Я теперь старая, мне уже под восемьдесят. Внуки выросли, правнуки пошли. Сижу на лавочке у дома, грею кости на солнышке и думаю: сколько же всего в жизни было пережито. А самое странное, самое непонятное случилось со мной, когда мне всего двадцать годков было.
Молодая, глупая, влюбленная. И даже не знала, что в этой любви моя погибель может крыться.
Я из станицы. У нас там народ суровый, но справедливый. Парня моего, Петра, я с детства знала. Росли на одной улице, в школе за одной партой сидели.
Красивый был, чернобровый, работящий. Я как подросла, так глаз с него и не сводила. И он на меня заглядывался. Поженились мы, когда мне двадцать стукнуло, а ему двадцать два. Свадьба была веселая, с гармошкой, с песнями, с криками «горько». Только одно меня с самого начала смущало: жить нам предстояло в доме у Петра, с его матерью.
Свекровь моя, Марфа Ильинична, была женщина властная. Лицо сухое, губы тонкие, глаза светлые, колючие. С первого дня она на меня волком смотрела. Я старалась угодить: и пироги пекла, и в огороде полола, и скотину убирала. А она только губы кривила:
— Не так стоишь, не так ступаешь, руки у тебя не из того места растут. Сыночек мой мог бы и получше партию найти.
Петр отмалчивался. Он вообще редко перечил матери, привык с детства слушаться. Я терпела. Думала, родится ребенок — свекровь оттает. Бабки же внуков любят, это закон природы.
Когда я поняла, что беременна, обрадовалась. Петр тоже радовался, даже мать вроде бы притихла. Но как только родилась моя девочка — кровиночка моя, Анечка, — все и началось.
Родилась Аня здоровенькая, пухленькая, с моими глазами и Петровыми кудряшками. А свекровь как увидела ее, так и замерла на пороге. Стоит, смотрит, потом головой покачала и говорит:
— Это что ж за выродок? На нашего Петьку ни капли не похожа. Видать, гулящая ты, девка, пока сын мой на работе пашет.
Я чуть не задохнулась от обиды. Как так не похожа? Такие же глаза карие, такие же ямочки на щеках! Я к Петру: «Петь, скажи ей!» А он мнется, в глаза не смотрит. Мать, говорит, просто переживает, у нее характер такой.
С того дня жизнь моя превратилась в ад. Свекровь каждым словом норовила ужалить. То еду мою выкинет, скажет — отрава. То вещи мои перероет, будто краденое ищет. А я слабеть начала.
После родов вроде бы оклемалась, а тут вдруг силы таять стали. Спина болит, голова кружится, ночью спать не могу — то жар, то холод. Молочко пропало, Анечку пришлось прикармливать козьим.
Петр в районную больницу отвез — врачи плечами пожимают: здоровая молодая женщина, анализы хорошие, может, нервы?
А я чувствовала: не нервы. Чужое что-то. Липкое, холодное, что из углов на меня смотрит.
И вот как-то ночью случилось то, что я запомнила на всю жизнь.
Луна была полная, круглая, яркая — хоть книжки читай. Спалось мне плохо, духота в доме стояла. Вышла я на крыльцо воздухом подышать. Стою, слушаю, как сверчки стрекочут. И вдруг вижу: за околицей, на перекрестке дорог, фигура маячит.
Пригляделась — мать моя, Марфа Ильинична. В одной ночнушке, босая, волосы распущены, а в руках узелок какой-то. И она на этом перекрестке крутится, что-то шепчет, а потом начинает землю руками рыть. Закопает что-то, притопчет и назад в дом идет, крадучись вдоль плетней.
Я как стояла, так и застыла. Сердце колотится, а пошевелиться боюсь. Спряталась за дверь, переждала, пока она в дом зайдет. Потом всю ночь пролежала, тряслась.
Утром смотрит на меня свекровь, а в глазах усмешка.
— Что ж ты, милая, бледная такая? Нездоровится?
А у самой губы кривятся.
И тут меня как прорвало. Я к ней:
— Что вы ночью на перекрестке закапывали, маманя? Кому порчу наводите?
Она на мгновение замерла. Лицо стало белым, как мел. А потом оскалилась, как собака:
— Тебе показалось, дура. У тебя уже от болезни мозги поехали. Петьке скажу — он тебя в психушку отвезет.
После этого разговора начался сущий ад. Я болеть стала так, что встать с кровати не могла. То руки немеют, то ноги подкашиваются, то плачу без причины, то смеюсь. Петр испугался, стал лечить, таскать по больницам. А я поняла одно: останусь я здесь — сгнию заживо.
Собрала я однажды вещи, пока Петр на работе был, схватила Анечку и — на вокзал. Уехала к тетке в город. Тетка у меня добрая была, одинокая, приняла нас с распростертыми объятиями. И знаете, как только я порог ее дома переступила, мне сразу легче стало. Буквально через день я есть начала, спать перестала вздрагивать. А через неделю и вовсе на поправку пошла.
Месяц прошел. И тут приезжает Петр. Похудевший, осунувшийся. Сел за стол, молчит. Потом говорит:
— Прости меня. Мать я свою знаю, могла она тебя доконать. Давай заберу вас обратно, отдельно жить будем. Я ей слово дал — не тронет больше.
Я посмотрела на него. Люблю ведь, дура. И Анечка по отцу скучает.
— А что она там закапывала, мать твоя? — спросила я тихо.
Петр дернулся, как от удара.
— Не знаю. И знать не хочу. Ты нам нужна, живая и здоровая.
Помирились мы. Но в тот дом я больше ни ногой. Свекровь мы с тех пор не видели ни разу. Петр к ней сам ездил, иногда, по делам. А нас с Аней она и не звала. Словно вырезала из своей жизни.
Долго ли, коротко ли, а прожили мы с Петром душа в душу. Он уж лет десять как помер, царствие ему небесное. Дети выросли, внуки радуют. А вопрос тот во мне так и сидит занозой.
Что я видела той ночью на перекрестке? Правду или бред больного воображения? Может, и впрямь показалось, луна ведь полная, на нервной почве чего не примерещится. И свекровь просто странная была, но не ведьма же.
Но почему тогда я, как только уехала, сразу выздоровела? Почему она нас с Аней ни разу не навестила, даже когда Петр один приезжал? Почему во сне мне до сих пор иногда снится эта луна и фигура в белом, копающая землю?
Не знаю. И теперь уже не узнаю никогда. Марфа Ильинична давно померла, унесла свою тайну в могилу. А я осталась гадать: совпадение это было, игра уставшего ума или… не хочу даже думать, что «или».
Только вот что вам скажу, милые: если чувствуете вы, что от человека злом тянет, если здоровье на ровном месте валится, а врачи помочь не могут — может, и не врачи вам нужны. Может, бежать надо. Бежать без оглядки, спасать себя и детей своих. Потому что бывает такая любовь, которая хуже ненависти. И бывают такие матери, которые лучше бы чужими оставались.
Я вот убежала. И жива осталась. А что там было на самом деле — бог весть. Может, оно и к лучшему, что не знаю.