Если вы думаете, что ваши домашние цветы просто стоят на подоконнике и молча фотосинтезируют, то у Нины Васильевны для вас плохие новости. Очень плохие.
Чай с последствиями
Нина Васильевна Крапивина преподавала литературу тридцать два года, и за это время научилась слышать всё. Шёпот на последней парте. Шуршание шпаргалки под партой. Тихое «блин» после объявления темы сочинения. Но то, что она услышала в тот вторник, не вписывалось ни в одну школьную программу.
А началось всё с чая.
Подруга Люся, помешанная на народной медицине, притащила ей пакетик сушёных трав. «Горный сбор», было написано на этикетке корявым почерком, будто писал человек, у которого одновременно тряслись обе руки и совесть.
– Лю-юсь, а что там внутри? – Нина Васильевна повертела пакетик в руках.
– Травы. Горные. Мне одна женщина на рынке дала. Сказала, от всех болезней.
– А от здравого смысла случайно не помогает?
Люся обиделась и ушла. Нина Васильевна поставила пакетик на полку между солонкой и банкой с гречкой. Там он и простоял два месяца, пока однажды вечером, после родительского собрания (мама Сидорова опять кричала, что её сын гений, просто не раскрытый), Нина Васильевна не пришла домой в состоянии «всё, увольняюсь, уеду в деревню, буду разводить коз». В таком состоянии человек способен на многое. Например, заварить неопознанные травы.
Чай оказался бурого цвета и пах так, будто кто-то прокипятил старый веник в одеколоне «Шипр». Нина Васильевна сделала глоток, поморщилась, сделала второй. На третьем глотке из угла комнаты раздалось:
– Наконец-то.
Нина Васильевна медленно повернула голову. В углу стоял фикус. Тот самый фикус, которому в марте исполнилось пятнадцать лет. Подарок бывшего мужа Толика, единственное, что от Толика осталось в квартире (не считая царапины на паркете от его гантели).
Фикус молчал. Листья не шевелились. Но Нина Васильевна совершенно отчётливо слышала голос, низкий, ворчливый, похожий на голос завуча Бориса Михайловича.
– Пятнадцать лет. Пятнадцать лет я смотрю, как ты льёшь в меня заварку вместо воды. Ты хоть представляешь, каково это, когда тебе в корни попадает «Эрл Грей» с бергамотом?
Нина Васильевна поставила чашку на стол. Рука не дрожала. За тридцать два года в школе она разучилась пугаться.
– Я что, схожу с ума? – спросила она вслух, обращаясь не столько к фикусу, сколько ко Вселенной.
– Ты с ума сошла, когда в двухтысячном году вышла за Толика, – ответил фикус. – Мы тебе тогда все кричали, но ты, конечно, не слышала.
– Мы?
С подоконника раздалось сухое покашливание. Кактус (подарок учеников на день учителя, без горшка, просто в пластиковом стаканчике из-под сметаны, так и живёт восьмой год) произнёс скрипучим голосом:
– Я Толика сразу раскусил. У него аура была цвета прокисшего борща.
Нина Васильевна села на табуретку. Табуретка скрипнула, но ничего не сказала. И Нина Васильевна была ей за это искренне благодарна.
Папоротник с верхней полки шкафа заговорил последним. У него оказался тонкий, немного извиняющийся голос.
– Нина Васильевна, вы не подумайте ничего плохого. Мы вообще-то не жалуемся. Просто... накопилось.
– Накопилось?! – взревел фикус. – У меня три корня отсохли от её слёз после развода! Она два месяца рыдала прямо на меня! Я чуть не утонул!
Нина Васильевна хотела возразить, но вспомнила. Действительно, после ухода Толика она каждый вечер садилась в угол с фикусом и плакала. Ей казалось, что рядом с живым растением не так одиноко.
– Ну... извини, – сказала она фикусу. Впервые в жизни она извинялась перед растением, и, что удивительно, чувствовала, что должна была сделать это давно.
Протокол собрания жильцов
Следующие три дня Нина Васильевна провела в непрерывных переговорах.
Выяснилось, что у каждого растения в квартире был свой список претензий, накопленный за годы безмолвного сосуществования. Фикус вёл что-то вроде дневника и помнил всё, включая тот случай в две тысячи двенадцатом, когда Нина Васильевна пела караоке после Нового года.
– Четыре часа. «Миллион алых роз». На повторе. Я думал, я сброшу листья и умру.
Кактус оказался философом и циником. Он комментировал каждое событие в квартире сухими, колючими замечаниями (Нина Васильевна подумала, что характер у него вполне соответствует внешности).
– Вот ты, Нина, говоришь ученикам, что Толстой великий писатель. А сама по вечерам читаешь детективы Донцовой. Это, знаешь, как если бы я заявил, что питаюсь росой, а сам тайком сосал воду из блюдца.
Папоротник был дипломатом. Он постоянно сглаживал конфликты между фикусом и кактусом, которые, как оказалось, не разговаривали друг с другом три года из-за спора о том, кого Нина Васильевна любит больше.
– Меня, очевидно, – говорил фикус. – Я подарок от мужа. Символ любви.
– Бывшего мужа, – уточнял кактус. – Символ провалившейся любви. А меня подарили дети. Я символ надежды и будущего.
– Ты символ того, что учителям дарят что попало, – парировал фикус.
Нина Васильевна слушала это всё и постепенно начинала понимать, что за пятнадцать лет её растения узнали о ней больше, чем любой живой человек. Фикус знал, что она по ночам разговаривает сама с собой и репетирует ответы для завуча. Кактус подсчитал, что за восемь лет она сорок три раза говорила по телефону маме «да, у меня всё хорошо» голосом, от которого вяли его колючки. Папоротник запомнил каждую книгу, над которой она плакала (лидировал Ремарк, на втором месте квитанции за ЖКХ).
В четверг растения устроили общее собрание. Фикус зачитал повестку дня.
– Первый пункт. Полив. Нина Васильевна, мы ценим вашу заботу, но поливать надо водой, а не тем, что осталось в чашке. В прошлом месяце мне досталось полчашки какао. Я неделю чувствовал себя как шоколадный фонтан в торговом центре.
– Второй пункт, – вступил кактус. – Перестановка. Я восьмой год живу в стаканчике из-под сметаны. Восьмой. Сметану, к слову, ты купила по акции.
Папоротник кашлянул.
– Третий пункт. Личная жизнь хозяйки. Мы тут посовещались и считаем, что тебе пора снова начать с кем-нибудь встречаться. А то ты опять начала по вечерам зачитывать нам вслух сочинения девятиклассников. Мы, конечно, ценим творчество юных, но...
– Но у меня от Сидорова-младшего начинается хлороз! – не выдержал фикус.
Нина Васильевна рассмеялась. По-настоящему, до слёз, так, как не смеялась давно. Растения замолчали и, кажется, чуть расправили листья (кактус расправил колючки, что, видимо, означало то же самое).
В субботу действие чая закончилось. Растения снова замолчали. Нина Васильевна попыталась заварить остатки «горного сбора», но пакетик был пуст.
Она позвонила Люсе.
– Лю-юсь, а та женщина с рынка...
– Какая женщина?
– Которая травы дала. Горный сбор.
– А, эта. Не знаю, я её больше не видела. А что, помогло?
Нина Васильевна посмотрела на фикус. Фикус стоял в углу, зелёный, спокойный, совершенно обычный. Но ей показалось, что один лист чуть качнулся. Будто кивнул.
– Помогло, Люсь. Ещё как помогло.
В понедельник она купила кактусу нормальный горшок. Керамический, с узором. Пересадила аккуратно, полила чистой водой. Потом достала из шкафа Ремарка и села читать вслух.
Растения молчали. Но Нина Васильевна точно знала, что они слушают.
Иногда, чтобы услышать правду о себе, не нужен ни психолог, ни подруга, ни бокал вина. Достаточно одного фикуса, немного странного чая и готовности слушать тех, кто всегда был рядом.
📱 В Telegram у меня отдельная коллекция коротких историй - те самые байки, которые читают перед сном или в обеденный перерыв. А так же есть подарок для новых подписчиков. Перейти в Telegram.