— Мам, ну ты сама посуди, это же чистая математика! — Пашка размахивал вилкой, на которую был наколот маринованный огурец, как дирижерской палочкой. — Вы с отцом в трешке, как короли в Версале, а мы с Иркой за съемную однушку отдаем тридцать пять тысяч! Это ж в год — четыреста двадцать! А за десять лет? Это ж можно было бы…
Надежда Викторовна молча жевала пирожок с капустой. Пирожок был вкусный, тесто пышное, на кефире, а вот разговор выходил пресный и с душком. Она посмотрела на мужа. Анатолий Сергеевич, или просто Толик для своих, сидел с видом человека, которого заставили смотреть балет «Лебединое озеро» вместо хоккея. Он ковырял вилкой в тарелке с винегретом и делал вид, что его тут нет.
— Паш, — Надежда проглотила кусок, — мы эту квартиру двадцать лет зарабатывали. И ремонт делали не для того, чтобы в коридоре через чемоданы прыгать.
— Надежда Викторовна, ну что вы сразу в штыки! — вступила в разговор Ирочка. Невестка у Нади была современная. Из тех, что знают, как правильно дышать маткой, но не знают, как пришить пуговицу. Она сидела за столом, прямая, как жердь, и пила воду из своего стакана — кипяченая ей, видите ли, «мертвая». — Мы же не навсегда. Годика на три. На первый взнос накопим и съедем. Зато мы будем вам помогать! Продукты покупать, коммуналку пополам… Веселее же вместе!
Надя вздохнула. «Веселее». Ей и так было не скучно. У нее были сериалы, рассада помидоров на подоконнике и тихие вечера, когда Толик читал газету (да, он был старовером и покупал бумажные газеты), а она вязала носки внукам, которых пока не было.
Но материнское сердце — предатель. Оно екнуло, сжалось и выдало команду мозгу: «Пожалей кровиночку». Тридцать пять тысяч на дороге не валяются. А цены нынче такие, что в магазин заходишь как в музей — посмотреть и поплакать. Сливочное масло скоро в сейфах продавать будут, а сыр — по граммам, как золото.
— Толь? — Надя пнула мужа под столом ногой в мягком тапке.
Толик вздрогнул, выронил кусок свеклы и обреченно кивнул:
— Да чего уж… Места хватит. Комната дальняя пустует. Только, чур, мои инструменты в кладовке не трогать! И телевизор в зале по вечерам — мой. Там новости.
— Ой, папа, какие новости! — отмахнулась Ира. — Там один негатив. Мы вам настроим подписки, будете смотреть про путешествия и саморазвитие.
Надежда Викторовна почувствовала, как где-то в районе солнечного сплетения заворочалось нехорошее предчувствие. Но слово — не воробей.
— Ладно, — сказала она, вставая за чайником. — Разменивать квартиру не будем, живите с нами. В тесноте, да не в обиде.
Если бы она знала, что эта фраза станет эпитафией её спокойной жизни, она бы лучше этот чайник проглотила.
Переезд состоялся в субботу. Надя думала, что у молодых вещей немного. Ну, пара сумок, ноутбук, ну фен там какой-нибудь.
Она ошиблась.
В квартиру вплывали коробки. Десятки коробок. Мешки с одеждой. Какой-то велотренажер, на который Ира вешала свои легинсы (потому что заниматься на нем ей было «не в ресурсе»). Увлажнитель воздуха размером с тумбочку. Соковыжималка, похожая на деталь от космического корабля.
— Ирочка, а зачем вам третья коробка с обувью? — осторожно спросила Надя, наблюдая, как коридор превращается в склад логистического центра. — У нас в прихожей обувница всего на две полки.
— Это сезонное, Надежда Викторовна! — щебетала Ира, распаковывая какие-то странные вазы в виде черепов. — У каждой женщины должно быть разнообразие. А обувницу мы вашу уберем, она энергию Ци блокирует. Поставим открытую стойку.
Надя промолчала. Энергия Ци ее волновала мало, а вот то, что Толиковы растоптанные, но любимые домашние шлепанцы полетели вглубь шкафа, ей не понравилось.
Первая неделя прошла под эгидой «притирки». Это когда ты скрипишь зубами, но улыбаешься, потому что «мы же семья».
Утро начиналось не с кофе. Утро начиналось с очереди в туалет. Раньше Надя вставала в семь, спокойно умывалась, ставила чайник и наслаждалась тишиной. Теперь в семь утра ванная была занята. Там журчала вода, жужжал фен, и пахло какими-то тропическими джунглями. Ира проводила «утренние ритуалы».
— Ир, мне бы умыться, — стучал в дверь Толик, переминаясь с ноги на ногу.
— Анатолий Сергеевич, пять минуточек! Я сейчас поры закрою! — кричали из-за двери.
— Поры она закроет, — бурчал Толик, шаркая на кухню. — А у меня сейчас мочевой пузырь откроется.
На кухне тоже начались реформы.
Надежда привыкла готовить основательно. Суп — так кастрюля на три дня. Рассольник, солянка, щи. Второе — гуляш с пюре или макароны по-флотски. Просто, сытно, мужики едят и не жалуются.
Ира же объявила войну «пищевому мусору».
— Надежда Викторовна, вы опять майонез купили? — Ира брезгливо держала пачку «Провансаля» двумя пальцами, как дохлую мышь. — Это же холестерин в чистом виде! Сосуды забьются, давление скакнет. Мы теперь переходим на правильное питание.
— Ирочка, Толик всю жизнь майонез ест, и ничего, бегает, — попыталась защититься Надя. — Да и дешевле это. Твои авокадо с рукколой стоят, как будто их лично королева Англии выращивала.
— Здоровье не купишь! — парировала невестка и выставила на стол миску с чем-то зеленым и склизким. Это называлось «смузи».
Вечером Толик, увидев на ужин паровую брокколи и куриную грудку, сухую, как подошва сапога, грустно посмотрел на жену. В его глазах читалась вся скорбь еврейского народа.
— Надь, а котлеток нету? — шепотом спросил он.
— Ешь витамины, — так же шепотом ответила Надя, подовигая к нему солонку. — Ира сказала, соль — это белая смерть, но я пока не вижу — сыпь.
Но самым страшным ударом стал финансовый вопрос.
Договаривались же: коммуналка пополам, продукты — в общий котел.
В конце месяца Надя, надев очки, села подсчитывать бюджет. Пенсия у них с Толиком была, конечно, не депутатская, но жить можно было. Раньше даже откладывать удавалось — то на новые зубы, то на санаторий.
Теперь же дебет с кредитом не сходился катастрофически.
Счет за воду вырос в три раза. Ирочка любила принимать ванны с пеной. Свет горел круглосуточно, потому что Паша работал за компьютером по ночам, а Ира боялась темноты и оставляла включенным бра в коридоре.
Но главное — продукты. Молодые приносили из магазина пакеты. Красивые, крафтовые. В них лежали: миндальное молоко (250 рублей за литр), семена чиа, какие-то хлебцы из пророщенного зерна и три яблока.
— Мы купили продукты! — гордо заявлял Паша.
А через час спрашивал:
— Мам, а есть что поесть нормального? А то этими семечками не наешься.
И Надя доставала из своих запасов курицу, картошку, открывала банки с соленьями. То, что покупалось на пенсию.
— Паш, — осторожно начала Надя, когда сын зашел на кухню за добавкой рагу. — Мы тут посчитали… Коммуналка пришла — восемь тысяч. С вас четыре. И на продукты мы потратили двадцать, а вы — три. Как-то нечестно получается.
Паша нахмурился, жуя кусок мяса.
— Мам, ну ты чего начинаешь? У нас сейчас сложный период. Ире курсы оплатили по дизайну человека, мне машину чинить надо. Мы же копим! Вы же сами хотели нам помочь. Что вам, для родного сына тарелки супа жалко?
«Супа не жалко, — подумала Надя. — Жалко нервов».
— Не жалко, сынок. Просто у нас пенсия не резиновая. Отец вон хотел зимнюю резину купить, теперь не на что.
— Ой, да ладно, он все равно зимой почти не ездит! — махнул рукой Паша. — Перебьется. Зато мы скоро квартиру купим, съедем, и будете шиковать.
Надя промолчала. В груди кольнуло обидой. «Перебьется». Значит, отец, который всю жизнь на заводе спину гнул, перебьется. А Ирочке курсы по дизайну человека — это святое.
Ситуация накалялась медленно, как вода в чайнике.
Толик стал задерживаться в гараже. Приходил угрюмый, пахнущий бензином и дешевыми сигаретами (хотя бросил пять лет назад).
— Надь, я там это… — он виновато прятал глаза. — Доширак ел. Сил нет эту траву жевать. Ира опять кабачки на пару сделала. Я мужик, мне мясо нужно!
Надя гладила его по плечу. Ей самой хотелось выть. В своем доме она чувствовала себя гостьей.
На кухне хозяйничала Ира. Она переставила все банки. Сахар теперь стоял не в шкафчике, а в какой-то модной стеклянной колбе на видном месте, где он вечно мешался. Сковородки Нади (старые, чугунные, вечные!) были задвинуты в самый дальний угол балкона.
— На них готовить нельзя, там канцерогены! — заявила Ира.
Вместо них появилась одна хлипкая сковородочка с тефлоном, к которой все пригорало, если не использовать специальную лопаточку.
— Ира, где моя гусятница? — спросила Надя однажды, решив приготовить плов (пока молодых не было дома, чтобы накормить Толика).
— Ой, Надежда Викторовна, я ее выкинула, — легкомысленно отозвалась Ира из комнаты. — Она такая страшная, черная, весь вид портила. И тяжелая, жуть!
Надя села на табуретку. Гусятница. Подарок мамы на свадьбу. В ней получалось самое вкусное жаркое. Выкинула.
— Как выкинула? — тихо спросила Надя.
— Ну, в мусорку. Вчера.
Надя встала, подошла к окну. Руки дрожали. Ей хотелось зайти в комнату, взять эту модную вазу-череп и… Нет, нельзя. Она же мудрая женщина. Она же «все понимает».
Но понималка, кажется, сломалась.
Последней каплей стал вечер пятницы.
Надя и Толик собирались на дачу. Открыть сезон, проверить теплицу, просто подышать воздухом без запаха ароматических палочек, которые Ира жгла для «очищения ауры».
— Вы уезжаете? Отлично! — обрадовался Паша. — Мы тогда друзей позовем. Посидим тихонько, в настолки поиграем.
— Только посуду помойте за собой, — попросила Надя, надевая плащ. — И потише, соседка снизу, Клавдия Ивановна, жалуется на шум.
— Да без проблем, мам! Отдыхайте!
Они вернулись в воскресенье вечером. Усталые, но довольные. Толик вез в рюкзаке первые весенние щавелевые листы на суп.
Открыли дверь.
В нос ударил запах. Не ароматических палочек. Пахло прокисшим пивом, чем-то сладким и спертым воздухом.
В прихожей валялись чужие куртки. Обувь была навалена горой.
Надя прошла в зал.
На их с Толиком диване спал какой-то незнакомый парень в одежде. На столе — батарея бутылок, коробки из-под пиццы (дорогой, заметила Надя), рассыпанные чипсы. На ковре — пятно от вина. Красное на бежевом. Как кровь на снегу.
Телевизор работал без звука.
Из спальни молодых (бывшей дальней комнаты) доносился смех.
Надя заглянула на кухню. Гора посуды в раковине возвышалась как Эверест. На столе — засохшие корки, липкие пятна. И… о ужас. На ее любимой скатерти с вышивкой, которую она стелила только по праздникам, кто-то тушил окурки. Прямо в блюдце из чешского сервиза.
— Толя, — сказала Надя ледяным тоном. — Иди в машину. Принеси монтировку.
— Надь, ты чего? — испугался Толик. — Посадят же.
— Неси, говорю. Или я за себя не ручаюсь.
В этот момент из комнаты вышла Ира. В шелковом халатике, растрепанная, зевающая.
— Ой, Надежда Викторовна, вы уже вернулись? А мы тут немного… засиделись. Ребята сейчас уйдут.
Она увидела взгляд свекрови и осеклась.
— Ира, — тихо начала Надя. — Что это?
— Ну, день рождения у подруги был… Мы решили сэкономить на кафе… Вы же сами говорили, надо экономить! — Ира попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
— На скатерти? Экономить на моем сервизе? — голос Нади набирал высоту, как самолет на взлете. — А это кто? — она ткнула пальцем в спящее тело на диване.
— Это Виталик, он устал…
В коридор вышел Паша. Заспанный, в одних трусах.
— Мам, ну чего ты орешь? Голова раскалывается. Уберем мы все. Подумаешь, погуляли. Мы молодые, нам жить хочется!
Надя посмотрела на сына. На мужа, который стоял в дверях с рюкзаком щавеля, постаревший и растерянный. На наглую морду Виталика на диване.
И поняла: хватит. «Бытовой реализм» закончился. Начинается триллер.
— Уберете, — согласилась Надя. — Прямо сейчас. И Виталика своего заберите.
— Мам, ну дай поспать! Вечером уберем.
И тут Надя улыбнулась. Страшной улыбкой.
— Хорошо, сынок. Спите. Отдыхайте. Мы с отцом пока в вашей комнате полежим. Там кровать широкая.
Она развернулась и пошла в их комнату, перешагивая через коробки из-под пиццы. Но не дошла. Остановилась у двери в спальню молодых. Дверь была приоткрыта.
Надя толкнула ее и замерла.
Стены. Обои. Ее любимые обои в цветочек, которые они с Толиком клеили три года назад.
Их не было.
Стены были выкрашены в темно-серый, почти черный цвет. «Графит», — вспомнила Надя модное слово.
А на одной стене висели… велосипеды. Два велосипеда, прибитые прямо к бетону. Крюки торчали из стены, как пыточные орудия.
— Мы решили сделать лофт, — раздался сзади голос Иры. — Так пространство расширяется. Вам же все равно эти цветочки не нравились, они устарели. Сюрприз хотели сделать…
Надя медленно повернулась. Внутри у нее все звенело, как натянутая струна.
— Сюрприз, говоришь? Лофт?
Она посмотрела на Толика. Тот стоял бледный, глядя на дыры в стене, где раньше висел портрет Есенина.
— Толя, — сказала Надя совсем другим голосом. Спокойным, деловым. Таким голосом она обычно объявляла ученикам контрольную работу, к которой никто не готов. — Доставай телефон.
— Зачем? — не понял муж.
— Звони Зинаиде Захаровне. Скажи, что мы согласны на ее предложение.
— На какое? — Паша напрягся. Он помнил Зинаиду Захаровну. Эта соседка держала в страхе весь подъезд и три окрестных двора. У нее было пять кошек, скверный характер и хобби — писать жалобы в прокуратуру на всё, что движется.
— Она давно просилась к нам пожить на время ремонта у себя, — соврала Надя, не моргнув глазом. — У нее там трубы меняют. Я отказывала. А теперь думаю — чего хорошему человеку страдать? В тесноте, да не в обиде, правда, Ирочка?
Ира побледнела.
— Мам, ты чего? Какая Зинаида Захаровна? Куда мы ее положим?
— А в вашу комнату. В лофт, — Надя хищно прищурилась. — Она как раз любит темноту и велосипеды. А вы переезжаете в зал, на диван. К Виталику.
Она выдержала театральную паузу.
— С завтрашнего дня у нас вводится новый режим. И называется он «Диктатура пролетариата».
Надя достала из кармана блокнот и ручку.
— Пункт первый. Снятие дверей в туалет. Для улучшения коммуникации и борьбы с закрытыми порами.
Толик, наконец, понял. В его глазах заплясали бесята. Он медленно опустил рюкзак на пол и, потирая руки, сказал:
— А еще, Паш, я тут подумал… Раз уж мы лофт делаем, я свой верстак из гаража принесу. Прямо в коридор поставлю. Буду по вечерам табуретки строгать. Стильно, модно, молодежно. Эко-стиль, чтоб его за ногу!
Паша переглянулся с женой и понял - ад только начинается...
Хочешь узнать, как Надежда Викторовна и Толик реализовали план «выживания» молодых, и чем закончилась битва за квартиру?
ЧИТАЙТЕ РАЗВЯЗКУ ИСТОРИИ - СУРОВУЮ И СПРАВЕДЛИВУЮ - ЗДЕСЬ ПРЯМО СЕЙЧАС