Я вернулась домой на пятый день.
Врачи говорили лежать минимум две недели. Сохранение, капельницы, полный покой. Но я так соскучилась по Диме, по нашей постели, по тишине, что сбежала. Сказала медсестре, что выйду в магазин, поймала такси и поехала. По дороге купила пирожные, его любимые, корзиночки с белковым кремом.
Ключ повернулся в замке легко, дверь открылась без звука. Я уже представила, как Дима удивится, как бросится меня обнимать.
В прихожей пахло чужими духами. Дешевыми, приторными, с нотками сигарет. Я не курю, Дима бросил год назад. Еще я увидела обувь. Рядом с нашими тапками стояли мужские ботинки, которые я не узнавала, и женские туфли на высоком каблуке. Эти туфли я точно видела раньше. Соседка из сорок третьей квартиры, Алинка, носила такие. Молоденькая, разведенная, вечно красит губы ярко и ходит по подъезду в халате нараспашку.
Я замерла. Из спальни доносились голоса. Я тихо поставила пакет с пирожными на тумбу и сделала несколько шагов по коридору. Голос свекрови, Тамары, я узнала сразу. Она говорила громко, уверенно, как у себя дома.
— Не дрейфь, Алинка, все под контролем. Катька в больнице, этот овощ теперь долго валяться будет. Врачиха моя знакомая сказала, у нее там проблемы серьезные. Так что гуляй смело.
Потом голос Инги, сестры Димы. Инга всегда казалась мне тихой, забитой, вечно под каблуком у матери.
— Мам, может, хватит? Ну нехорошо же. Катя в больнице, а мы тут... Дима, скажи хоть ты.
— А чего я скажу? — голос мужа. Моего мужа. Димы. — Мама лучше знает. Катька сама виновата, что с ребенком легла. Нервная она слишком. А Алина нормальная девка, поживет пока.
Я прислонилась к стене. Ноги стали ватными. Ребенок. Я лежала на сохранении из-за того, что его мать устроила скандал на кухне, орала, что я плохо готовлю, что Дима достоин лучшей женщины. У меня начались схватки, скорая увезла прямо из-за стола. А теперь она здесь, в моей спальне, с какой-то соседкой.
Алина засмеялась. Смех тонкий, противный.
— Тамара Ивановна, а если она вернется? Вдруг выпишут раньше?
— Куда она денется, — отрезала свекровь. — Я с заведующей договорилась. Скажут, что угроза выкидыша, продержат минимум две недели. А там видно будет. Дима, ты чего встал? Садись ближе к Алине, чего как чужой?
Я не выдержала. Толкнула дверь спальни.
Картина, которую я увидела, врезалась в память намертво.
На моей кровати, на моем любимом покрывале, которое мне мама из командировки привезла, сидела Алинка. В коротком халате, ноги поджала под себя. Рядом с ней на краешке постели пристроился Дима. Он смотрел на нее, как пес на кость. Свекровь восседала в моем кресле, пила чай из моей любимой кружки. Инга стояла у окна, курила в форточку, хотя я сто раз просила так не делать.
Увидели меня не сразу. Первой отмерла Инга.
— Катя, — выдохнула она и затушила сигарету прямо о подоконник.
Дима дернулся, попытался встать, но Алинка положила руку ему на колено.
— Сиди, Дим, чего ты испугался? — она посмотрела на меня с вызовом. — О, Катерина, а тебя раньше выписали? А мы тут чай пьем.
Я смотрела на ее руку. На руку моей соседки, которая трогает моего мужа. В моей спальне.
— Убери руку, — сказала я тихо. Голос не слушался, сорвался на шепот.
— Чего? — Алина изогнула бровь.
— Руку, говорю, убери от моего мужа. И выметайтесь все отсюда.
Тут в разговор вступила свекровь. Она поставила кружку на мой прикроватный столик, даже блюдце не подложила, и сложила руки на груди.
— Ты поосторожнее, Катерина. Ты в гостях тут. Квартира вообще-то моего сына.
Я чуть не рассмеялась. Квартира была моя. Досталась от бабушки, приватизирована на меня за два года до свадьбы. Дима въехал сюда с одним чемоданом. И его мать прекрасно это знала.
— Квартира моя, Тамара Ивановна. И я хочу, чтобы все посторонние покинули мою спальню. Немедленно.
Инга направилась к выходу, опустив глаза. Алинка не спешила. Она медленно поднялась, потянулась, специально медленно, чтобы халатик распахнулся.
— Ладно, пойду я. А ты, Кать, зря так нервничаешь. Тебе в твоем положении волнения вредны. Ребеночка можешь потерять.
У меня потемнело в глазах. Она знала про беременность. И говорила об этом таким тоном, будто желала мне выкидыша.
— А ну пошла вон! — заорала я уже не своим голосом.
Алина прошла мимо, задела плечом, хмыкнула. Дима стоял как истукан.
— Дим, — сказала я, когда дверь за ней закрылась. — Ты можешь объяснить, что здесь происходит?
Он открыл рот, но свекровь его опередила.
— Не смей на него орать! Он мужик, он сам решает, кто в его доме будет жить! Алинка хорошая девка, не то что некоторые. И вообще, она поживет пока у нас. У нее там трубы прорвало, ремонт. Дима, скажи ей!
Дима переминался с ноги на ногу.
— Кать, ну правда, у Алины трубы лопнули. В ЖЭКе сказали, неделю ремонт. Куда ей идти? Пусть поживет пару дней на кухне.
— На кухне? — я не верила своим ушам. — Ты хочешь, чтобы твоя любовница жила с нами на кухне? Пока я беременна?
— Да какая любовница? — всплеснул руками Дима. — Ты вечно все придумаешь! Мама, ну скажи ей!
Свекровь встала, подошла ко мне. Близко, так что я почувствовала запах ее дешевых духов, смешанный с табаком.
— Слушай сюда, Катя. Ты тут не хозяйка. Ты вообще неизвестно кто. Ребенка выносить не можешь, чуть что в больницу. Диме молодая жена нужна, здоровая. А ты сиди и не рыпайся. Алинка останется. Я так решила.
Я смотрела на нее. Потом на Диму. Он отводил глаза. Инга уже ушла, хлопнув дверью.
Я развернулась и вышла из спальни. Прошла на кухню, взяла со стола связку своих ключей. Вернулась в коридор, открыла дверь квартиры. На пороге стояли ее старые тапки, которые она носила, когда приезжала "в гости" на полгода.
— Тамара Ивановна, выметайтесь. Прямо сейчас.
— Ты что, совсем охренела? — она вытаращила глаза.
Я молча взяла ее сумку, которая валялась в прихожей, покидала туда ее тапки, косметичку, какую-то кофту. Открыла дверь шире.
— Вон.
— Дима! — заорала свекровь. — Ты видишь, что твоя дура делает?
Дима вышел в коридор. Посмотрел на меня, на мать. Я ждала. Сейчас он скажет: мама, уходи. Или: Катя, успокойся. Или вообще хоть что-то.
— Кать, ну правда, прекрати, — сказал он. — Мама никуда не пойдет. А Алина останется.
Я кивнула. Медленно. Сама не знаю, откуда взялось это спокойствие.
— Хорошо, Дима. Тогда слушай меня внимательно. Если через пять минут эта квартира не будет пуста от твоей матери, твоей любовницы и их вещей, я звоню в полицию. Статья сто тридцать девятая УК РФ. Нарушение неприкосновенности жилища. Квартира моя, документы у меня. Имею право. А заодно вызову участкового, пусть зафиксирует попытку подмены имущества и незаконное проникновение. Твоя Алина пусть объясняет, почему она не у себя дома ночует, а у чужих людей. И заодно спросим соседей, не пропадало ли у них чего.
У Димы отвисла челюсть. Свекровь побледнела.
— Ты не посмеешь, — прошептала она.
Я достала телефон, включила камеру и навела на них.
— Пять минут пошли.
Я никогда не видела, чтобы пожилая женщина так быстро собирала вещи. Через три минуты в прихожей остались только мы с Димой. И его мать, которая уже на лестничной клетке орала, что я проклята, что ребенка не доношу, что Дима еще пожалеет.
Я закрыла дверь и повернулась к мужу.
— А теперь ты. Говори. Только быстро и честно. Ты с ней спал?
Дима молчал. Долго. Потом опустил голову.
— Кать, я не хотел. Мама заставила. Сказала, что ты плохая жена, что Алинка лучше. Я не спал с ней, честно. Просто сидели, чай пили.
Я смотрела на него. На этого человека, за которого вышла замуж два года назад. Которого любила. Который клялся, что будет защищать.
— Иди спать на кухню, — сказала я устало. — Завтра решим.
Он поплелся. Я зашла в спальню, закрыла дверь и села на пол, прямо у кровати. Руки тряслись. Я думала о том, что сказала Алинка. Про ребенка. Про то, что могу потерять.
Я легла и уставилась в потолок. Где-то за стеной заиграла музыка. У Алинки. Она включила погромче, будто специально, чтобы я слышала. Чтобы знала, что она рядом. Никуда не делась.
Я не спала всю ночь. А утром, когда Дима еще храпел на кухне, я оделась, взяла документы и поехала к нотариусу. Надо было думать, как жить дальше. Одной. Или уже с кем-то другим. Потому что с такими родственниками и таким мужем у меня будущего не было.
Днем, за два дня до того, как я сбежала из больницы, в моей квартире было шумно.
Свекровь приехала с самого утра. Сказала Диме, что прибраться надо, что мужик один дома не справится, что борща ему наварить. Дима обрадовался. Он вообще радовался, когда мать приезжала, потому что можно было ничего не делать, сесть на диван и смотреть телевизор, пока она гремит кастрюлями.
В тот день она приехала не одна. Притащила с собой Ингу, чтобы та помогала таскать сумки. Инга вошла, разулась, прошла на кухню и молча села в углу. Она всегда садилась в угол, когда мать была рядом. Старалась быть незаметной.
Свекровь открыла холодильник, заглянула в кастрюли и сразу завелась.
— Господи, что за жизнь у тебя, Дима? Там же есть нечего! Катька твоя совсем не готовит, что ли? Холодильник пустой, супа нет, котлет нет. На одних пельменях сидите?
Дима заглянул с порога кухни, почесал живот.
— Ну, Катя в больнице, мам. Раньше она готовила. А я не умею.
— Не умеешь, — передразнила свекровь. — А жениться умеешь. На ком попало умеешь. Я же тебе говорила, не бери эту Катьку, она же рохля, ни готовить, ни стирать. Смотреть не на что.
Инга подняла голову.
— Мам, ну зачем ты так? Катя хорошая. И готовит нормально.
— Молчи, старая дева! — рявкнула свекровь так, что Инга снова вжалась в стул. — Тебя не спрашивают. Ты вообще замуж не вышла, так что про семью мне тут не рассказывай.
Она захлопнула холодильник и посмотрела на сына.
— Ладно. Я тут приберусь, борщ сварю. А ты сходи к соседке.
Дима удивился.
— К какой соседке?
— К Алинке из сорок третьей. Она молодая, симпатичная, одна живет. Позови ее в гости. Скажи, что я приехала, пирогов напекла. Пусть приходит.
Дима замялся.
— Мам, зачем? Катя вернется, узнает...
— А что узнает? — свекровь уперла руки в бока. — Соседку в гости позвал? Преступление? Ты мужик или тряпка? Катя твоя лежит там, неизвестно когда выйдет. А тебе одному скучно. Иди зови, я сказала.
Дима постоял, почесал затылок и поплелся к двери.
Через десять минут он вернулся. За ним, цокая каблуками по плитке в прихожей, шла Алина. На ней был короткий халатик, шелковый, с разводами, похожий на пижаму. Волосы мокрые после душа, пахло дешевым шампунем.
— Здрасте, Тамара Ивановна, — пропела она, заглядывая на кухню. — А я услышала, что вы зовете, думаю, дай зайду. А то дома скучно одной.
Свекровь расцвела улыбкой.
— Проходи, Алиночка, проходи! Садись вот тут, ближе к столу. Сейчас борщом кормить буду, ты как раз худенькая, кушай, кушай.
Алина прошла, села на то место, где обычно сидела я. Закинула ногу на ногу, халатик распахнулся, показал голое колено. Инга отвернулась к окну. Дима сел напротив и уставился на Алину, как завороженный.
— А вы тут без жены скучаете? — Алина стрельнула глазами на Диму. — Тяжело, наверное, одному?
— Да ничего, — промямлил Дима. — Мама вот приехала, помогает.
— Мама — это хорошо, — Алина взяла со стола яблоко, надкусила, громко захрустела. — А я вот одна совсем. Трубы у меня лопнули, представляете? Вода холодная, горячая, все течет. В ЖЭКе сказали, ремонт неделю делать будут. А мне где жить?
Свекровь прямо подскочила.
— Как где? У нас! Дима, ты чего молчишь? У нас же место есть. На кухне раскладушку поставим, Алиночка поживет. А что? Свои люди, соседи.
Дима открыл рот, закрыл.
— Мам, а Катя? Вернется...
— Вернется не вернется, — отмахнулась свекровь. — Ты что, не можешь за старой матерью решение закрепить? Скажешь Катьке, что так надо. Что мы люди, не звери, помогли соседке. Она поймет.
Алина отложила яблоко, посмотрела на Диму долгим взглядом.
— Дим, а ты сам-то хочешь, чтобы я пожила? Или мне стеснять вас неудобно?
Дима покраснел, заерзал на стуле.
— Да я не против. Если мама говорит, значит, надо.
— Ну вот и славненько, — Алина улыбнулась, облизнула губы. — Тогда я сейчас вещички свои принесу. Там немного, косметичка, пара платьев. Вы пока не скучайте.
Она встала, прошла мимо Димы, провела рукой по его плечу, будто случайно, и выплыла из кухни.
Инга дождалась, пока за ней закроется дверь, и повернулась к матери.
— Мам, ты с ума сошла? Ты зачем эту вертихвостку сюда тащишь? Катя узнает — скандал будет. Она в больнице, между прочим, ребенка твоего внука спасает!
Свекровь зло посмотрела на дочь.
— А ты заткнись, а? Катя, Катя... Что Катя? Родит еще неизвестно кого. Может, вообще девку. А Диме наследник нужен. Да и квартира эта, между прочим, чья? Моего сына. А Катька тут временно.
— Квартира Катина, мам. Она до свадьбы ее получила.
— Получила, получила... — передразнила свекровь. — А живет кто? Дима. И я буду решать, кто здесь будет жить. Алинка девка видная, хозяйственная. Пусть пока притрется. А там видно будет.
Дима молчал. Смотрел в тарелку, крутил ложку. Инга встала, подошла к нему, тронула за плечо.
— Дима, одумайся. Катя же тебя любит. Ты что делаешь?
Он дернул плечом, сбрасывая ее руку.
— Ничего я не делаю. Мама сказала, соседке помочь надо. Вот поможем. И ничего такого.
— Ничего такого? — Инга повысила голос. — Ты видел, как она на тебя смотрит? Как кошка на сметану. А ты слюни распустил.
— Цыц! — рявкнула свекровь. — Инга, иди на балкон, покури, если хочешь, и не лезь не в свое дело. Дима взрослый мальчик, сам разберется.
Инга сжала губы, вышла на балкон и хлопнула дверью так, что стекла задрожали.
Через полчаса вернулась Алина. Притащила небольшую сумку, косметичку и пакет с какими-то тряпками. Свекровь заметалась, начала показывать, где что лежит, где постельное белье, где полотенца. Алина ходила по квартире, заглядывала во все углы.
— А это что за комната? — спросила она, остановившись у двери в спальню.
— Спальня, — ответил Дима. — Наша с Катей.
— Ой, можно посмотреть? Я люблю смотреть, как люди обустраивают жилье. Может, себе потом так сделаю.
Не дожидаясь разрешения, она толкнула дверь и вошла.
Я бы этого не вынесла. Чужая баба в моей спальне, разглядывает мою кровать, мои подушки, мою косметику на тумбочке. Но Дима молчал. Он стоял в коридоре и мялся.
— Уютненько, — сказала Алина, проводя рукой по покрывалу. — Хорошее белье, мягкое. На таком спать приятно. Вы с Катей, наверное, любите понежиться?
— Да нормально, — буркнул Дима.
Алина подошла к шкафу, дернула дверцу. Заглянула внутрь.
— А у Кати много вещей. Прямо полки забиты. И мои бы поместились, но, наверное, тесно будет. Ничего, я на кухне поживу, мне не привыкать.
Свекровь заглянула в спальню, довольно улыбнулась.
— Алин, ты располагайся. Вещи можешь пока в коридоре оставить. А на ночь мы тебе раскладушку на кухне поставим. Или, может, здесь? — она покосилась на сына. — Дима, а пусть Алина в спальне ночует? А вы с Катей пока на кухне. Все равно ее нет.
Дима замялся.
— Мам, ну неудобно как-то.
— Что неудобного? Подумаешь. Алинка гость, ей удобно должно быть. Ладно, решим позже.
Они вышли из спальни, оставив дверь открытой. Алина в коридоре разулась, прошла на кухню в одних чулках, села за стол и потребовала чай.
Вечером Инга уехала. Сказала, что завтра на работу, и ей не нравится все это. Перед уходом задержалась в дверях, посмотрела на брата.
— Дима, ты хоть подумай. Катя узнает — не простит. Я ее знаю. Она тихая, но если предательство — все, не подойдет больше никогда.
— Иди ты, — отмахнулся Дима. — Ничего не будет.
Алина вышла из кухни, встала рядом с Димой, почти вплотную.
— А что, Дима, боишься жену? Она тебя под каблук зажала? Бедненький.
Он сглотнул.
— Никого я не боюсь.
— Ну и правильно, — Алина положила руку ему на грудь, чуть нажала. — Мужик ты или где?
Дима не убрал ее руку.
Свекровь, наблюдавшая эту сцену из кухни, довольно улыбнулась и принялась мыть посуду, напевая что-то себе под нос.
Ночью Алина не пошла на кухню. Она заявила, что на раскладушке жестко, и она посидит в спальне, посмотрит телевизор. Дима постелил ей на моей стороне кровати. Сам лег на свою. Свекровь устроилась в зале на диване, но перед сном заглянула к ним.
— Дима, ты это... не храпи сильно, Алину разбудишь. Спокойной ночи, дети.
Она закрыла дверь с той стороны.
Дима лежал и смотрел в потолок. Рядом, на подушке Кати, сопела Алина. От нее пахло духами, дешевыми, приторными. Через полчаса она повернулась к нему.
— Дим, а тебе не страшно одному?
— Не страшно.
— А мне страшно. Я одна в чужой квартире привыкла, а тут все чужое. Можно я поближе лягу? Так спокойнее.
Дима молчал. Она подвинулась, прижалась к нему спиной.
— Спокойной ночи, — шепнула она.
Он не ответил. Но и не отодвинулся.
Утром я позвонила. Дима взял трубку, говорил со мной, отвечал односложно. Сказал, что все нормально, что скучает. Что мама приехала, помогает по хозяйству. Ни слова про Алину. Я сказала, что скоро выпишут, что, может, даже раньше, если все будет хорошо. Он пожелал мне здоровья и быстро попрощался.
Алина слушала разговор, лежа на моей кровати, потягиваясь.
— Жена? — спросила она, когда он положил трубку.
— Ага.
— Скучает, наверное. А ты скучаешь?
Дима посмотрел на нее. Она лежала в моей ночнушке, которую утром достала из моего шкафа без спроса.
— Скучаю, — сказал он, но как-то неуверенно.
— А по мне бы кто скучал, — вздохнула Алина. — Одиночество — это так тяжело. Особенно женщине.
Она встала, прошла мимо него в ванную, хлопнула дверью. Дима смотрел ей вслед и кусал губы.
На кухне уже гремела кастрюлями свекровь. Она пекла блины. Для Алины, конечно. Для той, кого она уже считала почти невесткой.
За два дня Алина освоилась так, будто жила здесь всегда. Переставила мои баночки в ванной, потому что ей так удобнее. Положила свою зубную щетку в мой стаканчик. На кухне заняла мою полку в холодильнике. Вечером, когда Дима смотрел телевизор, она садилась рядом, поджимала ноги и клала голову ему на плечо. Он сначала дергался, потом привык.
Свекровь только подливала масла в огонь.
— Смотри, Дима, какая девушка ласковая. Не то что твоя Катька, вечно чем-то недовольная. А эта и приготовит, и уберет, и приласкает. Мечта, а не жена.
Дима молчал. Но с каждым часом молчал все слабее.
Инга приезжала еще раз, увидела эту картину — Алина в моем халате развалилась на диване, свекровь ей чай носит, Дима рядом сидит — и уехала, даже не разуваясь. Только бросила на пороге:
— Вы с ума все посходили. Катя вернется, я вам не завидую.
Никто не ответил.
А в больнице я в тот вечер не могла найти себе места. Что-то тянуло под ложечкой, какая-то тревога. Я думала, это гормоны, думала, что просто скучаю. Я не знала, что в моей спальне, на моей подушке, спит чужая женщина. И что мой муж больше не отодвигается, когда она прижимается к нему ночью.
Я не знала, что через два дня я все это увижу своими глазами.
Я вышла от нотариуса через два часа. Солнце уже припекало, на улице было жарко, а меня трясло так, будто на улице минус тридцать. Я села на лавочку у подъезда, достала документы и перечитала их еще раз.
Все было правильно. Квартира моя, добрачная, приватизирована на меня одной. Дима только прописан здесь, но собственности не имеет. Если мы разведемся, он обязан будет выписаться. Если откажется добровольно, я могу выписать его через суд. Юрист, к которому я записалась перед нотариусом, объяснила мне это подробно, на пальцах, как ребенку.
— Вы понимаете, Катя, — сказала она, поправляя очки, — что муж может оспаривать, если докажет, что вкладывал свои средства в улучшение жилищных условий. Делал ремонт, например.
— Он делал ремонт? — переспросила я.
Юрист посмотрела в бумаги, которые я принесла.
— Судя по документам, последний ремонт был пять лет назад. За два года до вашего брака. Вами, я так понимаю.
— Да. Бабушка тогда помогала деньгами, я садела делала. Дима появился уже после.
— Ну и отлично. Значит, претендовать ему не на что. Даже если он вкручивал лампочки, это не считается улучшением. Так что можете спать спокойно.
Я не спала спокойно уже несколько дней. И вряд ли усну в ближайшее время.
Я убрала документы в сумку и поехала домой. Всю дорогу думала, что скажу Диме. Как посмотрю ему в глаза. Скандалить не хотелось. Хотелось просто поставить точку. Ровно, спокойно, без истерик.
Когда я открыла дверь, в квартире было тихо. Я прошла на кухню. Дима сидел за столом, пил чай и смотрел в телефон. Увидел меня, дернулся, чуть не опрокинул кружку.
— Катя? Ты где была? Я проснулся, а тебя нет.
— По делам ездила, — сказала я, ставя сумку на стул.
— По каким делам? Ты же должна лежать! Тебе нельзя волноваться!
Я посмотрела на него. Он реально переживал? Или просто делал вид?
— Дима, нам нужно поговорить.
Он сразу сник. Понял, что разговор будет серьезный.
— Кать, давай не сейчас. Я на работу опаздываю.
— Ты никуда не пойдешь, пока мы не поговорим.
Он сел обратно. Я села напротив. Смотрела на него и не понимала, куда делся тот человек, за которого я выходила замуж. Передо мной сидел чужой мужик с красными глазами, небритый, в мятой футболке.
— Рассказывай, — сказала я.
— Что рассказывать?
— Все. С самого начала. Как она появилась, сколько ночей здесь ночевала, что вы делали, когда меня не было.
Дима заерзал.
— Кать, ничего не было. Честно. Мама ее привела. Сказала, что у Алины трубы лопнули, пожить негде. Она на кухне спала, на раскладушке.
— На кухне? — переспросила я. — А в спальне она зачем была, когда я пришла?
— Зашла просто. Посидеть.
— В моем халате? На моей кровати? С тобой рядом?
Дима покраснел.
— Это мама ей дала халат. Сказала, что у тебя много, пусть носит.
Я усмехнулась. Мама. Конечно. Мама все организует, мама все решает. А Дима просто исполняет.
— Слушай меня внимательно, — сказала я тихо. — Я была у нотариуса. И у юриста. Квартира моя. Ты здесь только прописан. Если мы разводимся, ты съезжаешь. Без вариантов.
Он побледнел.
— Кать, ты чего? С ума сошла? Какой развод? Мы же семья!
— Семья? — я повысила голос. — Ты называешь семьей то, что твоя мать приводит в мою спальню любовницу, пока я в больнице лежу, ребенка спасаю? Ты называешь семьей то, что ты сидишь и молчишь, пока она меня дурой называет и говорит, что я овощ?
— Она не так сказала!
— А как? Я своими ушами слышала! И ты там был! И слова не сказал в мою защиту!
Дима замолчал. Потом опустил голову.
— Прости, Кать. Я дурак. Мама надавила, я растерялся. А Алина... она сама пришла. Я не звал.
— А ночью? — спросила я прямо. — Ты спал с ней?
Он дернулся, как от удара.
— Нет! Что ты! Нет, конечно! Кать, ну как ты могла подумать?
Я смотрела ему в глаза. Он отводил взгляд. Мне стало так тошно, что захотелось вымыться прямо сейчас, с мылом, с щеткой.
— Знаешь, Дима, я не знаю, верить тебе или нет. И знать не хочу. Факт в том, что ты меня предал. Не в тот момент, когда она в кровать к тебе полезла, а раньше. Когда ты позволил матери решать, что в нашем доме происходит. Когда ты не встал и не сказал: мама, это квартира Кати, и здесь будут жить так, как Катя скажет.
Он молчал.
— Я устала, — сказала я. — Устала быть чужой в собственном доме. Устала от твоей матери, которая командует, устала от тебя, который молчит. Я не знаю, что будет дальше. Но пока ты идешь и собираешь вещи. Поживешь у мамы. Подумаешь.
— Катя, не выгоняй меня, — он попытался взять меня за руку, я отдернула. — Я исправлюсь. Я с мамой поговорю.
— Поздно, Дима. Разговоры надо было вести до того, как я застала в своей спальне бабу в моем халате.
Я встала и пошла в спальню. Мне нужно было собраться с мыслями. Дима поплелся за мной.
— Катя, ну пожалуйста. Дай мне шанс. Я все сделаю.
Я остановилась в дверях спальни и обернулась.
— Хорошо. Один шанс. Ты сейчас едешь к матери, забираешь все ее вещи, которые она здесь оставила, и привозишь мне. И говоришь ей, что в моем доме она больше не хозяйка. И чтобы даже не звонила мне неделю. Справишься?
Он замялся.
— Кать, ну как я ей скажу? Она же обидится.
— А на меня, значит, не обидно тебе было?
Я закрыла дверь перед его носом.
Села на кровать и вдруг поняла, что устала так, что сил нет даже плакать. Просто сидела и смотрела в одну точку. На подушке валялась чужая заколка. Алинкина. Я взяла ее двумя пальцами, как дохлую мышь, и выбросила в мусорку.
Через полчаса хлопнула входная дверь. Дима уехал. Я осталась одна.
Телефон зазвонил сразу, как только за ним закрылась дверь. Номер незнакомый. Я ответила.
— Катя? Это Инга.
Я удивилась. Инга никогда мне не звонила. Мы вообще редко общались, только когда она приезжала с матерью.
— Слушай, я хотела предупредить, — заговорила она быстро, шепотом, будто боялась, что кто-то услышит. — Мать в бешенстве. Дима ей позвонил, сказал, что ты его выгнала и вещи требует. Она сейчас к тебе едет. Будет скандалить. Я не смогла ее отговорить. Будь осторожна.
— Спасибо, Инга, — сказала я. — А ты почему предупреждаешь?
Она помолчала.
— Потому что это уже слишком. Я понимаю, когда мать хочет как лучше, но это уже перебор. И Дима хорош, мог бы и отрезать. Ты держись. Если что, звони.
— Позвоню.
Я положила трубку и посмотрела на дверь. Минут через двадцать в дверь забарабанили.
— Открывай, Катя! Я знаю, что ты дома!
Голос свекрови. Я не спеша прошла в прихожую, посмотрела в глазок. Она стояла красная, злая, с сумкой в руках. Рядом с ней маячил Дима, он мялся, как нашкодивший школьник.
Я открыла.
— Чего вам, Тамара Ивановна?
— Ты чего это удумала, а? — она влетела в коридор, даже не разуваясь. — Моего сына из дома выгонять? Вещи мои выкидывать? Да кто ты такая?
— Я хозяйка этой квартиры, — сказала я спокойно. — А вы, Тамара Ивановна, здесь гостья. Нежеланная.
Она опешила от такого нахальства. Рот открыла, закрыла.
— Ты... да я тебя! Дима, ты чего стоишь? Скажи ей!
Дима вошел, встал рядом с матерью, но молчал.
— Дима, — повторила я. — Ты привез вещи?
Он кивнул и поставил на пол сумку.
— Вот, мамины вещи. Я все собрал.
— А мои? — свекровь уставилась на сына. — Ты мои вещи притащил? Дима, ты с ума сошел? Ты зачем это сделал?
— Мам, ну Катя просила...
— Катя просила! А если Катя попросит тебя с моста прыгнуть, ты прыгнешь? Ты мужик или тряпка?
Дима побледнел, потом покраснел.
— Мам, хватит. Катя права. Это ее квартира. Мы тут временно.
Я чуть не упала. Дима? Сказал такое? Свекровь, кажется, тоже не поверила своим ушам.
— Ты... ты что сказал? Ты за нее против матери?
— Я не против, мам. Я просто... ну правда. Катя хозяйка. И мы неправильно поступили с Алиной.
Свекровь побагровела.
— Ах ты, неблагодарный! Я для него старалась, я ему лучшую жену искала, а он... она ему слово поперек сказала, и он уже хвост поджал!
— Тамара Ивановна, — вмешалась я. — Высказались? Забирайте вещи и уходите. Мне отдыхать надо. Врачи велели не волноваться.
— Да чтоб ты... — она замахнулась, будто хотела ударить, но Дима перехватил ее руку.
— Мама! Прекрати!
Она вырвалась, схватила сумку и вылетела в подъезд, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась. Мы остались вдвоем.
Дима стоял, тяжело дыша. Посмотрел на меня.
— Кать, я все сделал, как ты просила. Прости меня. Давай попробуем сначала.
Я смотрела на него и думала. Он только что при мне защитил меня от матери. Впервые за всю нашу жизнь. Может, он правда одумался? Может, дать шанс?
— Иди умойся, — сказала я. — Ты весь красный. И на кухне приберись. Там после твоей мамаши бардак.
Он кивнул и пошел на кухню. А я прошла в спальню, легла на кровать и закрыла глаза. В голове шумело. Я не знала, правильно поступила или нет. Но усталость взяла свое, и я провалилась в сон.
Разбудил меня звонок телефона. На часах было около одиннадцати вечера. Я спала несколько часов. Звонила Инга.
— Катя, ты как? — спросила она.
— Нормально. Дима вернулся, мать ушла. Вроде успокоились.
— Ты Диму не пускай в спальню, — сказала Инга неожиданно.
— Что? Почему?
— Потому что. Я тебе сейчас скину одну фотографию. Только ты не ори, ладно? Я случайно нашла. Он у маменьки в телефоне забыл свою симку, а я глянула. Думала, может, что важное.
Я похолодела.
— Что там?
— Ты сама посмотри. Я скинула.
Я открыла сообщение. Фотография. Дима и Алина. На моей кровати. Спят. В обнимку. На тумбочке моя косметика, на стуле ее халат. Дата вчерашняя.
У меня потемнело в глазах.
— Инга, это правда?
— Правда, Кать. Я бы не стала врать. Он тебе врал, что ничего не было. Было. И не раз. Я в переписке видела. Она ему писала, он отвечал. Мать их свела специально. Хотели, чтобы Дима с тобой развелся, а Алина беременела и квартиру отжала. Я не знала, честно. Думала, просто флирт. А оно вон как.
Я молчала. Слез не было. Была пустота.
— Кать, ты слышишь меня? Кать?
— Слышу. Спасибо, Инга. Ты настоящий человек.
Я положила трубку. Встала. Прошла на кухню. Дима сидел за столом, пил чай. Увидел меня, улыбнулся.
— Проснулась? Я ужин приготовил. Макароны с сосисками. Садись, поешь.
Я подошла к столу, села напротив. Положила перед ним телефон с фотографией.
— Это что?
Он посмотрел, побледнел, потом залился краской.
— Катя, это не то, что ты думаешь...
— А что я думаю? — спросила я тихо. — Ты на моей кровати с моей соседкой. В обнимку. Спишь. После того, как клялся, что ничего не было.
— Это... это она сама пришла ночью. Я спал, она залезла. Я не хотел.
— А переписка? Где ты пишешь ей, что любишь? Что я дура, что ты со мной разведешься? Тоже не хотел?
Он замолчал. Понял, что врать бесполезно.
— Прости, Кать. Я не знаю, как это вышло. Мама сказала, что так надо. Алина красивая, ухаживала. Я не удержался.
— Ты не удержался, — повторила я. — А я, значит, должна простить? Ребенка твоего носить, пока ты с другой развлекаешься?
— Кать, я все исправлю. Я с ней порву. Честно.
Я смотрела на него и вдруг поняла, что больше ничего не чувствую. Ни боли, ни злости, ни обиды. Только усталость и гадливость.
— Собирай вещи, Дима. Прямо сейчас. И уходи.
— Катя...
— Уходи. Иначе я вызову полицию и скажу, что ты меня избил. У меня синяки остались от той ночи, когда я в больницу попала. Помнишь? Твоя мать тогда на меня орала, я упала. Свидетели есть. Врачи зафиксировали. Хочешь поездить по ментам?
Он побледнел.
— Ты не сделаешь этого.
— Проверим?
Он встал, поплелся в спальню. Через полчаса вышел с сумкой. В прихожей остановился, обернулся.
— Кать, ты пожалеешь.
— Уже жалею. Что вообще за тебя вышла.
Дверь за ним закрылась. Я подошла, повернула замок, накинула цепочку. Потом села на пол в коридоре и разревелась. Впервые за несколько дней.
Утром я поехала к юристу оформлять развод.
Утром я проснулась от того, что кто-то долбил в дверь. Громко, настойчиво, с перерывами в несколько секунд. Я посмотрела на часы. Половина восьмого. Дима ушел вчера около двенадцати, я ревела до трех, уснула только под утро. Голова чугунная, глаза опухли.
Я накинула халат и поплелась открывать. В глазок увидела свекровь. Она стояла с перекошенным лицом и колотила кулаком в дверь.
— Открывай, Катя! Я знаю, что ты там! Разговор есть!
Я открыла. Пускать не хотела, но поняла, что если не поговорить сейчас, она будет ломиться весь день, соседи вызовут полицию, а мне это ни к чему.
— Чего вам, Тамара Ивановна?
Она влетела в коридор, даже не поздоровавшись. Огляделась, будто искала что-то.
— Где Дима? Ты куда его дела?
— Домой отправила. К вам, наверное, поехал. Или к Алине. Не знаю.
— Врешь! Нет его у меня, и у Алины нет! Я всю ночь звонила — абонент недоступен! Ты его убила что ли?
Я усмехнулась. Хотя смешно не было.
— Тамара Ивановна, вы телевизора насмотрелись? Я беременная женщина, еле стою на ногах, и, по-вашему, я кого-то убить могу? Ваш сын — взрослый мужик. Где он шляется, я не знаю и знать не хочу.
Она сжала кулаки.
— Ты его выгнала! Ты виновата, что он пропал!
— Я его выгнала, да. Потому что он мне изменил. С вашей же подачи. С Алиной. Вы их свели, вы квартиру мою хотели отжать. Так что не надо мне тут истерики закатывать. Ищите своего сына сами.
Я развернулась и пошла на кухню. Мне нужен был кофе. Воды хотя бы. В горле пересохло.
Свекровь потопала за мной.
— Ты знаешь, где он? Скажи!
Я налила воды из фильтра, выпила залпом, поставила стакан в раковину. Повернулась к ней.
— Сказала же: не знаю. И искать не собираюсь. У меня своих проблем хватает. Мне к врачу сегодня, на учет становиться, анализы сдавать. Если я опять в больницу загреми из-за ваших семейных разборок, ребенка потеряю — я на вас в суд подам. За моральный ущерб.
Она опешила. Видимо, не ожидала, что я буду так разговаривать. Привыкла, что я молчу, терплю, уступаю.
— Ты... ты не имеешь права! — завелась она снова.
— Имею, Тамара Ивановна. У меня юрист есть. И документы все собраны. Хотите, скину номер, с ней поговорите? Она вам объяснит, какие у меня права, а какие у вашего сына.
Свекровь побагровела, открыла рот, чтобы выдать очередную тираду, но тут в дверь снова позвонили.
Я пошла открывать. На пороге стояла Инга. Запыхавшаяся, растрепанная, с круглыми глазами.
— Катя, Дима нашелся, — выпалила она.
— Где? — спросила я спокойно.
— У Алины. Он там всю ночь был. Я звонила, она трубку взяла, сказала, что он у нее и чтобы мы не искали.
Сзади подошла свекровь.
— У Алины? — переспросила она. — Точно?
— Мам, я тебе полчаса назад звонила и говорила! Ты трубку не брала!
— Я тут с этой... разбиралась.
Я отошла в сторону, пропуская их в коридор.
— Забирайте свои разборки и идите отсюда. Мне к врачу надо собираться.
Но свекровь не собиралась уходить. Она повернулась ко мне, и я увидела в ее глазах что-то новое. Не злость, не ненависть. Растерянность.
— Кать, а может, ты Диме позвонишь? Скажешь, чтоб вернулся? Он тебя послушает.
Я рассмеялась. Прямо в лицо.
— Вы серьезно? После всего, что вы сделали, вы просите меня звонить своему мужу, который мне изменил, и звать его обратно? Да вы с ума сошли.
— Ну он же отец твоего ребенка!
— А вот это, Тамара Ивановна, уже не ваше дело. Ребенок мой. И решать, что делать дальше, буду я. А теперь уходите. Обе.
Инга потянула мать за рукав.
— Мам, пойдем. Правда, неудобно. Катя права.
Свекровь вырвала руку, но попятилась к выходу. В дверях обернулась.
— Ты еще пожалеешь, Катя. Без мужа с пузом никому не нужна будешь.
— Это мы еще посмотрим, — сказала я и закрыла дверь.
Я прислонилась к косяку и выдохнула. Руки тряслись. Хотелось сесть и разреветься снова, но я заставила себя взять телефон и записаться к врачу. Жизнь продолжается. И ребенок во мне продолжает жить, несмотря на весь этот кошмар.
В женской консультации я просидела часа два. Очереди, анализы, осмотр. Врач смотрела настороженно, спросила, все ли нормально дома. Я сказала, что да, нормально. Она не поверила, но лезть не стала. Выписала направление на УЗИ и витамины.
Когда я вышла из поликлиники, на улице уже темнело. Я шла к остановке и вдруг услышала сзади шаги. Кто-то бежал за мной.
— Катя! Подожди!
Я обернулась. Алина. Соседка. Собственной персоной.
Я остановилась. Сердце забилось где-то в горле. Чего ей надо? Мало того, что мужа увела, так еще и добить пришла?
— Чего тебе? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Алина подбежала, остановилась, тяжело дыша. Выглядела она не так, как в моей спальне. Без косметики, в простых джинсах и свитере, с хвостиком на голове. Почти нормальная.
— Поговорить надо, — выдохнула она.
— О чем? Ты мне уже все сказала, когда в моей постели развалилась.
Она поморщилась.
— Слушай, я знаю, что ты меня ненавидишь. Имеешь право. Но я не за этим пришла.
— А зачем?
Она оглянулась, будто боялась, что нас увидят вместе.
— Давай отойдем куда-нибудь. В кафе, например. Я объясню.
— Никуда я с тобой не пойду.
— Катя, пожалуйста. Это важно. Про Диму.
Я посмотрела на нее. Глаза вроде честные. Хотя после всего, что было, я бы не поверила и родной матери.
— Говори здесь. И быстро.
Алина вздохнула, замялась.
— Короче, Дима вчера ко мне пришел. Пьяный в стельку. Еле дотащила. Он рыдал, просился обратно к тебе, говорил, что дурак, что мать его заставила.
— Меня это не интересует.
— Подожди. Я не закончила. Он уснул у меня, а утром приперлась его мать. Устроила скандал. Орала, что я ее сына охмурила, что я виновата, что он из дома ушел. Представляешь? Она же сама нас свела, сама в кровать ко мне его толкала, а теперь я крайняя.
Я молчала. Смотрела на нее.
— И ты решила мне пожаловаться?
— Нет. Я решила тебе сказать, что я уезжаю. Сегодня вечером. К маме, в область. Подальше от всего этого.
— А Дима?
— А что Дима? — Алина усмехнулась. — Он пусть с мамочкой разбирается. Я в эти игры больше не играю. Она мне предложила квартиру твою отжать, сказала, что ты вылетишь, а я с Димкой там останусь. Я и повелась. Думала, халява. А оно вон как вышло.
У меня отвисла челюсть.
— Она тебе предложила квартиру отжать?
— А ты не знала? — Алина удивилась. — Думала, ты в курсе. Тамара Ивановна мне прямо сказала: поживи у них, приглядись к Диме, Катька все равно долго не протянет, вылетит из квартиры, а ты там останешься. Я думала, она шутит сначала. А она всерьез.
Я прислонилась к столбу. Ноги подкашивались.
— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?
— Понимаю. И совесть меня замучила, если честно. Ты в больнице, ребенка спасаешь, а мы тут... Короче, прости, если сможешь. Я уезжаю. И Диму с собой не беру. Сам разбирается.
Она развернулась и пошла. Я смотрела ей вслед, не в силах пошевелиться.
— Алин! — окликнула я.
Она обернулась.
— Зачем ты мне это рассказала?
Она пожала плечами.
— Не знаю. Наверное, чтобы ты знала, кто на самом деле твой враг. Не я. Я просто дура, которая повелась на халяву. А враг у тебя в семье. Свекровь твоя. Это она все придумала.
И ушла.
Я стояла на остановке, и мимо проносились машины, троллейбусы, люди. А я не видела ничего. В голове крутилось одно: свекровь. Она хотела мою квартиру. Она специально привела Алину, специально подкладывала ее под сына, специально строила планы, как выжить меня из моего же дома.
Я достала телефон, набрала Ингу.
— Инга, привет. Ты можешь сейчас приехать? Разговор есть.
— Могу. А что случилось?
— Приезжай, расскажу.
Через час мы сидели на моей кухне. Я заварила чай, Инга крутила в руках чашку и молчала. Я пересказала ей разговор с Алиной.
Она слушала, и лицо ее становилось все мрачнее.
— Я знала, — сказала она наконец. — Знала, что мать что-то задумала. Но чтобы так...
— Ты знала? И молчала?
— А что я могла сделать? — Инга подняла на меня глаза. — Ты мать мою знаешь. Если она что решила, ее не переспорить. Я пыталась, когда она Алину привела, ты же слышала. Она меня старая дева обозвала и заткнуть пыталась.
Я вздохнула.
— И что теперь делать?
Инга помолчала.
— Не знаю, Кать. Димка, он конечно тряпка, но не злой. Это мать им вертит как хочет. Если он от нее освободится, может, еще человеком станет. Но это уже не твоя забота. Ты о себе думай.
— Я о ребенке думаю.
— Вот и правильно. Ребенок главное. А эти... пусть сами разбираются.
Мы допили чай. Инга ушла, сказала, что если что — я могу на нее рассчитывать. Я осталась одна.
Ночью мне приснился странный сон. Будто я вхожу в свою спальню, а там свекровь сидит на моей кровати и перебирает мои вещи. Раскладывает по кучкам: это выбросить, это Алине отдать, это себе забрать. Я кричу на нее, а она не слышит, будто глухая. Потом поднимает голову, смотрит на меня и говорит: «А ты еще здесь? А мы тебя уже похоронили».
Я проснулась в холодном поту. Сердце колотилось. Я встала, прошла на кухню, выпила воды. Посмотрела в окно. Там светало.
Я приняла решение. Хватит быть жертвой. Хватит терпеть и плакать. Я буду бороться. За себя, за ребенка, за свою квартиру. И первый шаг я уже сделала.
Утром я поехала к юристу. С документами, с фотографией, с записью разговора с Алиной (я незаметно включила диктофон, когда мы говорили на остановке). Юрист слушала внимательно, кивала, что-то записывала.
— Вы молодец, Катя, — сказала она. — Собрали доказательства. Это нам пригодится. Особенно если они попытаются оспорить ваше право на квартиру.
— Они попытаются, — сказала я. — Я знаю свекровь. Она просто так не отступится.
— Тогда будем готовиться. Подавайте на развод, собирайте документы на выписку мужа. И главное — берегите себя. Ребенок важнее любой войны.
Я кивнула.
Выходя из офиса, я чувствовала себя по-другому. Не той Катей, которую топтали ногами. А другой. Злой. Сильной. Готовой драться.
Дома меня ждал сюрприз. В дверь позвонили, я открыла — на пороге стоял Дима. Помятый, небритый, с красными глазами.
— Кать, пусти поговорить.
Я посмотрела на него. На человека, которого любила. Который предал меня самым подлым образом.
— Заходи, — сказала я. — Поговорим.
Он вошел, и я закрыла дверь. Начинался новый раунд.
Дима переступил порог и замер в прихожей. Вид у него был такой, будто он не спал несколько суток. Глаза красные, щеки заросли щетиной, одежда мятая, от него пахло перегаром и чужими духами. Алинкиными, наверное.
Я посторонилась, пропуская его на кухню. Сама села за стол, сложила руки на груди и стала ждать. Он прошел, сел напротив, уставился в стол.
— Ну, — сказала я. — Говори, раз пришел.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то похожее на отчаяние.
— Кать, я дурак. Я все понял. Прости меня.
— Это все? — спросила я спокойно. — Тогда можешь идти обратно. Я уже слышала это.
— Нет, погоди. Я серьезно. Я порвал с Алиной. Совсем. Она уехала, ты знаешь?
— Знаю. Она мне сама сказала. Перед отъездом.
Он удивился.
— Она приходила к тебе?
— Встретились случайно. Она рассказала интересные вещи. Например, что твоя мать ей предложила мою квартиру отжать. Ты в курсе был?
Дима побледнел.
— Нет! Кать, честно, я не знал. Мама мне говорила, что Алина хорошая, что нам надо быть вместе, но про квартиру... я не слышал.
— Не слышал или не хотел слышать?
Он замолчал. Потом провел рукой по лицу.
— Наверное, не хотел. Я вообще много чего не хотел замечать. Мама всегда все решала, я привык. А ты... ты другая. Ты не командовала, не давила. Я думал, так и должно быть.
— И поэтому ты позволил ей командовать в моем доме?
Дима вздохнул тяжело, как загнанная лошадь.
— Кать, я пришел не оправдываться. Я пришел просить тебя дать мне шанс. Я все исправлю. Я с матерью поговорил серьезно. Сказал, что если она не прекратит лезть в нашу жизнь, я с ней общаться не буду.
Я усмехнулась.
— И она, конечно, согласилась? Прямо так взяла и согласилась?
Он замялся.
— Не сразу. Но я поставил условие. Она обещала больше не приходить без звонка.
— А Алина? Ты с ней правда все?
— Правда. Она уехала, я тебе говорю. Я ее проводил. Сказал, что между нами ничего не было и не будет. Она, кажется, даже обрадовалась. Сказала, что устала от маминых игр.
Я смотрела на него. Он говорил искренне. Но я уже знала цену его искренности.
— Дима, я тебе не верю. Ты предал меня. Не в тот момент, когда она в мою кровать залезла, а раньше. Когда ты позволил своей матери решать за нас. Когда ты молчал, пока она меня оскорбляла. Когда ты не защитил меня. Я лежала в больнице, у меня мог быть выкидыш из-за ваших семейных разборок. А ты развлекался с соседкой.
— Я не развлекался! — выкрикнул он. — Я сидел и пил! Я не знал, что делать! Мама сказала, что так надо, что ты все равно не выносишь, что ребенок, может, не мой...
Я встала.
— Что? Она сказала, что ребенок не твой?
Дима понял, что сболтнул лишнего, и замялся.
— Кать, она просто сказала... она не подумала...
— Она не подумала? Она сказала твоей любовнице, что я в больнице и что меня можно выжить из квартиры. Она сказала тебе, что мой ребенок не от тебя. Это называется клевета, Дима. Я могу на нее в суд подать.
— Не подашь, — раздалось от двери.
Мы обернулись. В дверях кухни стояла свекровь. Откуда она взялась? Я же закрыла дверь, когда впустила Диму. Или он оставил открытой?
— Как вы вошли? — спросила я.
— Дверь была открыта, — она прошла на кухню, села на свободный стул. — Я зашла, слышу, вы тут про меня говорите. Дай, думаю, послушаю.
Я посмотрела на Диму. Он сидел красный как рак.
— Мам, ты зачем пришла? Мы договаривались...
— Мы ни о чем не договаривались, сынок. Ты мне сказал, что хочешь с Катей поговорить. Я решила поддержать.
— Поддержать? — я не выдержала. — Вы пришли поддержать? После того, как вы меня в больницу отправили, после того, как вы любовницу сыну подкладывали, после того, как вы мою квартиру решили отжать?
Свекровь посмотрела на меня с прищуром.
— А ты докажи, Катя. Докажи, что я что-то такое говорила. Слова — это не доказательство.
Я улыбнулась. Встала, достала телефон, поставила запись. Голос Алины зазвучал в тишине кухни:
«Тамара Ивановна мне прямо сказала: поживи у них, приглядись к Диме, Катька все равно долго не протянет, вылетит из квартиры, а ты там останешься».
Свекровь побелела.
— Это подстава! Она врет! Эта девка врет!
— Это запись разговора с Алиной, — сказала я спокойно. — Перед ее отъездом. Она подтвердила, что вы ей предлагали отжать мою квартиру. Это называется мошенничество, Тамара Ивановна. Статья 159 УК РФ. До десяти лет лишения свободы.
Я, конечно, приврала про десять лет. Но свекровь этого не знала. Она вскочила, заметалась по кухне.
— Ты... ты не посмеешь! Дима, скажи ей!
Дима сидел и молчал. Смотрел на мать, на меня, на телефон.
— Дима! — заорала свекровь. — Ты чего сидишь? Она мать твою в тюрьму хочет посадить!
Он поднялся медленно. Посмотрел на мать.
— Мам, а ты правда это говорила?
— Что говорила?
— Про квартиру. Что Катька вылетит. Что Алина там останется.
Свекровь замерла. Потом замахала руками.
— Да вы с ума сошли! Я ничего такого не говорила! Она все врет! И эта девка врет!
— Алинка уехала, — сказал Дима тихо. — Перед отъездом сказала мне то же самое. Что ты ей предлагала квартиру. И что я должен с Катей развестись, а она, Алина, родит мне ребенка и мы все тут будем жить.
Свекровь побледнела еще сильнее.
— Она... она врет!
— Мам, она врать не умеет. Она простая, глупая. Я ей поверил тогда, когда она говорила, что я классный. А теперь поверил, когда сказала про тебя.
Я смотрела на эту сцену и чувствовала странное спокойствие. Будто не про меня речь, будто я фильм смотрю.
— Дима, ты должен выбрать, — сказала я. — Либо ты с матерью, которая хочет меня из моей квартиры выжить и ребенка моего не считает твоим. Либо ты со мной. Но если выбираешь меня — ты идешь и собираешь ее вещи. Сам. И провожаешь ее до двери. И больше она сюда не приходит никогда. Без вариантов.
Дима посмотрел на мать. Потом на меня.
— Кать, она же мать...
— Я знаю. Выбирай.
Он стоял и молчал. Минуту, две. Свекровь смотрела на него с надеждой.
— Димочка, сынок, ты же не бросишь мать? Я для тебя всю жизнь...
— Хватит, мам, — перебил он вдруг. — Хватит.
Она замерла.
— Ты правда все это делала? — спросил он. — Правда хотела Катю выжить? Правда Алину подкладывала?
— Я... я хотела как лучше...
— Ты хотела, как лучше для себя. Ты всегда только о себе думала. Я помню, как ты Катю довела до больницы. Я помню, как ты орала на нее, что она плохая жена. Я помню, как ты меня заставляла на тебе жениться, чтобы ты в этой квартире прописаться. Я все помню.
Свекровь открыла рот, но звука не вышло.
— Собирай вещи, мам. Я провожу тебя.
Она смотрела на него, не веря.
— Ты выгоняешь мать?
— Я провожаю тебя домой. К тебе. Там твоя квартира. А это квартира Кати. И мы тут временно. Я понял это только сейчас.
Свекровь встала. Медленно, держась за стул. Посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало не по себе.
— Это ты его настроила. Ты, тварь. Ну ничего. Я еще вернусь. Вы у меня поплачете.
Она вышла из кухни. Дима пошел за ней. Я слышала, как они ходят по комнатам, как хлопают дверцы шкафов. Потом хлопнула входная дверь.
Я осталась одна.
Села за стол и вдруг разрыдалась. Сама не знаю от чего. То ли от облегчения, то ли от усталости. Плакала долго, навзрыд, пока не заболел живот.
Я испугалась. Встала, прошла в спальню, легла. Позвонила врачу. Та сказала срочно приехать в больницу, если боли не проходят.
Я вызвала такси. Поехала. В приемном покое меня осмотрели, сделали УЗИ. Врач вышла серьезная.
— Катя, у вас тонус матки. Это опасно. Ложимся на сохранение. Снова.
Я заплакала опять.
— Я не могу. У меня дома... там...
— У вас там ничего нет важнее ребенка. Звоните кому-нибудь, пусть привезут вещи. Вы остаетесь.
Меня положили в ту же палату. Через час приехала Инга. Привезла сумку, халат, тапки.
— Кать, ты как? — спросила она, садясь на стул рядом.
— Нормально. Тошну снимают. Дима где?
— Дома. Сидит, ждет. Мать у себя, звонит всем, рассказывает, какой он неблагодарный. А он молчит. Сказал, что будет ждать тебя сколько надо.
Я вздохнула.
— Не знаю, Инга. Я устала. Может, проще одной?
— Одной тяжело, — сказала она тихо. — Но с таким мужем, как мой брат, тоже не сахар. Он тряпка. Но он хотя бы понял, наконец, кто ему дороже. Может, это шанс?
— Может.
Мы помолчали.
— Ты Алине звонила? — спросила я.
— Нет. Зачем?
— Она уехала. Сказала, что в область. Может, и к лучшему.
— Может.
Инга ушла. Я лежала и смотрела в потолок. За окном темнело. В палате было тихо, только капельница капала.
Я думала о том, что будет дальше. Дима сделал выбор. Но хватит ли у него сил не передумать, когда мать снова начнет давить? Хватит ли у меня сил простить? И нужно ли прощать?
Я не знала ответов. Знаю только одно: я должна выносить этого ребенка. Ради себя. Ради него. А там видно будет.
За стеной в коридоре раздались шаги, потом голоса. Кто-то громко спорил. Я прислушалась. Голос свекрови. Опять она. Что ей надо?
Дверь палаты открылась. На пороге стояла Тамара Ивановна. За ней медсестра пыталась ее удержать.
— Женщина, вы куда? Здесь палата, нельзя!
— Я к невестке! Пустите!
Я села на кровати.
— Что вам еще надо?
Она вошла, отмахнувшись от медсестры. Села на стул, который только что освободила Инга.
— Поговорить надо.
— Мы уже все сказали.
— Нет, не все. Я пришла извиниться.
Я опешила. Свекровь извиняется? Такого не бывало никогда.
— Чего? — переспросила я.
— Извиниться, говорю. Дура была. Наслушалась подруг, насоветовали глупостей. Алина эта... она сама пришла, я ее не звала.
— Вы ей квартиру мою предлагали.
— Ничего я не предлагала. Она врет. Девка подлая, с самого начала такой была.
Я смотрела на нее и видела: она врет. Глаза бегают, руки трясутся. Но зачем она пришла?
— Тамара Ивановна, зачем вы здесь?
Она помолчала, потом вздохнула.
— Дима сказал, что если я не помирюсь с тобой, он со мной общаться не будет. Совсем. Что выберет тебя и ребенка. Я подумала... может, правда, хватит враждовать? Семья же.
Я молчала.
— Ты прости меня, Катя. Я погорячилась. Сын у меня один, ты носишь моего внука. Давай начнем сначала?
Я смотрела на нее. И не верила ни одному слову. Но в палате, под капельницей, с тонусом матки, у меня не было сил спорить.
— Хорошо, Тамара Ивановна. Давайте попробуем.
Она улыбнулась, встала.
— Вот и славно. Поправляйся. Я зайду завтра. Принесу бульончик.
Она ушла. Медсестра закрыла за ней дверь и покачала головой.
— Ваша родственница? Буйная какая-то.
— Свекровь, — сказала я.
— А, ну понятно. Вы отдыхайте, не волнуйтесь.
Она ушла. Я осталась одна.
Что-то было не так. Свекровь не могла так просто сдаться. Она что-то задумала. Но что?
Я лежала и думала. А потом меня осенило. Она хочет, чтобы я расслабилась. Чтобы поверила. А сама будет готовить новый удар. Но теперь я буду начеку.
Я взяла телефон и написала Инге: «Твоя мать приходила мириться. Будь осторожна. Она что-то задумала».
Инга ответила быстро: «Знаю. Она уже всем растрезвонила, что ты просила прощения у нее. Будь начеку».
Я усмехнулась. Просила прощения я у нее? Ну, конечно. В ее версии все будет иначе.
Я закрыла глаза и постаралась уснуть. Завтра будет новый день. И новая битва.
Утром меня разбудила медсестра. Принесла лекарства, померила давление, сказала, что тонус снизился, но лежать надо еще минимум неделю. Я кивнула, выпила таблетки и откинулась на подушку.
За окном светило солнце. В палате было тихо, только где-то в коридоре разговаривали медсестры. Я смотрела в потолок и думала о вчерашнем визите свекрови. Что-то здесь было не так. Слишком гладко, слишком мирно. Тамара Ивановна не из тех, кто признает ошибки. Она скорее удавится, чем скажет «прости».
В дверь постучали. Я повернула голову. Вошла Инга. С сумкой в руках, уставшая, с темными кругами под глазами.
— Привет, — сказала она тихо. — Не разбудила?
— Нет, уже не сплю. Проходи.
Она села на стул, поставила сумку на пол.
— Я тут принесла кое-что. Фрукты, йогурты. Ты же не ешь больничное?
— Спасибо. Ты как?
Инга вздохнула.
— Нормально. Мать буянит. Вчера после визита к тебе пришла домой и заявила, что ты перед ней на коленях ползала, прощения просила. Я молчала, не стала спорить. А она рада, трезвонит всем подругам.
Я усмехнулась.
— Я так и думала. Она же не может просто так прийти и извиниться. Ей нужно было показать, что она победила.
— Ага. И Диме она то же самое втирает. Говорит, что вы помирились, что ты ее простила и теперь все хорошо.
— А Дима что?
— Дима молчит. Он вообще последние дни сам не свой. Сидит дома, не выходит, на звонки отвечает редко. Я заходила сегодня утром, он на кухне сидел, в одну точку смотрел. Сказал, что ждет, когда тебя выпишут.
Я отвернулась к окну. Солнце слепило глаза.
— Инга, я не знаю, что мне делать. Я устала. От всего. От этой войны, от лжи, от предательства. Я даже не знаю, хочу ли я его видеть.
— Понимаю, — она помолчала. — Но ты подумай вот о чем. Он впервые в жизни пошел против матери. Для него это подвиг. Может, он правда изменится?
— А может, это временно. Как только мать снова начнет давить, он опять сломается.
Инга пожала плечами.
— Может быть. Но без шанса он точно не изменится. А с шансом — вдруг получится?
Я посмотрела на нее. Она говорила искренне, без нажима. Просто делилась мнением.
— Ладно, — сказала я. — Посмотрим. Ты сама как? У тебя все нормально?
— А что у меня? — Инга горько усмехнулась. — Живу с матерью, работаю, ни семьи, ни детей. Она мне всю жизнь сломала, конечно. Но сейчас хоть затишье. На меня не орет, потому что вся в войне с тобой.
— Может, тебе съехать?
— Куда? Денег нет. Комнату снимать дорого. А с моей зарплатой... Сама понимаешь.
Я понимала. Инга работала продавцом в маленьком магазине, получала копейки. Свекровь все ее деньги забирала под предлогом «на общее хозяйство».
— Слушай, — сказала я вдруг. — А хочешь, переезжай ко мне? Пока я в больнице, присмотришь за квартирой. А там видно будет.
Инга удивилась.
— Ты серьезно?
— Да. Квартира пустая стоит. А ты от матери отдохнешь. И мне спокойнее, что кто-то есть дома.
— Кать, ты уверена? А Дима?
— Дима там прописан, но если он будет против, пусть валит к матери. Я сказала: либо он выбирает меня и мои правила, либо катится. Так что если ты переедешь, это будет проверка для него.
Инга задумалась. Потом кивнула.
— Хорошо. Я согласна. Спасибо тебе огромное.
— Не за что. Ты единственная из этой семьи, кто вел себя по-человечески.
Мы еще поболтали немного, потом Инга ушла. Я осталась одна и снова провалилась в сон.
Разбудил меня звонок телефона. Я глянула на экран — Дима. Взяла трубку.
— Привет, — сказал он тихо.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально. Тонус сняли, лежу.
— Я приеду сегодня. Можно?
Я помолчала.
— Приезжай.
Он приехал через час. Вошел с цветами и пакетом апельсинов. Сел на стул, поставил все на тумбочку и уставился на меня.
— Выглядишь лучше, — сказал он.
— Спасибо. Ты тоже ничего.
Он усмехнулся.
— Я бледный, небритый и не спал двое суток. Но спасибо.
— Чего не спишь?
— Думаю. О нас. О том, что натворил. О маме.
— О маме?
— Да. Она вчера приходила к тебе?
— Приходила.
— И что сказала?
— Извинялась. Говорила, что хочет мира. Что была не права.
Дима кивнул.
— Она и мне то же самое сказала. Я даже обрадовался сначала. Думал, правда одумалась. А потом Инга рассказала, что она всем подругам звонит и говорит, будто ты у нее прощения просила.
Я молчала.
— Ты знала?
— Знала. Инга предупредила.
— И молчишь?
— А что говорить? Я уже привыкла. Твоя мать никогда не изменится. Она будет врать, манипулировать, давить, пока мы не сломаемся. Вопрос в том, сломаемся мы или нет.
Дима опустил голову.
— Ты права. Я дурак, что поверил ей снова.
— Ты не дурак. Ты просто сын. Тебе трудно поверить, что мать может быть такой.
Он поднял на меня глаза.
— Кать, я хочу все исправить. Я готов на все. Скажи, что мне сделать?
Я посмотрела на него долгим взглядом.
— Для начала прими тот факт, что твоя мать — мой враг. Не просто вредная женщина, а враг, который хочет меня уничтожить. И если ты со мной, ты должен быть на моей стороне. Полностью. Без вариантов.
— Я понял.
— Хорошо. Второе. Инга переезжает ко мне. Пока я в больнице, она будет жить в квартире. Ты не против?
Он удивился, но кивнул.
— Нормально. Пусть живет. Хоть квартира не пустая будет.
— Третье. Ты подаешь на развод.
Он побледнел.
— Что?
— Ты подаешь на развод. Не я, а ты. Прямо сейчас, пока я в больнице.
— Зачем? Кать, я не хочу развода!
— А я не хочу жить с человеком, который меня предал. Но я готова дать тебе шанс. Если мы разведемся, а потом снова сойдемся, это будет осознанный выбор. Не потому, что мы женаты и деваться некуда, а потому что мы оба этого хотим. Ты понимаешь?
Он смотрел на меня, и в глазах его было смятение.
— А если мы не сойдемся?
— Значит, не судьба. Но я не хочу жить в браке, в котором нет доверия. Я не хочу просыпаться каждое утро и думать, не изменил ли ты мне снова. Я не хочу бояться, что твоя мать опять придет и начнет командовать. Это не жизнь, Дима. Это ад.
Он молчал долго. Потом встал, подошел к окну.
— Ты серьезно?
— Серьезнее некуда.
— Если я подам на развод, мать обрадуется. Она этого и добивалась.
— А ты не для матери это делай. Ты для меня делай. Чтобы я поверила, что ты способен на поступок. Что ты не тряпка, а мужчина.
Он повернулся ко мне.
— Хорошо. Я подам.
Я выдохнула. Сама не заметила, как задержала дыхание.
— Когда?
— Завтра. Прямо с утра пойду в суд.
— Хорошо.
Он подошел, сел рядом, взял мою руку.
— Кать, я тебя люблю. Я дурак, что не ценил. Но я исправлюсь. Ты только верь мне.
— Я постараюсь, — сказала я. — Но это будет трудно.
— Я знаю.
Мы сидели молча. За окном шумел город, а в палате было тихо и спокойно. Впервые за долгое время.
Дима ушел через час. Сказал, что поедет к юристу, узнает, какие нужны документы. Я осталась одна и снова провалилась в сон.
Ночью мне приснилась свекровь. Она стояла на пороге моей квартиры и смеялась. Вокруг нее лежали мои вещи, разбросанные, порванные. Она топтала их ногами и кричала: «Ты никогда не избавишься от меня! Я всегда буду рядом!» Я проснулась в холодном поту.
Сердце колотилось. Я посмотрела на часы — три ночи. В палате темно, только свет от уличных фонарей пробивается сквозь шторы. Я лежала и слушала свое дыхание. Потом взяла телефон.
Сообщение от Инги: «Кать, я на месте. Квартира в порядке. Дима принес документы, сказал, что завтра подает. Я в шоке. Ты правда этого хочешь?»
Я ответила: «Правда. Так надо».
Инга: «Ну смотри. Я с тобой. Если что — я рядом».
Я улыбнулась в темноте. Хорошо, что есть Инга. Хоть кто-то из этой семьи нормальный.
Утром пришла врач, посмотрела результаты, сказала, что если так пойдет дальше, через пару дней выпишут. Я обрадовалась. Надоела больница, надоели эти стены, хотелось домой.
В обед пришел Дима. С папкой документов.
— Подал, — сказал он с порога.
— Правда?
— Да. Заявление приняли. Сказали, через месяц разведут, если не передумаем.
— Ты не передумаешь?
— А ты?
— Я не знаю, — честно сказала я. — Посмотрим.
Он кивнул. Сел на стул.
— Мать узнала. Звонила, орала. Сказала, что я идиот, что она так и знала, что ты меня бросишь. Я трубку бросил.
— И правильно.
— Кать, я выдержу. Ты не думай.
— Я надеюсь.
Он просил до вечера, но я сказала, что мне надо отдыхать. Он ушел, а я снова осталась одна. Думала о том, что будет дальше. Развод, потом новая жизнь. С ним или без него. С ребенком. Одна. Страшно было, но в то же время было какое-то облегчение. Будто груз с плеч свалился.
Через два дня меня выписали. За мной приехала Инга. Мы сели в такси и поехали домой.
— Дима хотел приехать, — сказала Инга. — Я сказала, что не надо. Ты же хотела одна побыть сначала?
— Да. Спасибо.
Дома все было чисто, прибрано. Инга постаралась. На столе стояли цветы, в холодильнике — еда.
— Ты зачем? — спросила я.
— Чтобы ты не думала ни о чем. Отдыхай, восстанавливайся.
Я обняла ее.
— Спасибо тебе огромное.
— Не за что. Ты мне тоже помогла. Я от матери отдохнула. Она, кстати, звонила каждый день. Требовала, чтобы я вернулась. Я сказала, что у тебя живу и никуда не поеду.
— И что она?
— Орала. Потом бросила трубку. Вчера прислала сообщение, что я не дочь ей больше.
Я вздохнула.
— Прости, что втянула тебя в это.
— Не извиняйся. Я сама выбрала.
Мы пили чай на кухне, и мне вдруг стало спокойно. Будто я не одна. Будто есть у меня теперь сестра. Не по крови, а по духу.
Вечером позвонил Дима. Спросил, как я. Сказал, что скучает. Спросил, можно ли приезать. Я сказала, что пока не надо. Что мне нужно время. Он не спорил, сказал, что будет ждать.
Ночью я лежала в своей кровати, одна, и думала о том, что жизнь продолжается. Что бы ни случилось, я справлюсь. У меня есть я, у меня будет ребенок, у меня есть Инга. А остальное приложится.
Утром раздался звонок в дверь. Я открыла — на пороге стояла свекровь. С букетом цветов и улыбкой на лице.
— Здравствуй, дочка, — сказала она. — Я пришла мириться. По-настоящему.
Я смотрела на свекровь и не верила своим глазам. Она стояла на пороге моей квартиры с букетом хризантем, улыбалась во весь рот, и вид у нее был такой, будто ничего не случилось. Будто не было ни больницы, ни Алины, ни скандалов.
— Здравствуй, дочка, — повторила она. — Я пришла мириться. По-настоящему.
Я не двигалась с места. Рука сама собой легла на живот, защищая.
— Тамара Ивановна, вы чего?
— Пустишь? Или так и будем в дверях разговаривать? Соседи увидят, опять сплетни пойдут.
Я посторонилась. Сама не знаю, зачем. Наверное, чтобы не устраивать разборки на лестнице. Она вошла, разулась, пошла на кухню, будто к себе домой. Поставила цветы в вазу, села за стол, сложила руки.
Я села напротив. Молчала, ждала.
— Ты не веришь мне, — сказала она. — Я понимаю. Я столько всего натворила... Но я правда хочу все исправить.
— Зачем? — спросила я прямо.
— Что зачем?
— Зачем вам это? Вы меня ненавидите, я знаю. Вы хотели мою квартиру, вы подкладывали Алину под сына, вы врали всем, что я у вас прощения просила. А теперь приходите с цветами. Зачем?
Она вздохнула тяжело, театрально.
— Старость, Катя. Старость подкралась. Я вчера в зеркало посмотрела — а там старуха. Морщины, седина, руки трясутся. И поняла: останусь я одна. Дима от меня отвернулся, Инга у тебя живет и не звонит. А внук... Внук мой растет, а я его даже не увижу, если ты не захочешь.
Я молчала.
— Я не оправдываюсь, — продолжала она. — Я была дурой. Жадной, злой дурой. Думала, если квартиру отожму, если Диму женю на богатой, если... А оно вон как вышло. И квартиры нет, и сына нет, и дочь ушла. Одна я.
Голос у нее дрогнул. Вроде искренне. Но я уже знала цену ее искренности.
— И что вы предлагаете?
— Мир, — она развела руками. — Простой человеческий мир. Я не лезу в вашу жизнь, ты не запрещаешь мне видеться с внуком. Инга пусть живет где хочет, я ей не указ. Дима... Дима сам решает.
— А квартира?
— Твоя квартира. Я поняла уже. Ты хозяйка. Дура была, что спорила.
Я смотрела на нее и пыталась понять, врет или нет. Но по лицу ничего не прочитать. Опытная актриса.
— Тамара Ивановна, я вам не верю, — сказала я честно. — Вы меня слишком часто обманывали.
— Я знаю. — она кивнула. — И не прошу верить сразу. Просто дай шанс. Пусть маленький. Я докажу.
— Как?
— Не знаю. Делом каким-нибудь. Скажи, что сделать?
Я задумалась. Просить что-то у нее? Чтобы она потом сказала, что я ей должна? Нет уж.
— Ничего не делайте. Просто уйдите. И не приходите, пока я не позову. Если позову.
Она встала. Посмотрела на меня долгим взглядом.
— Хорошо. Я уйду. Но ты подумай. Внуку бабушка нужна. Не такая, как я, а нормальная. Я постараюсь стать нормальной.
Она пошла к выходу. У двери обернулась.
— Цветы не выкидывай. Я их в сама в саду растила.
И ушла.
Я осталась одна. Стояла в прихожей и смотрела на закрытую дверь. В голове шумело.
Из спальни вышла Инга. Она все слышала, наверное.
— Ну как? — спросила она.
— Не знаю. Вроде искренне. Но я не верю.
— Я тоже не верю, — Инга подошла, обняла меня за плечи. — Она сто раз так начинала. Сначала мировая, потом опять за свое. Но может, правда старость?
— Может. А может, очередной план.
— Проверим?
— Как?
— Поживем — увидим. Если она правда изменилась, это будет видно. Если нет — тоже.
Я кивнула. Мы пошли на кухню, я налила нам чаю. Сидели молча, каждая думала о своем.
Через час пришел Дима. Увидел цветы, удивился.
— Мать была?
— Была, — сказала я.
— И что?
— Мириться приходила.
Он сел, уставился на меня.
— И ты?
— Я сказала, что не верю. Что пусть докажет делом.
Он кивнул.
— Правильно. Я ей тоже не верю. Но она вчера мне звонила, плакала. Говорила, что одна осталась. Я даже не знаю...
— Жалко?
— Немного. Мать все-таки.
Я вздохнула.
— Дима, я не знаю, что будет дальше. Я устала от этой войны. Я хочу спокойно жить, растить ребенка, работать. Я не хочу больше ни с кем воевать.
— Я понимаю.
— Ты подал на развод?
— Да. Через две недели заседание.
— И что ты хочешь?
Он посмотрел мне в глаза.
— Я хочу, чтобы ты меня простила. Хочу, чтобы мы были вместе. Хочу растить нашего ребенка. Но я понимаю, что ты мне не веришь. И имеешь право.
— И что предлагаешь?
— Ничего. Просто буду ждать. Сколько надо. И доказывать. Каждый день.
Я молчала. Смотрела на него. На этого человека, которого любила. Который предал. Который сейчас сидел передо мной и смотрел так, будто от моего слова зависит его жизнь.
— Оставайся, — сказала я тихо.
Он не поверил.
— Что?
— Оставайся дома. Но на твоей половине кровати. Я пока не готова к большему. И если мать твоя опять начнет — ты уйдешь сразу. Договорились?
Он кивнул, не веря своему счастью.
— Договорились.
Инга поднялась.
— Я пойду, пожалуй, прогуляюсь. А вы тут разбирайтесь.
Она ушла. Мы остались вдвоем.
Дима перебрался на свою сторону кровати. Лег, уставился в потолок. Я лежала рядом и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Медленно, осторожно, но оттаивает.
— Кать, — сказал он тихо.
— М?
— Я тебя люблю.
— Я знаю.
— Ты меня простишь когда-нибудь?
— Не знаю. Но я пытаюсь.
Он повернулся, обнял меня. Я не отодвинулась.
Так мы и лежали. Молча. Вместе. Впервые за долгое время.
Утром позвонила свекровь. Я взяла трубку.
— Катя, это я, — голос виноватый. — Я звоню спросить, как ты. Как самочувствие.
— Нормально, — сказала я осторожно.
— Может, приехать? Помочь по дому? Инга же на работе, а тебе нельзя напрягаться.
— Не надо. Я справляюсь.
— Ну смотри. Если что — звони. Я мигом.
— Хорошо.
Я положила трубку и посмотрела на Диму. Он слушал разговор.
— Ну что?
— Мир предлагает.
— Странно. Она обычно так не делает.
— Может, правда одумалась?
— Может.
День прошел спокойно. Дима сходил в магазин, приготовил обед (почти съедобный), мы поели, посмотрели телевизор. Вечером пришла Инга, сказала, что мать ей звонила, извинялась за все. Инга тоже удивилась.
— Она впервые в жизни извинилась, — сказала Инга. — Я аж трубку выронила.
— И что ты?
— Сказала, что подумаю. Но вообще, странно это все.
— Мне тоже странно.
Прошла неделя. Свекровь звонила каждый день, спрашивала о здоровье, предлагала помощь. Ни разу не пришла без приглашения, ни разу не сказала ничего плохого. Дима ездил к ней, помог по дому, она его не пилила, кормила пирожками и отпускала с миром.
Я начала верить. Осторожно, по чуть-чуть. Думала, может, правда человек изменился? Бывает же такое?
Но Инга все время была настороже.
— Не расслабляйся, — говорила она. — Она сто раз так начинала. Я знаю.
— А вдруг?
— Вдруг — да. Но проверять надо.
Я проверяла. Присматривалась, прислушивалась. Пока все было чисто.
На развод мы с Димой пошли вместе. Сидели в зале суда, держались за руки. Судья спросила, точно ли мы хотим развестись. Дима сказал: да. Я сказала: да. Судья посмотрела на наши руки, сцепленные в замок, но ничего не сказала. Развела.
Мы вышли из здания суда, и Дима повернулся ко мне.
— Я свободен, — сказал он. — И теперь, если ты захочешь быть со мной, это будет твой выбор. Не потому, что мы женаты, а потому что ты меня выбрала.
Я смотрела на него и вдруг поняла, что хочу. Хочу попробовать еще раз.
— Пошли домой, — сказала я.
Он улыбнулся. Впервые за долгое время искренне, по-настоящему.
Мы вернулись, и я сама позвонила свекрови.
— Тамара Ивановна, приезжайте в гости. На ужин.
Она приехала через час. С пирожками, вареньем и огромным букетом роз. Вошла, разулась, прошла на кухню. Увидела нас с Димой вместе, улыбнулась.
— Ну, слава богу, — сказала она. — А то я уж думала, никогда не дождусь.
Мы сели за стол. Инга пришла, села рядом. Впервые за много лет мы сидели все вместе. Мирно. Спокойно.
— Я хочу тост сказать, — поднялась свекровь. — За семью. За настоящую. Где все друг друга простили и любят. Я дура была, Катя. Прости меня, если сможешь.
Я посмотрела на нее. На Диму. На Ингу. На цветы в вазе. На живот, где рос мой ребенок.
— Прощаю, — сказала я. — Давайте жить дальше.
Мы чокнулись. Выпили чай. Разговаривали о всякой ерунде, смеялись. И мне вдруг стало легко. Будто гора с плеч.
Ночью, когда все разошлись, мы с Димой лежали в кровати. Он обнимал меня, гладил живот.
— Кать, — сказал он. — Я никогда тебя больше не предам. Честно.
— Я знаю, — сказала я. — Я чувствую.
— Ты выйдешь за меня снова? Когда-нибудь?
— Может быть. Когда докажешь.
— Я докажу. Всю жизнь буду доказывать.
Я улыбнулась в темноте.
— Доказывай.
За окном светила луна. В комнате было тихо и спокойно. Я закрыла глаза и впервые за долгое время уснула счастливой.
Утром разбудил звонок. Инга.
— Кать, ты спишь?
— Уже нет.
— Я сейчас приеду. Разговор есть.
— Что случилось?
— Приеду — скажу.
Она приехала через полчаса. Бледная, взволнованная.
— Что такое? — спросила я.
Она села на стул, посмотрела на меня.
— Я вчера, когда от вас ушла, заехала к матери. Забыла у нее ключи от работы. И услышала разговор.
— Какой разговор?
— Она по телефону говорила. С кем-то. Я не знаю с кем. Но она говорила про квартиру. Что пока прикидывается добренькой, а потом, когда ребенок родится, она через суд докажет, что Катя недееспособная, и станет опекуном. И квартира тогда отойдет к ней.
У меня потемнело в глазах.
— Что?
— Я не шучу, Кать. Я своими ушами слышала. Она говорила: «Пусть думают, что я изменилась. А там видно будет. Ребенок — это козырь. Через него и квартиру возьмем».
Я села на кровать. Ноги подкосились.
— Дима! — закричала я. — Дима, иди сюда!
Он прибежал.
— Что случилось?
Я посмотрела на него.
— Твоя мать опять за свое. Инга слышала разговор. Она хочет через ребенка квартиру отжать.
Дима побледнел.
— Не может быть.
— Может, — сказала Инга. — Я слышала.
Он стоял и молчал. Потом резко развернулся и пошел к двери.
— Ты куда? — спросила я.
— К матери. Разбираться.
Я встала.
— Я с тобой.
— Тебе нельзя, ты беременная.
— Мне можно. Я должна это услышать сама.
Мы поехали к ней. Инга осталась ждать в машине. Мы поднялись, позвонили. Свекровь открыла, улыбнулась.
— Ой, дети! А я вас не ждала. Проходите.
Мы вошли. Сели на диван. Она суетилась, накрывала на стол.
— Тамара Ивановна, — сказала я. — Садитесь. Поговорить надо.
Она села. Смотрела на нас настороженно.
— Я знаю про ваш план, — сказала я прямо. — Про опекунство. Про квартиру. Инга все слышала.
Она побледнела, потом покраснела.
— Врет она все! Не было такого!
— Было, мам, — сказал Дима жестко. — Хватит врать.
Она замолчала. Потом глаза ее стали злыми, колючими.
— Ну и что? — сказала она вдруг. — Да, был разговор. А вы что думали, я правда изменюсь? Дураки. Эта квартира должна быть моей. Я старая, мне жить негде. А вы молодые, заработаете.
— Квартира моя, — сказала я. — И вы никогда ее не получите.
— Посмотрим. У меня связи есть. Я через суд докажу, что ты неадекватная.
— Не докажете, — сказал Дима. — Потому что я пойду свидетелем против тебя.
Она уставилась на него.
— Ты? Против матери?
— Да. Против тебя. Потому что ты — не мать. Ты — монстр. И я больше не хочу иметь с тобой ничего общего.
Он встал, взял меня за руку.
— Пошли, Катя. Нам здесь больше нечего делать.
Мы пошли к выходу. Свекровь закричала вслед:
— Вы еще пожалеете! Я вас по миру пущу! Я всем расскажу, какая ты тварь!
Мы вышли, хлопнув дверью.
В машине Инга ждала, бледная.
— Ну что?
— Все, — сказал Дима. — Больше мы к ней не вернемся.
— И что теперь?
— А теперь мы будем жить своей жизнью, — сказала я. — Без нее.
Мы поехали домой. В машине было тихо. Дима держал меня за руку. Инга смотрела в окно.
Я думала о том, что это было. О том, сколько сил ушло на эту войну. О том, что впереди новая жизнь. Без свекрови. Без обмана. Без предательства.
Дома мы пили чай на кухне. Дима, Инга и я. Обсуждали, что делать дальше. Решили, что Инга остается жить с нами. Ей тоже нужно отдохнуть от матери.
Через месяц у меня было УЗИ. Мы узнали, что будет мальчик. Дима плакал от счастья. Инга смеялась.
Свекровь звонила несколько раз, но я не брала трубку. Потом перестала. До нас доходили слухи, что она всем рассказывает, какая я неблагодарная, как я ее выгнала, как она страдает. Но нам было все равно.
Мы строили свою жизнь. Свою семью. Настоящую. Где есть любовь и доверие.
Ребенок родился в марте. Здоровый, крепкий мальчик, похожий на Диму. Мы назвали его Мишей.
Дима держал его на руках и смотрел так, будто это самое дорогое, что у него есть.
— Спасибо, Катя, — сказал он. — За все.
— Не за что, — улыбнулась я. — Это наше общее счастье.
Инга стала крестной. Она нянчилась с Мишей, как с родным.
Свекровь мы больше не видели. Говорят, она продала свою квартиру и уехала куда-то на юг. Может, к сестре, может, еще куда. Нам было все равно.
Я иногда вспоминаю ту ночь, когда вернулась из больницы и застала Алину в своей спальне. И думаю: сколько всего могло бы не случиться, если бы тогда я повела себя по-другому. Но потом понимаю: все, что случилось, привело нас туда, где мы сейчас. К новой жизни. К настоящей семье. К счастью.
А это стоило всех битв.