся из-за сапог и банкетов, а под нами, под полом, лежат тайны, которые страшнее любой фантазии. И когда эти тайны выползают наружу, они жгут все вокруг. Даже письма.
Лена молчала. Ей было страшно. Не за себя – за него. За Андрея, который смотрел сейчас в окно и видел там что-то, чего она не видела.
Андрей, – сказала она осторожно. – Может, это просто случайность? Может, письма сами загорелись? Там же старое, сухое…
Само? – Андрей покачал головой. – В жестяной коробке? Без огня? Нет, Лена. Тут другое.
Он прошел мимо нее на балкон, снова посмотрел на пепел. Потом нагнулся и поднял один из не до конца сгоревших клочков. Поднес к глазам.
Тут что-то написано, – сказал он. – Не разобрать почти, но видно.
Лена подошла, заглянула через плечо. На обгоревшем клочке действительно проступали буквы: «…прости… не сказал…»
Отец? – спросила Лена шепотом.
Андрей пожал плечами.
Или бабка. Или Анна. Или кто-то еще из них. Мы никогда не узнаем.
Он бросил клочок обратно в пепел, вытер руки о джинсы.
Значит так, – сказал он. – Мы ничего не видели. Никаких писем не было. Поняла?
Лена кивнула.
Зачем? – спросила она.
Затем, – Андрей посмотрел ей в глаза, – что если это правда, если они могут приходить… то пусть думают, что мы не лезем. Что мы не знаем. Иначе они не успокоятся. Никогда.
Лена смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Не того, с которым прожила двадцать лет, а кого-то другого – глубокого, темного, знающего что-то, чего не знает она.
Ты веришь, что они здесь? – спросила она тихо. – Сейчас?
Андрей оглядел кухню, балкон, коридор. Пожал плечами.
Не знаю, – сказал он. – Но я чувствую. С детства чувствовал, что здесь кто-то есть. Мать говорила – домовой. А теперь думаю – не домовой.
Он помолчал, потом добавил:
Пойдем. Надо готовиться к вечеру. Люди придут. Жизнь продолжается.
Он вышел с балкона, прошел в прихожую, поднял сумки с продуктами и понес на кухню. Лена осталась одна на балконе, среди пепла и обгоревших клочков.
Она смотрела на серую горстку, в которой еще угадывались остатки писем, написанных больше семидесяти лет назад. Писем, в которых было столько любви и боли, что они пережили войну, смерть, ложь и полвека забвения. И сгорели в одно утро, в старом ведре на балконе, от руки того, кто не захотел, чтобы тайна вышла наружу.
Кто это был? Живой или мертвый? Лена не знала. И, наверное, никогда не узнает.
Она вернулась в комнату, закрыла за собой балконную дверь. Подошла к раковине, вымыла руки, черные от пепла. Посмотрела в зеркало. Из зеркала на нее смотрела усталая женщина с красными глазами и печатью страха на лице.
За спиной, в кухне, гремел посудой Андрей. Обычный муж, обычное утро. Только между ними теперь лежала пропасть, полная пепла и теней.
Лена вытерла руки, поправила волосы и пошла на кухню. Надо было жить дальше. Готовиться к банкету. Улыбаться гостям.
Но она знала, что никогда больше не будет прежней. Потому что теперь она знала: под полом, под паркетом, под слоями краски и времени, лежит не просто тайна. Лежит целая жизнь, которая не отпускает живых.
И кто знает, чья очередь следующая.
День пролетел как в тумане. Лена двигалась по квартире, делала что-то руками, отвечала на вопросы Андрея, но мысли ее были далеко. Пепел на балконе, обгоревшие клочки писем, дневник свекрови, спрятанный под одеялами в комоде, – все это жило своей жизнью, пульсировало где-то на грани сознания, не отпуская.
Андрей, кажется, тоже пришел в себя быстрее, чем она ожидала. Он чистил картошку, резал мясо для шашлыка, который решил жарить на балконе, и даже напевал что-то под нос. Будто не было ни вчерашней ссоры, ни сегодняшней находки, ни этого странного разговора о мертвых, приходящих за письмами.
Лена смотрела на него и думала: он справился. Он принял это. Или просто загнал глубоко внутрь, как умел делать всегда. Как делал всю жизнь со своей тайной.
К пяти часам квартира преобразилась. Андрей накрыл стол в большой комнате, достал праздничную посуду, которую не доставали с Нового года. Лена расставила салаты, заказанные из ресторана, – красивые, в пластиковых контейнерах, но на тарелках они смотрелись почти как домашние. Шашлык уже жарился на балконе, запах дыма тянулся в комнату, смешиваясь с ароматом зелени и свежего хлеба.
Лена достала из шкафа чистое платье, переоделась, подкрасила губы. В зеркале на нее смотрела женщина, которая умеет держать удар. Никто бы не догадался, что творится у нее внутри.
Андрей вошел в комнату, посмотрел на нее, улыбнулся.
Красивая, – сказал он просто. – Спасибо тебе.
За что? – спросила Лена.
За то, что ты есть. За то, что не ушла. За то, что помогаешь.
Лена подошла к нему, положила голову на плечо.
Мы же семья, – сказала она тихо. – А семья – это когда вместе, даже если страшно.
Андрей обнял ее, и они постояли так минуту, слушая, как за окном шумят машины, а на балконе потрескивают угли.
Ровно в семь начали собираться гости.
Первым пришел Игорь, коллега Андрея, с которым они вместе работали еще с прошлого места. За ним – Светлана из бухгалтерии, с мужем и тортом. Потом еще люди, имена которых Лена запоминала с трудом, но старалась улыбаться каждому.
К восьми стол ломился от еды, шашлык дымился на большом блюде, вино разлито по бокалам, и кто-то уже произносил первый тост.
За Андрея! – сказал Игорь, поднимая бокал. – За нового ведущего специалиста! Наконец-то оценили по достоинству!
Все зашумели, зазвенели бокалами. Андрей краснел, улыбался, благодарил. Лена сидела рядом, смотрела на него и видела, как он светится. Не от вина – от счастья. Настоящего, простого, человеческого счастья, когда тебя ценят, когда ты нужен, когда ты свой среди своих.
Она поймала себя на этом слове и вздрогнула. Свой. Андрей всю жизнь боялся, что он чужой. А сейчас, глядя на этих людей, которые пили за его здоровье, хлопали его по плечу, смеялись его шуткам, она поняла: он свой. Здесь и сейчас. И не важно, чья кровь течет в его жилах.
К десяти вечера гости разошлись. Кто-то уехал на такси, кто-то пошел пешком – здесь недалеко. В квартире остались запахи еды, дыма, духов и пустые бутылки на столе.
Андрей сидел в кресле, расслабленный, счастливый, чуть пьяный. Лена собирала тарелки, ставила их в раковину.
Оставь, – сказал Андрей. – Завтра уберем. Иди сюда.
Она подошла, села на подлокотник кресла. Он обнял ее за талию, прижался щекой к боку.
Спасибо, Лен. Правда. Ты чудо. Я без тебя никто.
Лена погладила его по голове, чувствуя, как отходит напряжение последних двух дней. Может, все наладится? Может, это просто был кризис, который они пережили и теперь станут только ближе?
На журнальном столике, среди пустых бокалов и тарелок с недоеденным тортом, лежала книга. Лена заметила ее краем глаза и сначала не придала значения. Потом присмотрелась – книга была старая, в твердом переплете, с выцветшими буквами на корешке.
Это что? – спросила она, кивая на книгу.
А, – Андрей махнул рукой. – Игорь принес. Он же у нас историк по образованию, увлекается генеалогией. Сказал, что может помочь с историей семьи. Хочет мою родословную составить, до восемнадцатого века докопаться. Книгу эту принес, показать, как работать с архивами.
Лена замерла. Генеалогия. Родословная. История семьи.
Она осторожно высвободилась из объятий мужа, взяла книгу в руки. Перелистнула несколько страниц. Там были схемы, даты, имена, названия губерний. Игорь оставил записку-закладку: «Андрюх, посмотри, если интересно, могу помочь. Тут методика. Звони».
Андрей тем временем уже клевал носом. День выдался тяжелым, вино сделало свое дело.
Пойду прилягу, – сказал он, вставая. – Ты скоро?
Иди, – Лена кивнула. – Я еще немного приберусь.
Он ушел в спальню, и через пять минут оттуда донеслось ровное дыхание спящего человека.
Лена осталась одна в большой комнате, среди остатков праздника, с книгой по генеалогии в руках.
Она села на диван и стала смотреть на закладку. Мысли в голове заметались, как птицы в клетке. Генеалогия. История семьи. Если Игорь начнет копать, он найдет. Он обязательно найдет, что отец Андрея родился не в то время, не от той матери. Что в документах нестыковки.
Но потом она вспомнила: письма сожжены. Дневник свекрови у нее. Никто ничего не найдет. Можно просто сказать Игорю спасибо и забыть.
И тут ее словно током ударило.
Письма сожжены. Но в них были даты. Даты, которые она видела своими глазами. В том письме, которое она прочитала вчера, Михаил писал: «Сына береги». И дата – лето 1944 года. А Михаил погиб, как сказал Андрей, через месяц после этого письма. Значит, в августе или сентябре 1944-го.
Лена встала, подошла к комоду в комнате свекрови. Она уже знала, где искать. Во втором ящике, под бельем, лежали старые документы. Свидетельство о рождении отца Андрея. Свидетельство о смерти Михаила. Свидетельство о браке.
Она достала все, разложила на столе.
Свидетельство о смерти Михаила: дата гибели – 15 сентября 1944 года.
Свидетельство о рождении Николая Михайловича, отца Андрея: дата рождения – 10 марта 1945 года.
Лена перечитала еще раз. 1945 год. Март.
Через полгода после гибели Михаила.
Этого не может быть.
Она схватила дневник свекрови, нашла запись о том, как Мария взяла ребенка. Там не было даты, только год – 1944. «Я поехала в тот город через три месяца после похоронки». Похоронка пришла осенью 1944-го. Через три месяца – зима 1944-го или начало 1945-го. Но ребенок, которого взяла Мария, родился в марте 1945-го?
Лена перечитывала снова и снова, пытаясь найти ошибку. Может, она неправильно поняла? Может, Михаил писал о другом сыне? Но нет, в письме ясно: «Сына береги». И Анна, судя по дневнику, умерла при родах или после.
Она зажмурилась, заставила себя думать медленно, спокойно.
Допустим, Анна родила сына летом 1944-го. Михаил об этом узнал из письма (или не узнал, если письмо не дошло) и написал ответное, которое Лена читала. В том письме он просил беречь сына. Значит, сын уже был. Лето 1944-го.
Но в свидетельстве о рождении отца Андрея стоит март 1945-го.
Не сходится.
Лена открыла дневник свекрови на той странице, где Мария писала о том, как взяла ребенка. «Мне сказали, что Анна умерла. Ребенок остался один. Я поехала в тот город сама». Если Анна умерла вскоре после родов, то ребенок должен был родиться примерно тогда же, когда Мария поехала за ним. Зимой 1944-1945. Но в свидетельстве – март 1945-го. Это возможно: если Мария взяла новорожденного, то дата рождения могла совпадать с мартом.
Но тогда где сын Анны, родившийся летом 1944-го? Если он родился летом, к зиме 1944-го ему было бы полгода. А в свидетельстве – март 1945-го, то есть младенец, которому несколько дней.
Лена почувствовала, как холод ползет по спине.
Она полезла в интернет через телефон, нашла информацию о восстановлении свидетельств о рождении в военное время. Тогда часто меняли даты, если документы терялись. Но зачем менять дату на полгода? Это слишком большая разница.
Она вернулась к письмам, точнее к тому, что от них осталось. У нее был обрывок, который она подобрала на балконе. Тот самый, с обгоревшим краем, где читалось: «…прости… не сказал…»
И вдруг ее осенило.
Она бросилась к шкафу, где Андрей хранил старые фотографии. Достала альбом, нашла снимок деда Михаила. Вгляделась в лицо. Потом достала фотографию отца Андрея, Николая, в молодости. Сравнила.
Они были похожи. Очень похожи. Но на деда. А на Анну? Лена нашла ту самую фотографию Анны, которую спасла из пепла (она сохранила ее, припрятала в карман, когда собирала обгоревшие клочки). Анна была светленькой, с тонкими чертами лица. Николай – темноволосый, с тяжелой челюстью, похожий на Михаила.
Если Николай – сын Анны и Михаила, он должен был быть похож на обоих. Но в нем не было ничего от Анны. Совсем.
Лена села на пол, прижимая к груди фотографии. Мысли неслись вскачь, обгоняя друг друга.
Мария взяла ребенка. Но не того. Не сына Анны. Потому что сын Анны, возможно, умер. Или его не было вовсе. А Мария, чтобы сохранить семью, чтобы дать мужу наследника, взяла чужого ребенка. Из детского дома. От дальней родственницы. От кого угодно. И выдала его за сына Михаила и Анны.
Но зачем ей это? Чтобы муж, если вернется, думал, что у него есть сын? Но муж не вернулся. Он погиб до того, как Мария взяла ребенка.
Значит, она взяла его для себя. Чтобы не быть одной. Чтобы было ради кого жить. А историю с Анной придумала? Или Анна действительно была, но ее ребенок не выжил? Или Анна вообще не рожала?
Лена лихорадочно перебирала варианты. Дневник свекрови, письма, свидетельства – все сплеталось в клубок, который невозможно было распутать.
Она полезла в комод снова, нашла старую метрическую книгу, которую свекровь хранила как зеницу ока. Там были записи о рождении, браках, смертях за много лет. Лена нашла страницу за 1944 год. Анна Ковалева – смертей не было. Рождений – тоже. За 1945 год – тоже ничего.
Она закрыла книгу. Руки дрожали так, что страницы ходили ходуном.
И тут она вспомнила слова Андрея: «Мать мне велела: если со мной что случится, сожги».
Мать знала. Свекровь знала всю правду. И унесла ее с собой. А письма… письма сгорели. Кто их сжег? Может, действительно та, другая? Может, Анна, или Михаил, или сама Мария пришли, чтобы замести следы, чтобы правда никогда не вышла наружу?
Лена поднялась с пола, подошла к окну. За стеклом была ночь, черная, беззвездная. В соседних домах горели окна – чужие жизни, чужие тайны.
Она повернулась и посмотрела на дверь спальни, где спал Андрей. Ее муж. Человек, с которым она прожила двадцать лет. Отец ее дочери. Дедушка ее внуков.
Кто он?
Сын Анны и Михаила? Или сын неизвестной женщины, которую Мария нашла где-то в военном лихолетье? Или вообще ничей, просто сирота, которого взяли из детдома, чтобы заткнуть дыру в сердце одинокой женщины?
Лена подошла к спальне, приоткрыла дверь. Андрей спал на спине, раскинув руки, тихо посапывая. Лицо у него было спокойное, беззащитное, как у ребенка.
Она смотрела на него и думала: если я расскажу ему, что я нашла, что я поняла, – это убьет его. Он всю жизнь боялся быть чужим, а теперь окажется, что он вообще никто. Что у него нет корней. Нет прошлого. Только настоящее, которое они строили вместе.
А нужно ли ему это знать?
Лена тихо притворила дверь, вернулась в комнату, села на диван. Перед ней на столе лежали документы, фотографии, дневник свекрови. Доказательства правды, которая страшнее любой лжи.
Она взяла дневник, открыла на последней странице. Там было написано слабым, старческим почерком:
«Я ухожу. Забираю свою тайну с собой. Пусть Бог меня судит. А ты, если найдешь это, – прости. И не ищи больше. Иногда правда убивает. А любовь – это единственное, что остается. Люби своего мужа. Люби детей. И не копайся в прошлом. Там только пепел».
Лена закрыла дневник. Посидела минуту, собираясь с мыслями. Потом встала, собрала все документы, фотографии, дневник, обгоревшие клочки писем – и отнесла на балкон.
Там, в том самом ведре, где сегодня утром был пепел, она сложила все это. Поколебалась секунду, глядя на дневник свекрови – последнюю ниточку к прошлому. Потом чиркнула зажигалкой.
Бумага занялась быстро, с веселым треском. Пламя побежало по страницам, пожирая даты, имена, признания, боли. Лена смотрела, как корчится в огне фотография Анны – той женщины, которая любила и умерла, оставив после себя только загадку. Как чернеют края дневника, в котором свекровь исповедовалась сорок лет.
Через несколько минут все кончилось. Остался только серый пепел, такой же, как утром. Только теперь – окончательный.
Лена постояла еще немного, глядя на ночной город. Потом вернулась в комнату, открыла балконную дверь, чтобы вытянуло запах гари. Прошла в спальню, разделась и легла рядом с Андреем.
Он во сне почувствовал ее, повернулся, обнял, притянул к себе.
Ты где была? – пробормотал сквозь сон.
Тут, – сказала Лена тихо. – Я тут. Спи.
Он задышал ровнее, проваливаясь обратно в сон. А Лена лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
Она никогда не узнает правду. Никто не узнает. Кем был отец Андрея на самом деле? Чей он сын? Была ли Анна? Был ли у нее ребенок? Или все это – выдумка, миф, который Мария создала, чтобы оправдать свое решение взять чужого ребенка?
Лена закрыла глаза. Перед внутренним взором стояли строчки из письма Михаила: «Сына береги». Кого он просил беречь? Сына от Анны? Или сына от Марии? Или вообще другого сына, о котором никто не знал?
Мысли путались, усталость брала свое. Лена проваливалась в сон, и последнее, что она услышала перед тем, как заснуть, был тихий голос Андрея:
Я люблю тебя.
А утром она проснулась от запаха кофе. Андрей уже встал, на кухне звенела посуда – он мыл вчерашнюю гору тарелок. Лена полежала минуту, глядя в потолок, потом встала, накинула халат и пошла на кухню.
Андрей стоял у раковины, в резиновых перчатках, и улыбался ей.
Проснулась? Кофе будешь?
Буду, – сказала Лена.
Она села за стол, глядя, как он наливает ей кофе в любимую кружку. За окном светило солнце, день обещал быть теплым.
А знаешь, – сказал Андрей, ставя перед ней чашку. – Я тут подумал. Насчет генеалогии. Игорь предлагал помочь.
Лена замерла, поднося кружку к губам.
И что? – спросила она осторожно.
Да ну ее, – Андрей махнул рукой. – Кому это нужно? Прошлое – оно прошлое. У нас есть настоящее. И будущее. Давай просто жить.
Лена посмотрела на него. В глаза. Он смотрел открыто, ясно, без тени той темноты, что была вчера.
Давай, – сказала она. – Просто жить.
Она отпила кофе. Он был горячий, крепкий, чуть горьковатый – такой, как она любила.
Андрей сел напротив, взял ее руку в свою.
Лен, я вчера наговорил всякого. Прости. И про отца, и про все. Ты же знаешь, я не такой. Просто накипело.
Знаю, – Лена кивнула. – Все хорошо.
Они сидели молча, держась за руки, и слушали, как за окном щебечут воробьи. Обычное утро обычной семьи. Никто бы не догадался, что этой ночью сгорела последняя тайна, связывающая их с прошлым.
Телефон Лены пиликнул – пришло сообщение от дочери: «Мам, как вы там? Мы с внуками в выходные приедем, соскучились».
Лена улыбнулась, показала экран Андрею.
Внуки приедут, – сказала она. – Хорошо-то как.
Андрей кивнул, улыбнулся в ответ.
Надо пирог испечь, – сказал он. – Твой фирменный, с яблоками.
Испечем, – согласилась Лена.
Она допила кофе, встала, подошла к окну. Во дворе дети играли в песочнице, бабушки сидели на лавочках, молодые мамы катили коляски. Обычная жизнь. Обычный день.
Лена перевела взгляд на балкон. Дверь была приоткрыта, ветер колыхал занавеску. На полу балкона, в углу, темнело пятно – там, где стояло ведро с пеплом. Ведра уже не было – Андрей, видно, вынес утром, вытряхнул в мусоропровод.
Все кончилось.
Или только начиналось? Лена не знала. Но одно она знала точно: она сделала правильный выбор. Правда иногда убивает. А любовь – это единственное, что остается.
Она повернулась к мужу.
Андрей, – сказала она. – Я тоже тебя люблю.
Он поднял на нее глаза, удивленный и счастливый одновременно.
За что? – спросил он.Просто так, – Лена улыбнулась. – За то, что ты есть.
За окном светило солнце. Начинался новый день.