Лейтенант Артур Каннингем получал 165 долларов в месяц. Неплохие деньги дома, в Штатах, а на авиабазе в Миргороде ему выдавали ровно 18 долларов из этой суммы.
При советском обменном курсе выходило 312 рублей. Бутылка водки в ресторане Военторга стоила 150. То есть на зарплату американского офицера можно было купить две бутылки водки и сдачу пиво.
Советские коллеги получали в разы больше, и вот тут началось самое интересное.
Весной 1944 года на трёх аэродромах Полтавщины, в Полтаве, Миргороде и Пирятине, разместились около тысячи американских военнослужащих. Операция «Фрэнтик», челночные бомбардировки Германии.
омбардировщики В-17 взлетали с баз в Англии или Италии, бомбили цели в Восточной Европе, садились на Полтавщине, а потом летели обратно.
Для обслуживания «летающих крепостей» понадобился наземный персонал, механики, радарщики, медсёстры, а к ним приставили советскую охрану, обслугу, переводчиков и, конечно, офицеров Смерша.
Получился небывалый эксперимент, когда две разных армии оказались на одном пятачке.
Читатель, представьте себе первые впечатления фермерского парня из Висконсина, который привык к тракторам и кукурузным полям, а тут разрушенная немцами Полтава, домики в две комнаты, стены с иконами и портретами Сталина, и женщины, которые каждое утро выходят с мотыгами вместо тракторов.
Рядовой Палмер Мира потом напишет в мемуарах, что его отец «на своём маленьком тракторе "Форд" смог бы сделать больше, чем все, кто мотыжил землю вручную».
А однажды Мира увидел, как колхозники пашут на отремонтированном немецком танке. Его друг Дональд Барбер, выросший в Южной Дакоте, был поражён чернозёмом:
«Рыли яму в полтора метра, и там был только грунт».
Теперь Барбер понял, почему Украину называли житницей Европы. Впрочем, не всё сводилось к удивлению.
Между американцами и советскими военными быстро завязалась торговля сувенирами.
Красноармейцы меняли звёздочки с пилоток, металлические пуговицы с советской символикой, самодельные мундштуки, ножи с наборными ручками и портсигары.
Американцы с удовольствием платили за это мелочью или сигаретами. Гольцман, оператор радара, работал бок о бок с советским лейтенантом, которого называл «блестящим».
Они разговорились о музыке, и оказалось, что обоим нравилась камерная музыка Бетховена и Шуберта. Война странным образом сводила людей, которые в мирное время никогда бы не встретились.
Я нашёл у историка 15-й воздушной армии майора Джеймса Партона точную зарисовку.
По его словам, экипажи «лениво грелись на солнышке, играли в софтбол, бродили по городским развалинам, нерешительно посматривали в сторону полноватых русских девушек, ворчали на простую еду и рано ложились спать».
Скука и безделье, как водится, располагают к коммерции, а тут ещё и обменный курс, словно нарочно придуманный, чтобы свести людей с ума.
Советская сторона сначала установила 17 рублей 35 копеек за доллар, при котором жалование американцев и так выглядело жалко, а потом, когда открылись рестораны Военторга, снизила курс до 5 рублей 30 копеек.
Теперь у лейтенанта в кармане оставалось меньше 100 рублей в месяц.
За бутылку пива просили 15 рублей. Генерал Уолш выразил недовольство генералу Перминову, тот отписал в Москву, но ответа так и не дождался. Рестораны Военторга, распахнувшие двери в конце июня в Полтаве и чуть позже на других аэродромах, имели стратегическую задачу удержать союзников в периметре базы, чтобы те не бродили по округе в поисках горячительного.
Кормили вкусно, а официантки, по воспоминаниям, были «миловидны и притягательны». Проблема крылась в культуре пития:
требовалось пить «до дна», по-русски, и горе тому, кто пытался схитрить.
Когда один офицер попытался незаметно выплеснуть водку под стол, Перминов тут же заставил его опрокинуть штрафную. Опытные американцы быстро освоили тактику закуски черным хлебом с луком и жирной пищей, а вот новички попадали в переплет.
Именно это случилось с первым лейтенантом Филиппом Шериданом. В ночь на 17 августа пилот, чей бомбардировщик чинился в Миргороде, перебрал лишнего и выбросил две бутылки в окно.
Началась перепалка с советскими офицерами. Двое американских сержантов, услышав лязг затвора, бросились отнимать оружие у красноармейца. Стрельбы удалось избежать, но дежурный, разнимая потасовку, ударил своего же фонариком по голове так, что того пришлось госпитализировать.
Разъяренный Перминов отправил Шеридана прямиком под трибунал в Англию.
Поначалу американцы дарили вещи просто так. Сержант Франклин Гольцман, 23-летний парень из Бруклина вспоминал, что их потрясла разруха и бедность, но уже через месяц жалость сменилась деловой хваткой.
За океанские товары, которых в СССР не видели годами, стали просить солидные суммы. Два бруска ароматного мыла уходили за 120 рублей. Американские туфли оценивались в 6 тысяч, одеяло в 2 тысячи, а часы и вовсе в 5.
Местные рынки быстро наполнились заокеанскими сигаретами и жвачкой.
Торговали все, некоторые офицеры, у которых имелся доступ к автомобилям, превратились в настоящих коммивояжёров и разъезжали по окрестным сёлам, продавая товары по прейскурантам, которые распространялись среди населения.
Восьмого июля в Миргороде заработал собственный магазин для американцев, где пачку сигарет отпускали всего за рубль.
Лейтенант Элиас Баха возмущался открыто:
«Коли у вас дефицит товаров, к чему вообще затевать торговлю?» - негодовал он, и Смерш все фиксировал.
А что покупали сами американцы?
Прежде всего фотоаппараты, советские копии немецких Leica, в некоторых из которых стояла настоящая немецкая оптика. Расходились они по цене от двух с половиной до пяти тысяч рублей.
Гольцман, помимо камер, скупал вышиванки и отсылал домой. Пользовались спросом иконы, предметы декоративного искусства. В обратную сторону шли кожаные лётные куртки, которые ценились обеими сторонами.
А теперь, немного о воровстве, ибо без него картина была бы неполной.
Красноармейцы тащили у союзников всё, что могли унести. В июне миргородские разведчики не досчитались двух бумажников, пропавших прямо из сейфа.
Шоферы, доставлявшие грузы союзников, умудрились «списать» со склада 39 банок консервов, 4 парашюта, 125 коробок конфет и 40 пачек курева.
На аэродроме с американского авто сняли систему зажигания, фары, запаску и прихватили инструменты.
Даже в лазарете не побрезговали личными вещами медсестры, прихватив будильник, фонарик и золотые булавки.
Полтавский гараж прославился, как писал историк Плохий, «центром беззастенчивого воровства».
Двадцать четвёртого октября один советский военнослужащий попытался угнать с базы целый американский автомобиль.
Четвёртого ноября другой пытался стащить канистру антифриза, и вовсе не для машины (что при цене водки в 150 рублей бутылка объяснялось дефицитом).
Четырнадцатого ноября похитили покрышки, часть которых потом обнаружилась в советском гараже. Советские часовые, приставленные охранять американское имущество, были либо сами замешаны в хищениях, либо попросту предпочитали ничего не замечать.
Генерал Перминов 26 июля приказал и своим подчинённым, и офицерам Смерша расследовать кражи.
Командование ВВС приказ выполнило, а вот Смерш заявил протест и доложил в Москву. Позиция контрразведки была проста, мол, мы ловим шпионов и дезертиров, а не разбираемся с ворованными бумажниками.
Москва согласилась со Смершем, и Перминову пришлось разбираться с правонарушениями в одиночку.
Правда, в одном случае Смерш всё-таки вмешался. В сентябре 1944-го в автомастерской вскрыли тайник и украли три ящика с заграничным добром.
Внутри лежала фотобумага, кожаная куртка, одежда, тушенка, колбаса, сахар и жвачка. Владельцем схрона оказался лейтенант Иван Кучинский.
Он оправдывался тем, что вещи ему передал знакомый техник из фотолаборатории, который уезжал домой и просил помочь с реализацией.
На допросе Кучинский признался, что и раньше приторговывал американскими вещами во время поездок в Харьков. Однажды наварил больше 2 тысяч рублей - сумму, в десять раз превышающую месячное жалованье американского рядового.
Лейтенант умолял о снисхождении, твердил, что семье нечего есть, а сам он «не потерян для общества».
— Не потерян для общества, — повторял он следователям.
Однако эти мольбы не спасли. Схрон нашли 12 сентября, а уже на следующий день Кучинский положил партбилет на стол. В 1944 году исключение из партии было прямой дорогой под трибунал.
Смершу требовался показательный процесс по борьбе со спекуляцией, и Кучинский подвернулся кстати.
Апогеем всех конфликтов стал случай с уоррент-офицером Роем Кэнноном. Ближе к полуночи 20 ноября американский сержант, дежуривший в злополучном полтавском гараже, обнаружил, что двое советских часовых бросили пост и спят в соседней палатке.
Сержант с двумя офицерами ворвались внутрь и принялись будить красноармейцев. Один часовой дал дёру, а второй кинулся в драку.
Тут подоспел Кэннон, который провёл вечер в ресторане (читатель догадывается, в каком состоянии), и несколько раз выстрелил из пистолета в землю. Часовой в конце концов сдался, но упорно молчал. Ни имени не назвал, ни звания.
Весть дошла до генерала Дина, главы американской военной миссии в Москве. Тот заверил советское командование, что виновного будут судить. Двадцать третьего ноября Кэннона выслали из Полтавы.
Когда американцы окончательно покинули базы, на полтавском рынке тут же появились жвачка, шоколадные батончики и сигареты.
Жвачку, как вспоминали местные, полюбили и взрослые, и дети. Среди советских офицеров и солдат распределили 2 тонны пшеничной муки, тонну джема и около 200 килограммов сахара.
Оборудование и технику, которые было дорого вывозить, Советский Союз принял в рамках ленд-лиза, а личный состав Красной армии, как деликатно замечает историк Плохий, «не стеснялся выгодно сбывать излишки американских товаров».