За окном выл ветер так, словно сам бес собрался на шабаш и никак не мог найти дорогу.
Вторые сутки мело. Дарья сидела у печки, подложив под бок рыжего кота, и слушала, как зима пытается высадить стекла в её маленькой избе. Кот жмурился, делал вид, что дремлет, но уши то и дело вздрагивали от особенно сильных порывов.
— Ишь, разбушевалась, — прошептала Дарья, поправляя фитиль в керосиновой лампе. Электричество отключили ещё утром.
Кот лениво открыл один глаз, хотел что-то ответить, но тут они оба вздрогнули.
Стук.
Сначала тихий, робкий. Дарья замерла, прислушиваясь. Кот сел и навострил уши.
Снова стук. Теперь громче, настойчивее.
— Кого там несёт в такую погоду? — прошептала она, но ноги уже сами несли её в сени.
Ветер рванул дверь так, что Дарья едва устояла на ногах. В проёме стоял мужчина. Весь белый от снега, ресницы слиплись, брови обмёрзли. За спиной у него выла белая мгла.
— Христа ради, пустите! — голос простуженный, хриплый. — Машина в кювете, в двух километрах отсюда. Не дойду обратно.
Дарья посторонилась, впуская в дом лютый холод и этого незнакомца.
— Заходи быстрее, чего на пороге стоять.
Мужик переступил порог, затоптал валенками у двери, сбивая снежные комья. Снял тулуп, повесил на гвоздь. Из-под шапки выбились русые волосы, мокрые от пота и снега.
— Александр, — представился он, протягивая озябшую руку к печке.
— Третий час плутаю. Думал, всё — конец.
— Чай будешь? — коротко спросила Дарья, пододвигая табуретку к печи.
— Если можно... Я заплачу.
— Кто ж в метель за постой берёт? — усмехнулась она, но как-то грустно. — Живи пока. Утром видно будет.
Ночь тянулась долго. За окнами выла вьюга, а в доме было тепло и тихо. Сначала сидели молча. Александр грел руки о кружку, Дарья смотрела на огонь в печи.
— Одна живёшь? — спросил он, чтобы не молчать.
— Одна.
— А мужик где?
— На заработки уехал десять лет назад. В город. Да так и не вернулся. Поначалу письма писал, а потом... — она махнула рукой.
— А ты чего в такую даль поехал? Не местный ведь.
— Не местный. Из области. Дочку хотел проведать, в соседнем селе живёт. Не видел пять лет. Жена умерла, она с бабкой осталась, потом бабка померла, она замуж вышла. А я всё ехать не решался. Думал — не простит, что бросил.
— Простила?
Александр вздохнул, поставил кружку на стол.
— Не знаю. Не доехал. На трассе заметает всё, свернул, думал, просёлок проскочу. А там... — он развёл руками.
— Видать, не судьба.
— Судьба, она, может, и не в этом, — тихо сказала Дарья.
— Может, ты для того и застрял, чтобы живым остаться.
Он поднял на неё глаза. В тусклом свете лампы её лицо казалось молодым, хотя морщинки уже тронули виски.
— А ты всегда здесь одна зимой? Не страшно?
— Привыкла. Кот вон есть. Да и соседка забегает, баба Нюра. А так... чего бояться? Хуже, чем было, уже не будет.
Утро не наступило. За окнами по-прежнему кружила белая муть. Метель и не думала стихать.
— Значит, ещё ночевать, — сказала Дарья, выглянув в окно.
— Ни зги не видно.
Они пили чай, потом ели картошку, которую она достала из погреба. Говорили обо всём и ни о чём.
О том, как пахнет сено, о том, какие яблоки растут в её саду летом, о том, как он любил в детстве ловить пескарей в речке.
— А ты красивая, — вдруг сказал Александр, когда она убирала посуду.
Дарья замерла, потом медленно повернулась.
— Старая уже для таких слов.
— Не старая. Самое то.
Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Столько лет одна. Столько лет никому не нужная, запертая в этой глуши, как в клетке. А тут — чужой мужик, случайный, заброшенный метелью, и говорит ей такие слова.
— Глупости, — буркнула она, пряча глаза.
Но он подошёл. Мягко, осторожно, словно боясь спугнуть дикую птицу.
— Не глупости. Я ведь тоже один. Пять лет один. Поговорить не с кем. Дочка — и та чужая стала.
Она стояла, чувствуя его дыхание на своей щеке. Кот спрыгнул с лавки и ушёл в другую комнату, словно понимал — людям надо побыть вдвоём.
— Не надо, — прошептала она, но руки уже сами тянулись к нему.
— Надо, — ответил он.
— Нам обоим надо.
Метель стихла только на третьи сутки. Утром выглянуло солнце, слепящее, холодное, красивое. Дарья вышла на крыльцо, щурясь от белизны.
Александр стоял рядом, курил, хотя раньше говорил, что бросил пять лет назад.
— Пойду машину откапывать, — сказал он, не глядя на неё.
— Иди.
Он отбросил папиросу в сугроб, обнял её, прижал к себе.
— Я вернусь, — сказал он в её макушку.
— Ага.
— Ты не веришь?
— Верю. Ты иди, а то замерзнешь.
Он ушёл. Долго возился у машины, потом завёл, выехал на тракт. Проезжая мимо её дома, посигналил.
Дарья стояла у окна, смотрела вслед уходящему дыму из выхлопной трубы. Кот тёрся о ноги.
— Ну что, Васька, опять вдвоём?
Через месяц она поняла, что больше не одна.
Прошло три года.
На крыльце деревенского дома сидела женщина. Рядом, на заснеженной лавочке, возился карапуз в огромных валенках, пытаясь запихнуть в один из них рыжего кота.
— Папка идёт! — закричал вдруг мальчуган и, бросив кота, побежал к калитке, увязая в сугробах по колено.
Дарья улыбнулась, поправила платок. К калитке подходил мужчина, в руках — большой пакет с гостинцами.
— Ну что, мужики, — крикнул он издалека.
— Принимайте хозяина!
Мальчишка повис на отце, кот благоразумно остался на лавке, а Дарья смотрела на них и думала: спасибо тебе, метель.
Спасибо за тот стук в окно.