Я смотрю на нее через стол, заставленный хрусталем и недоеденными десертами. Свет софитов в ресторане мягко падает на ее русые волосы, выбивающиеся из идеальной укладки. Алина поправляет салфетку и улыбается мне той улыбкой, которая, кажется, стоила ее родителям десятков тысяч долларов, вложенных в стоматологию и курсы этикета.
— Карим, милый, ты сегодня какой-то задумчивый. Тебе не нравится еда? — ее голос звенит колокольчиком.
— Что ты, любовь моя, — я накрываю ее ладонь своей. Кожа у нее мягкая, холеная. Никогда не знала ни ветра, ни холода, ни мыльной воды, от которой слезают руки. — Просто не могу налюбоваться тобой.
Любовь моя.
Врет мой рот. Врут мои губы, которые касаются сейчас ее пальцев. Меня воротит от этого жеста. Меня воротит от того, как она морщит нос, когда недовольна супом, и от того, как она говорит "милый" на публике, словно репетирует сцену для театральной постановки.
Она смеется, довольно щуря глаза. В этот момент в зал входит ОН. Валерий Петрович. Папа. Хозяин нескольких фирм. Хозяин моей жизни на ближайшие годы.
— А вот и молодежь! — гремит его бас. Он подходит, хлопает меня по плечу. Сильно, по-свойски. Проверяет, стерплю ли.
— Добрый вечер, Валерий Петрович, — я вскакиваю, изображая почтительную радость. Вскакиваю так, как в детстве вскакивал перед учителями, боясь, что они вызовут к доске и все засмеют над моими штопаными штанами.
— Сиди, сиди, жених. — Он садится рядом. От него пахнет дорогим виски и сигарой, хотя в ресторане курить нельзя. Ему — можно. — Ну что, Карим, готовишься к свадьбе? Все оформили?
— Да, с документами почти закончили, Валерий Петрович. Спасибо вам большое за помощь с квартирой. Мы с Алиной так рады.
"Спасибо вам большое". Я говорю это и чувствую, как во рту появляется привкус ржавчины. Это не благодарность. Это цена унижения. Я вспоминаю, как его секретарша смотрела на мою справку о доходах, как поджала губы, словно увидела дохлую крысу. А я стоял и улыбался.
— Рады они, — усмехается Валерий Петрович. Он смотрит на меня испытующе. Пронизывает взглядом, будто хочет спросить: "Ну что, нищеброд, допрыгнул?". Вслух он говорит другое: — Ты парень с хваткой, Карим. Я сразу понял. Не чета тем мажорам, что вокруг Алины вьются. Те, кто дно видел, цену деньгам знают.
Он думает, что это комплимент. Он не знает, насколько он прав. Я цену знаю. И цену себе тоже знаю. Сейчас я стою ровно столько, сколько стоят его "фирмы", которые он мне обещал в управление после свадьбы.
— Я Вас не подведу, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. Врут мои глаза. Врут, глядя на него. Я не переношу его на дух. Этого самодовольного хряка, который купил мне костюм на помолвку, потому что у меня "был непрезентабельный вид". Я копил на этот костюм полгода, питаясь дошираком, но ему было плевать.
— Ну, будем считать, что вопрос решен, — кивает он. — А вы тут сидите, романтику разводите. — Он подмигивает Алине, целует ее в макушку и уходит, оставляя после себя шлейф самодовольства и виски.
Алина снова тянется ко мне. Я смотрю на ее лицо и вижу не ее, а холодный расчет. Я вижу тех пацанов во дворе, которые кидали мою дешевую обувь в лужу и смеялись: "Че ты тут забыл, голытьба?". Я вижу глаза одноклассницы Лены, которая не пригласила меня на день рождения, потому что "у нас будут богатые дети, а ты не впишешься".
Я дал себе слово тогда, в детстве, мокрый и злой, стоя посреди лужи. Я поклялся, что пойду по головам. По их головам. И я иду. Голова Алины — просто очередная ступенька.
— Карим, — щебечет она. — А мы полетим в свадебное путешествие на Мальдивы? Папа сказал, что оплатит виллу на воде, представляешь?
— Конечно, милая, — я беру бокал. — Ты же знаешь, я сделаю для тебя всё.
Всё, что угодно, лишь бы не возвращаться в ту вонючую общагу, где мать пила валерьянку, потому что не знала, чем кормить нас завтра.
Мы выходим из ресторана. Ночной город шумит, переливается огнями. Алина берет меня под руку. Я чувствую тепло ее тела, и по моей спине пробегает холодок отвращения.
— Ты мой хороший, — мурлычет она. — Я так счастлива, что ты у меня есть. Ты такой... настоящий. Не то что эти пижоны.
Настоящий. Она называет меня настоящим.
Я смотрю на свое отражение в темном стекле припаркованного "Мерседеса". В дорогом пиджаке, с ухоженным лицом. Отражение улыбается мне фальшивой, пластмассовой улыбкой. Я не узнаю себя.
В голове пульсирует мысль: "Терпи, Карим. Ты шел к этому. Еще немного, и ты станешь неуязвим. Тогда ты никому ничего не должен будешь доказывать".
— Алин, — мой голос срывается. На секунду я хочу бросить всё. Сказать ей прямо сейчас, что между нами пропасть, что я не люблю её, что использую.
— Да, любимый? — она поднимает на меня свои наивные глаза.
Я смотрю в них и вижу только деньги. Всё, что я вижу — это деньги, власть, месть. Но стоит мне закрыть глаза, как я вижу мать, которая отдает мне последний кусок хлеба. Я не могу. Я не могу вернуться.
— Ничего, — говорю я, улыбаясь самой нежной улыбкой, на которую способен. — Просто скажи, что ты меня любишь.
— Глупенький, — она прижимается ко мне. — Конечно, люблю.
А я стою в центре города, под фонарем, обнимаю чужую женщину, и мне кажется, что я падаю в ту самую детскую лужу, только теперь она глубже. Намного глубже. И выберусь ли я из нее — я уже не знаю.
— Терпеть или уйти? — спрашиваю я себя.
— Терпи, — шепчет голодное прошлое.
— Уйди, — шепчет разбитое настоящее.
Я выбираю терпеть. Ведь именно этому меня научила нищета. Терпеть.