Я вообще не пью. Так сложилось. Не по заветам, не по здоровью — просто не люблю. На корпоративах я всегда трезвый, как стеклышко. Сижу, улыбаюсь, слушаю, как коллеги глупеют на глазах. Иногда даже интересно.
В этот Новый год снимали большой зал в пригороде. Наша контора, смежники с завода, человек шестьдесят. За столом — горы еды, салаты тазиками, оливье, селедка под шубой. Водка, коньяк, шампанское рекой.
Я сидел рядом с Пашкой. Мы с ним не просто коллеги — мы друзья уже лет семь. Вместе начинали, вместе пили чай в ночные смены, вместе ездили на рыбалку. Он женился года три назад на Ленке. У неё уже был ребенок, мальчик, лет пяти. Пашка принял его как родного. А через год у них родилась общая дочка. Идеальная семья. На них смотреть приятно было: всегда вместе, всегда за руку, он смотрит на неё так, будто она сошла с обложки.
Ленка — она вообще светлая. Добрая, улыбчивая, с ребятами из цеха здоровается, помнит, у кого как дела. Я всегда думал: вот повезло Пашке. Такая женщина — и ему.
За столом было шумно. Кто-то пел, кто-то плясал, кто-то уже клевал носом в салат. Пашка встал, пошел к мужикам из соседнего отдела — у них там какие-то свои разговоры про станки и премии.
Я остался. Ленка сидела рядом, пила шампанское, смеялась. А потом я заметил, что она смотрит не в стол и не на меня. Через два стула от неё сидел Саня Сомов. Из соседнего цеха. Мужик видный, холеный, всегда при параде. Женат, кажется, но с ним вечно какие-то истории ходили.
Она ему улыбалась. Не так, как улыбаются знакомому. По-другому. Чуть наклоняла голову, поправляла волосы, касалась пальцами бокала. Он что-то говорил, она смеялась — слишком громко, слишком звонко.
Я отвернулся. Подумал: «Вова, не твое дело. Выпила лишнего, вот и дурит. С кем не бывает».
В зале стало душно. Я вышел покурить на крыльцо. Не курю, но воздухом подышать люблю. Стою, смотрю на звезды, думаю о своем.
А потом услышал.
Тихие голоса. Из-за угла, где складировали старые стулья. Я не хотел подслушивать. Я вообще не такой человек. Но голос был Ленкин.
— Тише, — сказала она. — Увидят.
— Да никто не увидит, — ответил мужской. Сомов.
Я замер. Сделал шаг назад, чтобы не заметили. И увидел.
Они стояли в углу. Она — прижавшись спиной к стене, он — нависая сверху. Она обнимала его за шею, пальцы перебирали волосы на затылке. Они целовались. Не пьяный, случайный поцелуй. А так, как целуются, когда давно хотят и не могут остановиться.
Я отвернулся. Быстро зашел обратно, сел на свое место. Сердце колотилось так, будто это я там стоял.
Пашка вернулся через минуту. Веселый, раскрасневшийся, чокнулся со мной соком (он знает, что я не пью), спросил:
— Ты чего такой кислый?
— Да ничего, — ответил я. — Устал.
Он хлопнул меня по плечу и пошел дальше веселиться.
А я сидел и смотрел, как Ленка возвращается. Щеки горят, улыбка приклеена, поправляет юбку. Садится рядом с Пашкой, берет его за руку, смотрит преданно.
— Соскучилась, — говорит.
Он целует её в висок.
И у меня внутри все переворачивается.
Я до сих пор не знаю, что делать.
Сказать Пашке — разрушить его семью. Может, это был просто пьяный срыв? Может, у них все наладится, а я влезу и все испорчу. А если скажу, а она всё отрицает? Кто я буду? Доносчик, который разрушил дружбу?
Не сказать — значит, смотреть, как он живёт в обмане. Как растит чужого ребенка, как любит её, не зная, что она делает за углом. А если это не в первый раз? А если это только начало?
Я не знаю.
Я просто не знаю.
И каждый раз, когда Пашка звонит и говорит: «Слушай, давай на рыбалку в выходные», я слышу её голос в том углу. И молчу.
Потому что иногда правда — хуже, чем ложь.
А иногда молчание — хуже, чем правда.
Когда не знаешь как поступить, лучше вообще ничего не делать. Лезть в дела чужой семьи и для кого-то обязательно останешься крайним.