Ты заходишь на кухню и чувствуешь это. Холод. Даже чай остыл в моей кружке, хотя я налила его пять минут назад. Тамара Петровна сидит напротив, сложив руки на груди. Губы сжаты в тонкую нитку. Дима стоит у окна, смотрит в стекло, будто там футбол показывают. Я перевожу взгляд с одного на другую и понимаю – спектакль уже идёт. Только я не знаю своей роли.
— Алина, — голос свекрови звенит, как натянутая струна. — Я не хотела при сыне поднимать этот разговор. Но ты не оставляешь мне выбора.
Я ставлю кружку на стол. Аккуратно, чтобы не звякнуть.
— Какой разговор?
Она медленно достаёт из кармана халата кошелёк. Старый, потёртый, с металлической застёжкой. Открывает его, демонстративно перебирает купюры. Потом поднимает на меня глаза.
— У меня пропали пять тысяч рублей. Лежали вот здесь, в отделении для крупных купюр. Я помню, как клала. Вчера утром.
Я смотрю на неё и не понимаю. Правда не понимаю. О чём она?
— Тамара Петровна, я ничего не брала. Вы что?
— Я что? — она усмехается. — Я ничего. Я просто констатирую факт. Деньги лежали. Денег нет. Ты вчера заходила ко мне в комнату. Зачем?
— Вы сами просили штору поправить! — голос начинает срываться. — Сказали, что карниз шатается и чтобы я посмотрела, пока Дима на работе. Я зашла, встала на табуретку, поправила эту штору и вышла.
— Ага. Ага. — она кивает, будто я подтвердила её теорию. — И сколько ты там была? Минуты три? Четыре? Этого времени достаточно, чтобы заглянуть в тумбочку, где лежит кошелёк.
Дима молчит. Я смотрю на него. Он отворачивается к окну.
— Дима, — говорю я. — Ты чего молчишь? Скажи хоть слово.
Он пожимает плечами. Даже не поворачивается.
— Мама просто спрашивает, Алин. Ну, ответь, если не брала.
У меня внутри всё обрывается. Не брала. Я не брала. Но как это доказать? Слова против слова. Я бухгалтер, я привыкла к цифрам, к документам, к чёткости. А тут просто липкое, вязкое болото.
— Тамара Петровна, — я стараюсь говорить спокойно, хотя руки уже дрожат. — Вы меня полтора года знаете. Я хоть раз брала чужое?
Она поджимает губы.
— Я, милая, людей за полтора года не узнаю. Иные и за десять лет не открываются. А ты девушка хитрая, с высшим образованием, всё посчитать умеешь. Может, и квартиру нашу прикидываешь уже?
— Какую квартиру? — я не понимаю.
— А вот эту. — она обводит рукой кухню. — Я квартиру на Диму оформляла. На сына. А ты теперь жена. Значит, и тебе кусок отломится. Думаешь, я не понимаю, зачем ты за моего безотказного дурачка замуж пошла?
Дима дёргается, но молчит. Господи, ну скажи ты ей! Защити!
— Я пошла замуж потому что люблю. — голос срывается в хрип. — И вы это знаете. И Дима знает.
— Любовь-морковь, — отмахивается она. — Ты мне зубы не заговаривай. Деньги где?
Я встаю. Чувствую, как колени дрожат. Сжимаю край стола.
— Я не брала ваши деньги. Можете обыскать мои вещи. Можете сумку мою посмотреть. Я ничего не брала.
— Сумку твою я смотрела, — спокойно говорит она.
Тишина. Такая густая, что уши закладывает.
— Что?
— Пока ты в душе была, я зашла в вашу комнату. Заправила постель, ну и заодно посмотрела. Ничего там нет, в сумке. Значит, припрятала где-то или потратила уже.
Я смотрю на неё и не верю. Это происходит на самом деле? Она обыскала мои вещи? И спокойно мне об этом говорит?
— Вы не имели права! — кричу я. — Это незаконно! Это моя личная вещь!
— Ах, незаконно? — она встаёт, глаза горят победным огнём. — Ты у меня в доме живёшь, на всём готовом, за коммуналку не платишь, за еду не платишь, только готовишь иногда и убираешься, как будто одолжение делаешь! И смеешь говорить про закон? Я здесь хозяйка! Я решаю, что можно, а что нельзя!
— Мама, хватит, — тихо говорит Дима. Но она даже не смотрит в его сторону.
— Молчи, сынок. Ты вечно за юбку её прячешься. Посмотри на неё! Пришла в мой дом, устроилась, и ещё права качает!
Я смотрю на Диму. Он мнёт пальцами край занавески. Прячет глаза.
— Дима, — я подхожу к нему. — Скажи ей. Скажи, что я не брала. Что я вообще чужих денег в руки не беру. Ты же знаешь.
Он молчит.
— Дима!
— Ну что я скажу, Алин? — он наконец поворачивается. Лицо у него усталое, серое. — Если мама говорит, значит, были деньги. Ты заходила. Я не знаю. Я на работе был.
Я отшатываюсь. Как будто пощёчину получила.
— Ты серьёзно?
— Я просто не знаю, что говорить! — он повышает голос впервые за вечер. — Вы обе на меня давите! Мама говорит одно, ты другое. Я не знаю, кому верить!
— Сыну верь! — кричит свекровь из-за стола. — Матери! Которая тебя вырастила, выходила, квартиру на тебя оформила! А она кто? Чужая тётка!
— Я жена ему! — кричу я в ответ. — Полтора года жена!
— А будет два, и разведётесь, и половину оттяпает! Я такие вещи знаю! У подруги сын так же женился, потом квартиру продавать пришлось, чтобы с ней рассчитаться!
Я смотрю на неё и вдруг понимаю. Это не про деньги. Это про власть. Она не может смириться, что у сына появилась другая женщина. И придумала повод. Идеальный повод. Воровка. Кого захотят выгнать, ту и обвинят.
— Хорошо, — говорю я тихо. — Вы назвали меня воровкой. Вы обыскали мои вещи. Вы унизили меня перед мужем. А теперь извиняться должна я?
— А кто же? — она улыбается. — Если не ты? Деньги не мои, что ли, виноваты, что пропали? Может, они сами улетели?
Дима смотрит на меня. Ждёт чего-то. Чтобы я успокоилась? Извинилась? Попросила прощения?
Я иду в комнату. Достаю из шкафа большую сумку. Начинаю кидать туда вещи. Свитер, джинсы, косметичку. Руки трясутся, молния не застёгивается.
В дверях стоит Дима.
— Ты куда?
— К Наташке. К подруге.
— Алин, ну не дури. Ну мама погорячилась. Переночуем, завтра разберёмся.
Я останавливаюсь. Смотрю на него.
— Дима. Твоя мать назвала меня воровкой. При тебе. Ты стоял и молчал. Ты не защитил меня. Вообще никак. После этого я должна с тобой ночевать в одной постели?
Он мнётся.
— Ну, она же мать.
— А я жена. Помнишь? Ты клятву давал. В загсе. В болезни и в здравии. Помнишь?
Он молчит.
Я застёгиваю сумку. Надеваю куртку. Прохожу мимо кухни. Свекровь сидит на том же месте, пьёт чай. Смотрит на меня и улыбается.
— Скатертью дорожка, — говорит она негромко. — И вещи свои потом забери. Я их в пакеты сложу, в коридор выставлю.
Я останавливаюсь в дверях. В голове стучит: не молчи. Не уходи просто так. Скажи что-то.
Я достаю телефон. Включаю диктофон. Он у меня всегда включён на работе, чтобы важные цифры не забыть. Сейчас пригодится.
— Тамара Петровна, — говорю я громко. — Вы меня только что при свидетеле обвинили в краже пяти тысяч рублей. Вы сказали, что обыскивали мои вещи. Вы оскорбили меня. Я ничего не брала. Если вы не отзовёте свои слова публично, я подам на вас заявление в полицию. За клевету. Статья сто двадцать восьмая Уголовного кодекса. Там штраф до пятисот тысяч или обязательные работы. Подумайте.
У неё лицо вытягивается.
— Ты что мне, угрожаешь? Димон! Ты слышишь, чем она мне грозит?
Дима выходит в коридор. Смотрит на меня растерянно.
— Алин, зачем полицию? Ты чего?
— Затем, — говорю я. — Что я не брала этих денег. И если она не извинится, я докажу это в суде. У меня запись есть. Всех разговоров.
Я не знаю, докажу ли. Но блефовать я умею.
Я выхожу в подъезд. Дверь захлопывается за спиной. Слышно, как свекровь кричит на Диму: «Видел? Видел, какая она стерва? А я тебе говорила!»
Я спускаюсь по лестнице. На улице ветер, холодно. Октябрь. Сумка тянет плечо. В кармане вибрирует телефон – Наташка скинула смешной мем. Я пишу ей: «Приеду. Всё плохо».
Она отвечает сразу: «Ключи под ковриком. Я на смене до утра. Жри что найдёшь в холодильнике».
Хорошо, что есть подруги. Хорошо, что есть куда идти.
Я сажусь в автобус. Смотрю в тёмное окно и прокручиваю в голове разговор. Деньги пропали. Кто их взял? Неужели она сама их куда-то засунула и забыла? Или это специально, чтобы меня выжить?
И вдруг меня прошибает мысль. А если она не одна? Если у неё есть помощник? Дима на работе был. Но вчера, когда я вешала эту штору, в квартире был кто-то ещё. Павел, старший брат Димы. Он приезжал на пару дней. Заходил к матери в комнату передо мной. Я видела, как он выходил оттуда. Что-то прятал в карман.
Я зажмуриваюсь. Нет. Павел? Он же успешный, с деньгами. Зачем ему пять тысяч матери?
Автобус трогается. Я еду в никуда, с одной сумкой и с ощущением, что моя семья разбилась вдребезги. И виновата в этом не только свекровь. Дима. Его молчание. Его трусость.
Выхожу на остановке. Иду к Наташкиному дому. Нахожу ключи под ковриком. Захожу в тёплую, пахнущую её духами квартиру. Сажусь на пол в прихожей и плачу.
Впервые за полтора года брака я чувствую себя абсолютно чужой. Чужой в семье, в которую так старалась вписаться. Чужой для мужа, который не сказал ни слова в мою защиту.
И самое страшное – я не знаю, что делать завтра. Возвращаться? Унижаться? Доказывать, что я не воровка?
Или просто начать новую жизнь? Без них.
Я достаю телефон. Смотрю на диктофон. Запись есть. Доказательство есть. Но кому оно нужно, если муж тебя не защитил?
За окном темно. Впереди длинная ночь. И длинная жизнь, в которой я теперь одна.
Прошло пять дней. Пять долгих, тягучих дней, похожих на холодный кисель. Я живу у Наташки, сплю на её раскладном кресле и каждое утро просыпаюсь с мыслью: сегодня он позвонит и скажет что-то важное. Например: я разобрался, мама была не права, возвращайся. Или: я снял квартиру, давай жить отдельно. Или просто: я скучаю.
Он звонит каждый вечер. Разговоры короткие, мятые.
— Ты как? — спрашивает Дима.
— Нормально. А ты?
— Нормально.
Пауза. Слышно, как он вздыхает.
— Мама переживает.
— Она переживает? — я стараюсь говорить спокойно, хотя внутри всё закипает. — А я, по-твоему, должна радоваться?
— Я не об этом. Она говорит, что ты на неё в полицию хочешь заявить. Зачем тебе это, Алин? Ну поссорились, ну бывает. Семьи так не разрушают.
— Это я разрушаю? — голос срывается. — Это я ушла? Это я обвинила человека в воровстве без доказательств?
— Она нашла деньги, — тихо говорит Дима.
Я замираю.
— Что?
— Нашла. В куртке, в кармане. Забыла, что переложила.
В груди что-то обрывается, потом взлетает. Радость? Облегчение? Злость?
— И что? Она извинится?
Дима молчит. Секунду, другую, третью.
— Дима, — говорю я. — Она извинится передо мной?
— Алин, ты же знаешь маму. Она человек гордый. Ей трудно признавать ошибки.
— То есть она назвала меня воровкой при тебе, при людях, обыскала мои вещи, выгнала из дома, а теперь просто забыла об этом? И я должна сделать вид, что ничего не было?
— Я не говорю, что должна. Но может, ты приедешь, поговорите по-хорошему? Она же старая, больная. У неё давление.
— У неё давление, — повторяю я. — А у меня, Дима, сердце разорвано. Ты понимаешь? Твоя мать публично унизила меня. А ты даже слова не сказал.
— Я сказал.
— Что ты сказал? Что ты не знаешь, кому верить? Ты сравнил меня с ней!
— Ну извини. Я растерялся. Думал, вы сами разберётесь.
— Сами разберёмся. — я выдыхаю. — Ладно. Пусть она позвонит мне и извинится. Тогда поговорим.
Дима тяжело вздыхает.
— Я передам.
Он не передал. Ни в тот вечер, ни на следующий. Наташка смотрит на меня, качает головой.
— Дура ты, Алинка. Чего ты ждёшь? Он же тряпка. Под мамкиной пятой всю жизнь проходил и дальше пройдёт.
— Я люблю его, — говорю я.
— Любовь любовью, а себя уважать надо. Ты бы слышала, как ты с ним разговариваешь. Как будто виноватая.
Я молчу. Потому что она права.
Вечером шестого дня Дима звонит сам. Голос у него другой. Усталый, но твёрже.
— Алин, приезжай завтра. Мама хочет поговорить. Только без полиции, ладно? По-семейному.
— Она извинится?
— Приезжай. Увидишь.
Я соглашаюсь. Наташка крутит пальцем у виска, но я уже решила. Надо поставить точку. Или помириться, или разводиться.
Наутро я еду в их район. Вхожу в подъезд, поднимаюсь на лифте. Сердце колотится где-то в горле. Звоню.
Дверь открывает Дима. Целует в щёку, отводит глаза.
— Проходи. Мама на кухне.
Я захожу. В прихожей пахнет пирогами. Странно. Обычно она печёт только по праздникам.
На кухне сидит Тамара Петровна. Перед ней чашка чая, руки сложены на столе. Рядом с ней ещё один человек. Я не сразу узнаю. Павел. Старший брат Димы. Он редко приезжает, живёт в другом городе, считается там успешным бизнесменом. Высокий, улыбчивый, в дорогом свитере.
— Алина! — он встаёт, идёт навстречу, протягивает руку. — Рад тебя видеть. Жаль, при таких обстоятельствах. Мама мне всё рассказала. Ну ты присаживайся, не стой.
Я сажусь. Павел садится рядом, кладёт руку на плечо матери.
— Мама хочет извиниться. Правда, мам?
Тамара Петровна поднимает глаза. В них ни капли раскаяния. Скорее усталость и раздражение.
— Алин, я погорячилась. Деньги нашлись. Извини, если что не так.
Я смотрю на неё. Это называется извинения?
— Если что не так? — переспрашиваю я.
Павел тут же вмешивается:
— Алина, давай не будем цепляться к словам. Мама человек старой закалки, ей трудно эмоции выражать. Главное, что недоразумение разрешилось. Дима тебя ждёт, соскучился. Чего тебе ещё?
— Я хочу, чтобы меня не считали воровкой, — говорю я. — Чтобы публично, при свидетелях, она сказала, что ошиблась.
Тамара Петровна поджимает губы. Павел улыбается, но улыбка становится натянутой.
— Алин, ну зачем формальности? Мы же семья. Садись за стол, поешь пирогов. Дима, налей ей чаю.
Дима суетится, ставит передо мной чашку. Я смотрю на них троих. Они сидят рядом, такие похожие, такие чужие.
— Я не сяду за стол, — говорю я. — Пока не услышу нормальных извинений.
Тамара Петровна встаёт. Лицо краснеет.
— Ах, не сядешь? А кто ты такая, чтобы условия ставить? Я тебе жизнь дала с сыном, квартиру, стол, а ты ещё и права качаешь! Деньги я нашла, чего тебе ещё?
— Того, что вы меня воровкой назвали. При нём. — я киваю на Диму.
Дима мнётся.
— Мам, ну скажи уже. Чего тебе стоит?
— А то мне стоит! — она повышает голос. — Я мать или кто? Я должна перед снохой на коленях ползать? Да как ты смеешь, девчонка!
Павел встаёт, мягко берёт мать за плечи, усаживает обратно.
— Мама, успокойся. Давление подскочит. Алина, — он поворачивается ко мне, говорит вкрадчиво, почти ласково. — Ты пойми, мама в стрессовой ситуации была. Деньги пропали, она испугалась. Мы все испугались. Ты тоже хороша – сразу ушла, даже не разобралась. Могла бы подождать, пока страсти улягутся.
— Я ушла, потому что меня выгнали, — отвечаю я. — Потому что муж за меня не заступился.
Павел кивает, будто соглашаясь.
— Понимаю. Дима наш – человек мягкий. Мама на него всегда давление оказывала. Но это же не повод разрушать семью. Давай договоримся: ты возвращаешься, мы живём дальше, а я поговорю с мамой, чтобы она больше не лезла. Хорошо?
Я смотрю на него. Он говорит правильно, гладко, как по писаному. Но что-то в его взгляде мне не нравится. Скользит, не задерживается. Как будто он меня не видит, а просто решает задачу.
— А деньги, — говорю я. — Пять тысяч. Вы их точно в куртке нашли?
Тамара Петровна дёргается.
— Тебе какое дело? Нашла – и хорошо.
— Интересно просто. Вы говорили, что помните, как клали в кошелёк. Как же они в куртке оказались?
Павел переглядывается с матерью. Та отводит глаза.
— Может, я переложила и забыла. С кем не бывает.
— А я, значит, воровка.
— Ну хватит! — Павел хлопает ладонью по столу, но тут же улыбается. — Извини, погорячился. Просто не люблю, когда из мухи слона делают. Давай поступим так: Дима, иди пока в комнату, мы с Алиной поговорим по душам. Может, я смогу её убедить.
Дима послушно встаёт и уходит. Тамара Петровна тоже поднимается.
— Пойду полежу, голова разболелась.
Мы остаёмся вдвоём с Павлом. Он наливает мне чай, пододвигает тарелку с пирожками.
— Ешь, не стесняйся. Мама старалась.
Я не прикасаюсь.
— Павел, я ценю, что ты пытаешься помочь. Но я хочу простых человеческих извинений. Без условий.
Он вздыхает, смотрит на меня с сочувствием.
— Алин, ты хорошая девушка. Диме повезло. Но ты не понимаешь одну вещь: мама никогда не извинится. Она так устроена. Она считает, что если извинится, то потеряет авторитет. Для неё это как смерть. Ты можешь стоять на своём до посинения, но ничего не добьёшься. Только отношения с мужем испортишь окончательно.
— А если я не вернусь?
Павел пожимает плечами.
— Твоё право. Но тогда Дима останется с мамой. Ты этого хочешь? Он будет пить, страдать, она его дожмёт. Найдёт ему какую-нибудь «удобную» женщину. А ты будешь жить с мыслью, что могла всё исправить, но не захотела прогнуться.
— Прогнуться? — я чувствую, как закипаю. — Ты предлагаешь мне прогнуться?
— Я предлагаю тебе быть мудрее. В семье кто-то должен уступать. Если обе стороны стоят насмерть, семья разваливается. Ты хочешь развода?
Я молчу. Не хочу.
— Вот видишь. — он улыбается. — Давай так: ты сейчас идёшь к Диме, миритесь. Я с мамой поговорю, чтобы она не лезла. Поставлю ей условия. Она меня послушает. Я же старший сын, авторитет.
Я смотрю на него. Всё слишком правильно. Слишком гладко.
— А ты сам как? — спрашиваю. — Давно приехал?
— Третий день. Дела уладить. Мама просила помочь с документами на квартиру. Хочет наследство правильно оформить, чтобы после неё никому ничего не делить.
— Наследство?
— Ну да. Квартира же на Диму оформлена, но есть нюансы. Мама хочет, чтобы я тоже долю имел. По-честному. Я же не чужой. Помогаю ей, вкладываюсь.
Я киваю. В голове что-то щёлкает. Павел приехал как раз перед скандалом. Уходил из маминой комнаты, когда я заходила штору вешать.
— А ты, — говорю осторожно, — когда в тот день уезжал? Ну, когда деньги пропали?
Павел смотрит на меня внимательно.
— В тот день? Я уехал утром. А что?
— Просто интересно. Ты заходил к маме передо мной?
Он улыбается, но глаза становятся холодными.
— Заходил. Попрощаться. А что, я под подозрением?
— Нет, что ты. Просто пытаюсь понять, куда деньги могли деться.
— Нашлись же. В куртке. — он отрезает кусок пирога, жуёт. — Слушай, Алин, я понимаю твои чувства. Но давай не будем искать чёрную кошку в тёмной комнате, особенно если её там нет. Мир?
Он протягивает руку. Я пожимаю. Рука тёплая, сухая. Но внутри остаётся осадок.
Я иду в комнату к Диме. Он сидит на кровати, крутит в руках телефон.
— Ну что? — спрашивает.
— Ничего. Твой брат умеет убеждать.
Дима встаёт, обнимает меня.
— Прости, Алин. Я дурак. Я исправлюсь. Мы найдём квартиру, съедем. Честно.
Я молчу. Хочется верить.
Мы выходим на кухню. Павел уже ушёл, Тамара Петровна сидит с чаем. Вид у неё больной, несчастный.
— Остаёшься? — спрашивает меня.
— Остаюсь, — говорю я. — Но жить будем отдельно. Как только найдём квартиру.
Она кривится, но молчит.
Ночью я лежу рядом с Димой и не могу уснуть. Смотрю в потолок. Деньги нашлись в куртке. Но в какой куртке? Тамара Петровна носит только пальто, куртку она одевала разве что на дачу осенью. И вдруг переложила туда деньги? Странно.
И ещё взгляд Павла. Скользкий. Оценивающий.
Я засыпаю под утро с тяжёлой головой.
А через три дня грянет новый скандал. Такой, что старые пять тысяч покажутся цветочками.
Прошла неделя после моего возвращения. Неделя, которая растянулась в бесконечность. Я живу в этой квартире, но чувствую себя гостьей. Чужой гостьей, которой разрешили пожить на правах бесплатной прислуги.
Тамара Петровна со мной почти не разговаривает. Если встречается на кухне, проходит мимо, будто меня нет. Дима на это говорит: мама отходит, дай ей время. А я не знаю, сколько ещё давать. И главное – зачем.
Павел никуда не уехал. Он остался в городе, объяснив это делами с наследством. Каждый день он уходит куда-то с утра, возвращается к вечеру, приносит матери какие-то бумаги, они долго шепчутся в её комнате. Когда я захожу, замолкают.
Дима работает. Возвращается уставший, валится на диван, смотрит телевизор. О деньгах на съёмную квартиру разговор не заходит. Я пробую заговорить – он отмахивается: сейчас не время, мама болеет, надо помочь с документами, потом решим.
Я чувствую, как меня засасывает обратно в это болото.
В пятницу вечером Павел приходит позже обычного. Я на кухне, готовлю ужин. Он заходит, наливает себе чай, садится напротив.
– Алин, – говорит он. – А ты бухгалтером работаешь?
– Да. В небольшой фирме.
– Хорошая профессия. Везде нужна.
Я молчу, жду продолжения.
– Мама говорит, ты умная. И принципиальная.
– Мама так говорит? – я не сдерживаю усмешку.
Он улыбается.
– Она разная бывает. Ты её не знаешь так, как я. Она всю жизнь одна нас тянула, после того как отец ушёл. Работала на двух работах, недосыпала, недоедала. Привыкла всё контролировать. А тут ты появилась – молодая, красивая, с собственным мнением. Для неё это вызов.
– Я не собираюсь с ней воевать.
– А ты уже воюешь. Сама того не замечая. Каждым своим словом, каждым взглядом. Ты отстаиваешь свои границы – для неё это агрессия.
Я смотрю на Павла. Он говорит правильно. Опять правильно.
– И что ты предлагаешь?
– Ничего. Просто пойми. И, если можешь, будь мягче. Она не вечная.
Я киваю. Вроде бы он прав. Но внутри опять этот осадок.
– Павел, – решаюсь я. – А тот разговор, когда деньги пропали. Ты точно уехал утром?
Он поднимает брови.
– Опять ты за своё?
– Просто хочу понять.
– Я уехал в девять утра. Дима мне звонил в десять, я уже в пути был. Могу показать звонки.
– Не надо, – говорю я. – Верю.
Но внутри не верю. Что-то не складывается.
На следующий день суббота. Дима с утра уехал помогать другу с ремонтом. Тамара Петровна ушла в поликлинику. Я остаюсь одна. Решаю прибраться в квартире – всё-таки живу здесь, надо помогать.
Начинаю с прихожей. Протираю пыль, мою пол. Потом перехожу в зал. Там на журнальном столике разбросаны бумаги. Павел вчера сидел с ними, пил чай. Я собираю их в стопку, чтобы протереть стол.
И тут вижу.
Квитанция. Из ломбарда. На имя Павла. Сумма – пять тысяч рублей. Дата – аккурат тот день, когда пропали деньги у матери.
У меня сердце останавливается. Я перечитываю ещё раз. Всё верно. Ломбард на соседней улице. Вещь – золотое кольцо.
Я стою с этой бумажкой и не знаю, что делать. Павел заложил кольцо? Зачем успешному бизнесмену пять тысяч? И именно в тот день, когда у матери пропали деньги?
Я кладу квитанцию обратно. Аккуратно, как лежала. Заканчиваю уборку, но руки дрожат.
Вечером все собираются дома. Павел приходит весёлый, приносит торт. Тамара Петровна улыбается, впервые за долгое время. Дима расслабленный после работы. Я сижу и смотрю на них, как в театре.
– Алин, чего не ешь? – спрашивает Павел. – Торт вкусный.
– Спасибо, не хочется.
Он смотрит внимательно.
– Ты какая-то странная сегодня. Случилось что?
– Всё нормально, – говорю я. – Просто устала.
Ночью не сплю. Лежу, смотрю в потолок. Рядом Дима посапывает. Я думаю: сказать ему? А что скажу? Нашла квитанцию? Он спросит, где нашла. Получится, что я рылась в чужих вещах. А Павел скажет, что это его личное дело. И опять я буду крайней.
Но если Павел взял деньги у матери? И она их не находила в куртке? Может, он их подбросил? Или она сама, чтобы меня выгнать? Но тогда при чём тут ломбард?
Мыслей слишком много. Я решаю подождать.
Утром воскресенье. Тамара Петровна с самого утра суетится, собирается. Павел тоже одевается по-праздничному.
– Мы к нотариусу, – объявляет она. – Оформлять документы.
– Какие документы? – спрашиваю я.
– По наследству. Павел поможет, а вы с Димой потом подпишете, если понадобится.
Они уходят. Дима спит до обеда. Я сижу на кухне, пью кофе, и в голове крутится квитанция.
Вдруг звонок в дверь. Я открываю. На пороге незнакомый мужчина в форме – курьер.
– Алина? Вам заказное письмо.
Я расписываюсь, беру конверт. Обратный адрес – банк. Вскрываю. Это выписка по счету. Но счёт не мой. Он оформлен на Диму. И там странная операция – снятие ста тысяч рублей три дня назад.
Я смотрю на цифры. У Димы нет таких денег. Мы копим на квартиру, у нас от силы тысяч двадцать на карте. Откуда сто тысяч?
Я звоню Диме. Он спросонья не понимает.
– Ты снимал сто тысяч?
– Чего? Какие сто тысяч?
– Вот выписка. Три дня назад. Со счёта, который на тебя оформлен.
Дима берёт бумагу, смотрит, трёт глаза.
– Я ничего не снимал. Я вообще не знаю про этот счёт.
– А чей это счёт?
– Не знаю. Может, мама открывала? У неё есть доступ к моим документам.
Я вспоминаю. Паспорт Димы всегда лежит в ящике в маминой комнате. Тамара Петровна любит говорить: у сына всё под контролем.
Мы идём в комнату свекрови. Дима открывает ящик. Паспорт на месте. И ещё какие-то бумаги. Я начинаю их перебирать. Договор купли-продажи. На квартиру. Но продавец – Тамара Петровна, а покупатель – Павел.
– Дима, – говорю я. – Смотри.
Он смотрит, не понимает.
– Это что?
– Твоя мать продаёт квартиру Павлу.
– Не может быть. Она же говорила, что мне оставит.
– Договор датирован вчерашним числом. Видишь?
Дима хватает бумагу, читает. Лицо бледнеет.
– Этого не может быть. Она не могла без меня.
– Могла. Если у неё есть твой паспорт и доверенность.
Мы смотрим друг на друга. В голове щёлкает: сто тысяч – это задаток? Часть суммы?
Звонит телефон у Димы. Он смотрит на экран.
– Мама.
– Ответь, – шепчу я.
Дима отвечает. Голос у него дрожит.
– Мам, ты где? Мы тут нашли договор... Что?
Слушает. Потом кладёт трубку.
– Она говорит, что это формальность. Что Павел помогает ей с налогами, и нужно переоформить, чтобы потом мне меньше платить. Что я дурак и ничего не понимаю.
– Ты веришь?
Дима молчит.
Вечером возвращаются Павел и Тамара Петровна. Весёлые, довольные. Павел несёт бутылку вина.
– Ну что, молодёжь, – говорит он. – Будем отмечать?
– Что отмечать? – спрашиваю я.
– Решили мы с мамой вопрос с квартирой. Теперь всё по-честному.
– По-честному? – я не выдерживаю. – А Дима? Он вообще в курсе, что вы его долю продали?
Тамара Петровна багровеет.
– Ты чего лезешь не в своё дело? Это моя квартира! Я её заработала! Хочу – Диме оставляю, хочу – Павлу!
– А сто тысяч? – говорю я. – Которые сняли со счёта Димы?
Павел замирает. Смотрит на мать.
– Какие сто тысяч? – спрашивает он.
– Со счёта, который открыли на Диму. Сняли три дня назад.
Тамара Петровна молчит. Павел переводит взгляд на неё.
– Мама? Ты снимала?
– Я... я хотела как лучше, – бормочет она. – Чтобы у тебя были деньги, Паша. Ты же просил помочь с долгами.
– С какими долгами? – я смотрю на Павла.
У него лицо каменеет. Он явно не ожидал, что мать проговорится.
– Никаких долгов, – говорит он жёстко. – Мама, ты что несёшь?
– Паша, но ты же говорил... у тебя проблемы...
– Никаких проблем! – он почти кричит. – Замолчи!
Дима встаёт между ними.
– Так, стоп. Мама, ты дала Павлу сто тысяч? Моих денег?
– Твоих? – Тамара Петровна вдруг обретает голос. – Это мои деньги! Я их копила! На чёрный день! А ты, – она тычет в меня пальцем, – ты вообще молчи! Из-за тебя всё!
– Из-за меня?
– Да! Ты пришла, развалила семью! Дима раньше слушался, а теперь на тебя молится! Паша приехал помочь, а ты его подозреваешь! Воровкой меня назвала! А сама...
– Мама, хватит, – перебивает Павел. – Давай не при людях.
Но я уже не могу остановиться.
– Я не называла вас воровкой. Это вы меня назвали. И деньги те пять тысяч, которые нашлись в куртке... Павел, а ты не знаешь, как они там оказались? И квитанция из ломбарда? Ты что закладывал?
Тишина. Гробовая.
Павел смотрит на меня. Взгляд тяжёлый, злой.
– Ты рылась в моих вещах?
– Я убиралась в зале. Квитанция лежала на столе.
– Ах, убиралась...
Он делает шаг ко мне. Дима встаёт между нами.
– Паш, отойди.
– Твоя жена лезет не в своё дело. Я приехал мать поддержать, а она тут сыск ведёт.
– А ты не врёшь? – спрашиваю я из-за Димы. – Ты правда приехал поддержать? Или за квартирой?
Тамара Петровна вдруг оседает на стул. Хватается за сердце.
– Мне плохо... Давление...
Все бросаются к ней. Я звоню в скорую. Павел мечется по комнате. Дима держит мать за руку.
Приезжают врачи, делают укол, говорят, что надо в больницу, наблюдение. Тамару Петровну увозят. Павел едет с ней. Мы остаёмся вдвоём с Димой.
Он сидит на кухне, сжав голову руками.
– Алин, что происходит? Я ничего не понимаю.
– Я тоже не всё понимаю, – говорю я. – Но похоже, твой брат влез в долги. И мать ему помогает. За твой счёт.
Дима молчит.
– Надо проверить, какие ещё документы она подписала. И этот счёт... Ты должен заблокировать его.
– Как? Я даже не знаю, в каком банке.
– Завтра пойдём разбираться.
Ночь проходит тяжело. Дима не спит, я не сплю. Под утро он засыпает. А я смотрю в окно и думаю: как же так? Месяц назад у нас была обычная семья. А теперь – воровство, долги, подозрения, больница.
И самое страшное – я не знаю, чем это кончится.
Утром звонит Павел.
– Мама в порядке. Завтра выпишут. Алин, – он говорит спокойно, без вчерашней злости. – Давай поговорим. Без криков. Ты много чего надумала, но я могу объяснить.
– Объясняй.
– Не по телефону. Встретимся. Один на один.
Я соглашаюсь. Назначаем встречу в кафе через час.
Дима ещё спит. Я пишу ему записку: ушла ненадолго, скоро вернусь.
Иду на встречу. Сажусь за столик. Павел уже там. Перед ним кофе. Вид усталый, но спокойный.
– Спасибо, что пришла, – говорит он. – Я понимаю, что выглядит всё странно. Но ты должна знать правду.
Кафе называется Встреча. Маленькое, уютное, с венскими стульями и клетчатыми скатертями. Мы сидим у окна. Павел заказал себе чёрный кофе, мне принёс капучино. Я к нему не притрагиваюсь.
Павел молчит. Смотрит в окно, барабанит пальцами по столу. Потом переводит взгляд на меня.
— Ты не представляешь, как я устал, — говорит он. — От всего этого. От лжи, от напряжения, от мамы.
— Так не лги, — отвечаю я.
Он усмехается.
— Легко сказать. Ты когда-нибудь пробовала быть тем, от кого все ждут только успеха? Я старший сын. Я должен быть примером. Для Димы, для мамы, для всех. А если у меня проблемы, я не могу просто прийти и сказать: мам, у меня долги, помоги. Она же инфаркт получит.
— И поэтому ты решил её обокрасть?
Павел дёргается, будто я ударила его.
— Я не крал. Я взял взаймы. Пять тысяч. У матери. Своей матери. Я собирался вернуть.
— В тот же день, когда пропали деньги, ты заложил кольцо в ломбард. Я видела квитанцию, Павел.
Он отводит глаза. Потом снова смотрит на меня. Взгляд тяжёлый, но в нём уже нет вчерашней злости. Скорее усталость.
— Да, заложил. Это обручальное кольцо моё. После развода я его снял, оно лежало без дела. Нужны были срочно деньги, я его и заложил.
— А пять тысяч у матери?
— Взял. Она бы дала, если б я попросил. Но я не хотел её волновать. Думал, что не заметит. А она заметила. И почему-то решила, что это ты. Я не знал, честно. Я уехал утром, думал, она найдёт, успокоится. А она на тебя подумала. Когда вернулся и узнал, было уже поздно.
Я смотрю на него. Вроде говорит искренне. Но что-то не так.
— А почему ты не признался? Когда она меня воровкой назвала, почему молчал?
Павел вздыхает.
— А что я должен был сказать? Мама, это я, прости? Она бы спросила, зачем. Пришлось бы рассказывать про долги. А я не готов был. Думал, само рассосётся. Деньги же нашлись, ты вернулась. Ну какой смысл ворошить?
— Смысл в том, что меня полторы недели считали воровкой. Что твоя мать до сих пор смотрит на меня волком. Что муж мой до сих пор не знает, верить мне или ей.
— Дима знает, — тихо говорит Павел. — Я ему сегодня утром сказал.
У меня сердце пропускает удар.
— Что сказал?
— Всё. Про пять тысяч, про ломбард. Извинился.
— И он... что?
Павел пожимает плечами.
— Молчит. Переваривает. Думаю, он злится. Но не на меня, на маму. Что она сразу на тебя попёрла.
Я откидываюсь на спинку стула. В голове каша. Значит, Дима уже знает. Значит, Павел признался. Но почему он говорит об этом сейчас, мне? А не при матери, не при всех?
— А сто тысяч? — спрашиваю я. — Которые сняли со счёта Димы?
Павел медлит. Смотрит в чашку, крутит её в руках.
— Это мама. Она хотела помочь. У меня действительно проблемы. Кредиты, просрочки, коллекторы. Я влез в долги два года назад, когда открыл свой бизнес. Думал, раскручусь, а не пошло. Всё, что имел, продал, но не хватило. Мама знает. Она помогала, чем могла. А тут квартира... Она решила, что может переоформить на меня, чтобы я взял кредит под залог и закрыл долги.
— А Дима?
— Дима здесь вообще ни при чём. Квартира мамина. Она может делать с ней что хочет.
— Но она обещала её Диме!
Павел криво усмехается.
— Обещать – не значит жениться. Мама всегда говорила, что оставит квартиру тому, кто больше нуждается. Сейчас нуждаюсь я.
— А сто тысяч со счёта Димы?
— Это мама сняла без меня. Я не знал. Она хотела как лучше. Думала, отдаст мне, а потом как-нибудь с Димой договорится.
Я молчу. Слишком гладко. Слишком правильно. Павел – жертва обстоятельств, мать – любящая и слепая, Дима – просто пешка. А я – та, кто суёт нос не в своё дело.
— И что теперь? — спрашиваю.
Павел разводит руками.
— Теперь всё зависит от вас. Я не буду ничего требовать. Если Дима захочет, я верну сто тысяч. По частям, но верну. Квартиру переоформим обратно, если мама согласится. Я не злодей, Алин. Я просто запутался.
Он смотрит на меня. Глаза честные, открытые. Я почти верю.
— А квитанция? — вспоминаю я. — Ты её специально оставил на виду?
Павел удивляется.
— Какую квитанцию?
— Из ломбарда. Она лежала на столе в зале.
— А, эта. — он машет рукой. — Я и забыл про неё. Торопился, вытащил из кармана вместе с ключами, положил. Даже не подумал.
Я смотрю на него. Если он врёт, то очень талантливо. Если говорит правду – я действительно лезу не в своё дело.
— Ладно, — говорю я. — Я передам Диме.
Павел кивает. Потом наклоняется ко мне.
— Алин, я понимаю, что ты мне не веришь. И правильно. Но поверь одному: я не хочу зла ни Диме, ни тебе. Я хочу выбраться из этой ямы. И маму хочу уберечь. Если вы с Димой будете против меня – я уйду. Просто скажите.
Он встаёт, оставляет деньги на столе и уходит. Я сижу, смотрю в остывший капучино и пытаюсь понять, что сейчас было.
Возвращаюсь домой. Дима сидит на кухне, пьёт чай. Вид у него потерянный.
— Ты знаешь? — спрашиваю я.
— Знаю, — кивает. — Паша рассказал.
— И что думаешь?
Дима молчит. Долго. Потом поднимает глаза.
— Думаю, что мы все дураки. Мама – потому что верит всему, что Паша скажет. Паша – потому что влез в долги и боится признаться. Я – потому что молчал, когда тебя обижали. А ты – потому что пытаешься спасти семью, которая, кажется, уже не спасаема.
Я сажусь рядом. Беру его за руку.
— Мы можем уйти, — говорю я. — Снимем квартиру, начнём сначала.
— А мама?
— А что мама? Она выбрала Павла. Пусть с ним и живёт.
Дима качает головой.
— Не могу я её бросить. Она старая, больная. Если с ней что случится...
— А со мной? — тихо спрашиваю я. — Со мной уже случилось. Меня обвинили, унизили, выгнали. Ты молчал. А теперь, когда выяснилось, что я не виновата, ты опять выбираешь не меня.
Дима сжимает мою руку.
— Я не выбираю. Я просто не знаю, как быть.
Мы сидим так долго. Потом звонок в дверь. Я открываю – на пороге Тамара Петровна. Бледная, с сумкой в руках. Из больницы выписали.
Она проходит в квартиру, не глядя на меня. Садится на своё место на кухне.
— Дима, — зовёт.
Дима идёт к ней.
— Мам, как ты?
— Нормально. — Она смотрит на меня, потом на него. — Павел мне всё рассказал. Про пять тысяч. Про то, что ты, Алина, не брала.
Я молчу. Жду.
— Я была неправа, — говорит она. Тихо, с трудом. — Извини.
Я смотрю на неё. Впервые она говорит это. Вслух.
— Спасибо, — отвечаю я. — Я ценю.
Тамара Петровна кивает. Потом переводит взгляд на сына.
— Дима, мы с Павлом решили. Квартиру я оставлю тебе. Как и хотела. Павел не против. Он сказал, что сам во всём разберётся.
Дима удивлённо смотрит на неё.
— А сто тысяч?
— Вернёт. Пообещал. Я прослежу.
Я слушаю и чувствую, что что-то не так. Слишком быстро всё меняется. Слишком гладко. Павел вдруг стал таким покладистым, мать – сговорчивой.
— А можно спросить? — говорю я. — Павел где сейчас?
— Уехал, — отвечает Тамара Петровна. — По делам. Вечером будет.
Я киваю. Но внутри растёт тревога.
Вечером Павел не приходит. Ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать. Тамара Петровна звонит ему – телефон отключён. Дима звонит – то же самое.
— Наверное, разрядился, — говорит она. Но голос дрожит.
Ночью я не сплю. Лежу, слушаю тишину. И вдруг понимаю: Павел уехал. Совсем. Со ста тысячами, которые мать сняла со счёта Димы. И с квитанцией из ломбарда. И с обещаниями вернуть долги.
Я встаю, иду в комнату свекрови. Стучу. Она не спит.
— Тамара Петровна, — говорю я. — Где документы на квартиру? Тот договор, что вы подписывали?
Она смотрит на меня испуганно.
— Павел забрал. Сказал, к нотариусу отнести.
Я закрываю глаза. Всё. Конец.
— Он не вернётся, — говорю я. — Он вас обманул.
— Что ты несёшь! — она вскакивает. — Он мой сын! Он обещал!
— Он обещал, да. И взял деньги. И документы. И уехал.
Тамара Петровна бледнеет. Хватается за сердце.
— Дима! — кричит она. — Дима!
Прибегает Дима. Мы вызываем скорую. Опять.
В больнице говорят: инфаркт. Тяжёлый. Состояние стабильное, но в реанимации.
Дима сидит в коридоре, сжав голову руками.
— Я убью его, — бормочет он. — Найду и убью.
Я молчу. Что тут скажешь?
Мы возвращаемся под утро. Пустая квартира. На столе недопитый чай Тамары Петровны. В комнате Павла – пусто. Шкаф открыт, вещей нет. Только на полу валяется забытая зарядка от телефона.
Дима садится на пол и плачет. Впервые на моей памяти.
Я стою рядом и думаю: что дальше? Квартира, скорее всего, уже переоформлена. Деньги ушли. Свекровь в реанимации. Павел в бегах. А мы остались.
Дима поднимает голову.
— Алин, — говорит он. — Прости меня. За всё. За то, что не верил. За то, что молчал. За то, что выбрал не тебя.
Я сажусь рядом. Обнимаю его.
— Мы справимся, — говорю. — Вместе.
Но внутри нет уверенности. Потому что вместе – это когда двое. А нас сейчас трое. Третья – в реанимации, с разбитым сердцем. И виноват в этом не только Павел. Мы все виноваты. Тем, что молчали. Тем, что не видели. Тем, что верили не тем.
За окном светает. Начинается новый день. Что он нам принесёт – неизвестно.
Мы сидим на полу в комнате Павла до самого утра. Дима не плачет больше, просто сидит, привалившись спиной к стене, и смотрит в одну точку. Я рядом. Молчим.
Где-то в семь утра звонит телефон. Дима вздрагивает, хватает трубку.
— Да... Да... Когда?.. Хорошо, мы едем.
Кладёт телефон, смотрит на меня.
— Мама очнулась. Можно навестить.
Встаём. Дима идёт умываться, я собираю сумку: вода, салфетки, немного еды – вдруг разрешат передать. Лицо в зеркале чужое, серое. Глаза красные.
В больницу едем молча. Дима ведёт машину, сосредоточенно смотрит на дорогу. Я смотрю в окно. Город просыпается, люди едут на работу, дети идут в школу. Обычная жизнь. А у нас всё сломалось.
В реанимацию не пускают. Только через стекло. Тамара Петровна лежит, вся в трубках, глаза закрыты. Рядом с ней медсестра поправляет капельницу.
— Она спит, — говорит врач, молодой парень в очках. — Состояние стабильное, но тяжёлое. Инфаркт обширный. Будем наблюдать.
— Можно поговорить с ней? — спрашивает Дима.
— Когда переведут в палату. Дня через два-три, если динамика положительная.
Мы сидим в коридоре. Дима сжимает мою руку.
— Алин, я должен найти Павла.
— Как?
— Не знаю. Но должен.
— Дима, у нас нет денег на детектива. И полиция вряд ли будет искать, пока нет заявления.
— Значит, напишем заявление.
Я смотрю на него. Он решительный, как никогда.
— Дима, ты понимаешь, что это твой брат?
— И что? Он мать чуть не убил. Он нас обокрал. Он документы украл. Какой он мне после этого брат?
Я молчу. Потому что он прав.
Выходим из больницы. На улице холодно, ветер. Дима достаёт телефон.
— Сначала в банк. Надо заблокировать счёт и узнать, куда ушли деньги.
— А потом?
— Потом в полицию. И к нотариусу. Надо понять, успел ли он переоформить квартиру.
Едем в банк. Очередь, талончик, два часа ожидания. Сидим, смотрим в пол. Наконец нас вызывают.
Девушка-операционист с идеальным макияжем улыбается.
— Здравствуйте, слушаю вас.
Дима объясняет ситуацию. Девушка кивает, стучит по клавишам.
— Да, счёт был открыт три месяца назад. Доверенность оформлена на ваше имя, но распоряжаться могла ваша мать по генеральной доверенности.
— Я не давал доверенности, — говорит Дима.
— Документы подписаны вами. Вот сканы.
Она разворачивает монитор. Мы смотрим. Подпись похожа, но не Димы. Кто-то постарался.
— Это не я, — глухо говорит Дима. — Подделка.
Девушка меняется в лице.
— Вам нужно написать заявление в полицию. И обратиться в наш отдел безопасности. Я дам контакты.
— А деньги? — спрашиваю я. — Куда они ушли?
— Переведены на счёт другого банка. Вот реквизиты.
Она протягивает бумажку. Павел. Счёт открыт на его имя.
Выходим из банка. Дима сжимает бумажку в кулаке.
— Подделка, — повторяет он. — Она подделала мою подпись. Мама.
— Или Павел, — говорю я. — Он мог уговорить её или просто сделать сам.
— Неважно. Теперь это уголовное дело.
Едем в полицию. Участковый тот же, что принимал моё заявление неделю назад. Смотрит на нас устало.
— Опять вы? Ну, проходите, рассказывайте.
Дима рассказывает. Про Павла, про деньги, про подпись, про документы на квартиру. Участковый слушает, записывает.
— Значит, пропажа ста тысяч, подделка подписи, возможно, мошенничество с недвижимостью. Я передаю в следственный отдел. Ваше заявление примут, но сразу скажу: такие дела быстро не раскрываются.
— Мы понимаем, — говорит Дима.
— Фото брата есть?
Дима достаёт телефон, показывает. Участковый переписывает данные.
— Будем искать. Но если он уехал в другой регион, это сложнее. Объявим в розыск, но шансы...
— Я понимаю, — перебивает Дима. — Делайте что можете.
Выходим из полиции. Темнеет. День пролетел незаметно.
— К нотариусу уже не успеваем, — говорит Дима. — Завтра с утра.
Едем домой. Входим в пустую квартиру. Она кажется чужой, холодной. Дима идёт на кухню, садится за стол.
— Я не знал, что у мамы были такие проблемы, — говорит он тихо. — Что Паша в долгах. Что она ему помогает. Я вообще ничего не знал.
— Ты не виноват.
— Виноват. Я жил как в танке. Работа, дом, телевизор. Не замечал, что вокруг происходит.
Я сажусь рядом.
— Мы вместе не замечали.
Звонит телефон. Больница. Дима берёт трубку.
— Да... Спасибо... Завтра приедем.
Кладёт трубку.
— Маму перевели в палату. Завтра можно навестить.
Ночью не спим. Лежим, прижавшись друг к другу. Дима молчит, я молчу. О чём говорить? Слова кончились.
Утром едем в больницу. Тамара Петровна в палате, одна. Лицо серое, под глазами синие тени. Увидев нас, начинает плакать.
— Дима... Алина... Простите меня, дуру старую.
Дима садится рядом, берёт её за руку.
— Мам, не плачь. Главное, что ты жива.
— Я Павлу всю жизнь отдала, — шепчет она. — Думала, он умный, успешный, за ним как за каменной стеной. А он... Он меня обманул. Деньги забрал, документы, квартиру...
— Мы уже подали заявление, мам. Найдётся.
— Не найдётся. Я чувствую. Он далеко. И деньги потратит, и квартиру продаст. А мы с вами останемся ни с чем.
Я подхожу ближе.
— Тамара Петровна, квартиру он продать не успел, если только вчера документы не оформил. Надо к нотариусу срочно.
Она смотрит на меня. Впервые без злости. Просто устало.
— Ты прости меня, Алина. За всё. За те пять тысяч, за слова, за то, что воровкой назвала. Я слепая была. Павел мне голову заморочил, а я повелась.
— Я уже не злюсь, — говорю я. — Правда.
— Злись. Я заслужила. Но ты держись Димы. Он хороший. Просто слабый. А ты сильная. Вы друг другу подходите.
Дима сжимает её руку.
— Мам, мы справимся. Вместе.
Мы сидим в палате ещё час. Потом медсестра говорит, что больной нужен покой. Уходим.
Из больницы едем к нотариусу. Тот смотрит документы, которые мы привезли, качает головой.
— Переоформление ещё не проведено. Заявление подано, но нужна была ваша подпись, Дима. Без неё сделка не состоялась.
У меня от сердца отлегает.
— То есть квартира ваша? — переспрашиваю я.
— Пока да. Но если ваш брат найдёт способ подделать подпись, может попробовать снова. Вам нужно срочно отозвать все доверенности, которые выдавались на ваше имя или на имя матери. И желательно заверить у нотариуса, что вы не давали согласия на сделки.
Дима кивает. Мы оформляем бумаги.
Выходим от нотариуса уже вечером. Холодно, моросит дождь. Дима поднимает воротник куртки.
— Алин, я так устал.
— Я знаю.
— Давай поедем куда-нибудь? Просто посидим, поедим нормально. Я с утра крошки во рту не было.
— Поехали.
Находим маленькое кафе недалеко от дома. Заходим, садимся у окна. Дима заказывает нам по тарелке супа и чай. Едим молча.
— Алин, — говорит он вдруг. — А если Павла не найдут?
— Найдут. Рано или поздно.
— А если деньги не вернут?
— Проживём.
— А если мама опять... ну, начнёт?
Я смотрю на него.
— Дима, мы уже не те, что были месяц назад. Мы теперь знаем, кто есть кто. Если твоя мать начнёт опять, мы просто уйдём. Снимем квартиру и уйдём.
Он молчит. Потом кивает.
— Ты права. Я больше не позволю её командовать. И себе не позволю молчать.
Я беру его за руку.
— Мы справимся.
Вечером звонит участковый.
— Дима, есть новости. Вашего брата видели на вокзале. Он покупал билет до Москвы. Дальше след теряется.
— И что теперь?
— Объявили в федеральный розыск. Если объявится где-то, задержат. Но это может занять время.
— Спасибо.
Дима кладёт трубку. Смотрит на меня.
— Москва. Там у него друзья, может, знакомые. Будет прятаться.
— Или уедет за границу.
— Денег хватит? Сто тысяч – не такие большие деньги.
— А если он квартиру продаст? Документы-то у него.
Дима бледнеет.
— Надо срочно в Росреестр, запрет на любые сделки накладывать.
Утром едем в Росреестр. Очереди, бумаги, заявления. К обеду ставим запрет. Теперь без личного присутствия Димы квартиру не продать и не переоформить.
Тамара Петровна звонит каждый час. Спрашивает, как дела. Голос слабый, но живой.
— Дима, я тут думаю, — говорит она в очередной звонок. — Вы с Алиной переезжайте в мою комнату. А я в маленькой поживу. Или вообще на дачу уеду, когда поправлюсь. Нечего вам в тесноте маяться.
— Мам, не надо. Разберёмся.
— Надо. Я виновата перед вами. Хочу хоть как-то исправить.
Мы не спорим. Пусть говорит.
Проходит неделя. Тамару Петровну выписывают. Мы встречаем её, везём домой. Она идёт медленно, держится за стену.
— Слабовата я ещё, — говорит. — Но ничего, оклемаюсь.
Вечером сидим на кухне втроём. Впервые за долгое время мирно. Тамара Петровна пьёт чай, смотрит на нас.
— Знаете, что я поняла в больнице? Что главное в жизни – это семья. Не квартиры, не деньги, а люди, которые рядом. Я столько лет на Павла молилась, а он... А вы тут, со мной. И Дима, и ты, Алина.
Я молчу. Дима молчит.
— Я обещаю, — продолжает она. — Больше не буду лезть. Будете жить своей жизнью. Я только помогать буду, если попросите. Хорошо?
— Хорошо, мам, — говорит Дима.
Ночью мы с ним лежим в нашей комнате. Дима обнимает меня.
— Алин, — шепчет он. — Кажется, всё налаживается.
— Кажется, — отвечаю я.
Но внутри неспокойно. Павел где-то там, с деньгами и документами. И я не верю, что он просто исчезнет. Такие, как он, не исчезают. Они возвращаются. Всегда возвращаются.
За окном идёт дождь. Я закрываю глаза и молюсь, чтобы ошибиться.
Прошёл месяц. Месяц тишины и покоя. Месяц, в который мы почти поверили, что всё позади.
Тамара Петровна медленно приходит в себя. Она по-прежнему слаба, но старается не доставлять хлопот. Даже готовит иногда, когда я задерживаюсь на работе. Мы с ней научились сосуществовать. Не скажу, что стали близки, но хотя бы перестали цапаться. Дима радуется этому, как ребёнок.
О Павле ничего не слышно. Заявление в полиции лежит, дело ведётся, но новостей нет. Участковый говорит: таких, как он, тысячи. Уехал в Москву, затерялся, живёт по чужим документам. Может, объявится, может, нет.
Я стараюсь не думать о нём. Работа, дом, Дима, готовка, уборка – обычная жизнь. Иногда по вечерам мы смотрим с Димой фильмы, пьём чай и строим планы. О съёмной квартире пока не говорим – Тамара Петровна действительно старается не лезть, и мы решили пока остаться. Копим деньги. На всякий случай.
В субботу утром звонок в дверь. Дима в душе, я открываю. На пороге стоит женщина. Лет сорока, яркая, дорого одетая, с идеальным макияжем. Смотрит на меня оценивающе.
— Вам кого? — спрашиваю я.
— Мне нужен Павел, — говорит она. — Павел здесь живёт?
Сердце пропускает удар.
— А вы кто?
— Я его жена, — она улыбается. — Бывшая. Но дела у нас общие остались. Он здесь?
Из комнаты выходит Тамара Петровна. Увидев женщину, бледнеет.
— Лена? Ты откуда?
— Здравствуйте, Тамара Петровна, — женщина проходит в квартиру без приглашения. — Давно не виделись. А Паша где?
— Нет его, — жёстко говорит свекровь. — Уехал. И не звонит.
Лена смотрит на неё, потом на меня. Усмехается.
— А вы, видимо, новая жена Димы? Алина, да? Паша мне рассказывал. Красивая. Жаль, дура.
— Что вы себе позволяете? — я чувствую, как закипаю.
— А то, что вы все тут дураки, — Лена проходит на кухню, садится за стол. — Чаем напоите? Я с дороги.
Дима выходит из душа, застывает в дверях.
— Лена?
— О, Димочка! — она всплёскивает руками. — Вырос, возмужал. А всё такой же красивый. Иди сюда, дай я тебя обниму.
Дима не двигается.
— Ты зачем приехала?
— По делу, — она достаёт из сумочки папку. — Паша мне должен двести тысяч. По расписке. Я пришла за деньгами.
Тишина. Такая густая, что слышно, как тикают часы на стене.
— Какие двести тысяч? — тихо спрашивает Тамара Петровна.
— А вы не знали? — Лена удивлённо поднимает брови. — Он у меня занял год назад. На бизнес. Расписку дал. С процентами. Я ждала, ждала, а он кормил завтраками. Потом перестал отвечать. Я нашла ваш адрес и приехала. Думала, здесь он.
— Нет его, — говорит Дима. — И неизвестно, когда будет.
Лена вздыхает.
— Жаль. Ну, тогда вы будете платить.
— Мы? — я не верю своим ушам. — Мы ему никто. Он брат, но мы за него не отвечаем.
— Отвечаете, — Лена достаёт из папки ещё один документ. — Вот договор залога. Под залог этой квартиры. Подписан вашей матерью, Тамара Петровна. И Павлом. Если Павел не платит, я имею право требовать продажи квартиры.
Тамара Петровна хватается за сердце. Дима подхватывает её, усаживает на стул.
— Воды, — просит она.
Я бегу за водой. Руки трясутся.
Возвращаюсь, даю ей стакан. Она пьёт мелкими глотками. Лицо серое.
— Я ничего не подписывала, — шепчет она. — Никакого залога.
— Подписывали, — Лена протягивает ей бумагу. — Вот ваша подпись. Вот печать нотариуса. Всё по закону.
Я смотрю на документ. Подпись похожа на мамину. Очень похожа. Но я уже видела похожую подпись в банке.
— Это подделка, — говорю я. — Павел подделал. У него уже есть опыт.
Лена пожимает плечами.
— Это не мои проблемы. Мне нужны деньги. Или квартира.
— Ты не получишь ни того, ни другого, — Дима встаёт между ней и матерью. — Убирайся.
— Дима, Дима, — Лена качает головой. — Не горячись. Я по закону пришла. Если не верите, идите в суд. А пока суд да дело, я наложу арест на квартиру. Чтобы вы ничего не продали. И будете жить тут, но уже не хозяева.
Она встаёт, поправляет сумку.
— Даю вам неделю. Или деньги, или документы в суд. Подумайте.
Уходит. Дверь захлопывается.
Мы стоим втроём на кухне и молчим.
— Я убью его, — тихо говорит Дима. — Найду и убью.
— Ты сначала найди, — отвечаю я. — А пока надо думать, что делать.
Тамара Петровна плачет. Слёзы текут по щекам, она даже не вытирает.
— Я во всём виновата. Поверила ему. Подписывала всё, что он давал. Не читала. Думала, сын, не обманет.
— Мам, перестань, — Дима садится рядом. — Не время себя винить. Надо решать.
Я беру документ, который оставила Лена. Читаю внимательно. Договор залога. Сумма – двести тысяч. Срок – год назад. Проценты – бешеные. Если считать с процентами, уже под полмиллиона набежало.
— Это кабала, — говорю я. — Даже если мы найдём деньги, проценты съедят всё.
— Откуда у нас двести тысяч? — Дима разводит руками. — У нас и двадцати нет.
— Надо к юристу. Срочно.
В понедельник идём к юристу. Пожилой мужчина, опытный, с усталыми глазами. Смотрит документы, качает головой.
— Плохо. Договор составлен грамотно. Подпись вашей матери, даже если она подделана, придётся оспаривать в суде. А это время и деньги. И экспертиза. А пока суд, эта Лена может наложить арест. И квартиру не продать, и жить в ней будете, но как под дамокловым мечом.
— Что делать? — спрашивает Дима.
— Искать брата. Без него вы ничего не докажете. Если он подтвердит, что подделал подпись, тогда шанс есть. А так – только платить.
Выходим от юриста. На улице снег. Первый снег в этом году. Крупные хлопья падают на асфальт, тают.
— Зима скоро, — говорит Дима. — А у нас ничего нет. Ни денег, ни надежды.
— Не говори так, — я беру его за руку. — Найдём выход.
Вечером звонок. Незнакомый номер. Дима берёт трубку.
— Да... Кто?.. Паша? Ты где?
Я замираю.
— Где ты?.. Ты совсем охренел?.. Приезжай. Немедленно.
Он бросает трубку. Смотрит на меня.
— Он в городе. Говорит, хочет объясниться.
— Где?
— На вокзале. Боится домой ехать. Боится, что мать убьёт.
— Правильно боится, — шипит Тамара Петровна из комнаты. Она уже всё слышала. — Скажи ему, пусть катится обратно.
— Мам, нам нужны его показания, — говорю я. — Без него мы квартиру потеряем.
Она замолкает.
Дима одевается.
— Я поеду. Один.
— Нет, — я встаю. — Я с тобой.
— Алин, он псих. Может быть опасен.
— Тем более вдвоём.
Мы едем на вокзал. Вечерний, шумный, с толпами людей. Дима звонит – Павел говорит, что сидит в зале ожидания. Находим его. Он в углу, в куртке с поднятым воротником, осунувшийся, небритый. Увидев нас, встаёт.
— Привет, — говорит тихо.
Дима молча бьёт его в челюсть. Павел падает на пол. Люди оборачиваются.
— Вставай, — Дима наклоняется над ним. — Вставай, гад.
Павел поднимается, вытирает разбитую губу.
— Заслужил, — кивает. — Бей ещё.
— Не здесь, — я отдёргиваю Диму. — Пошли на улицу.
Выходим на привокзальную площадь. Холодно, ветер. Павел ёжится.
— Я знаю, что вы меня ненавидите, — начинает он. — Имеете право. Я козёл. Я всё испортил.
— Где деньги? — перебивает Дима.
— Потратил. Почти все. Долги отдал, остальное – на жизнь.
— А квартира? Ты заложил квартиру!
Павел отводит глаза.
— Я не закладывал. Это Лена. Она придумала. Мы вместе это планировали.
— Что? — я смотрю на него. — Лена твоя сообщница?
— Бывшая жена. Мы не разводились официально. Просто разъехались. У неё свои проблемы с деньгами. Мы договорились: она помогает мне получить квартиру, я отдаю ей долг.
— То есть вы вместе нас разводили?
Павел молчит. Потом кивает.
— Дурак я. Она меня кинула. Забрала документы, сказала, что сама всё сделает. А теперь, видно, решила квартиру отжать.
— А ты, значит, решил совесть иметь? — Дима снова замахивается, я его останавливаю.
— Подожди. Пусть скажет, зачем приехал.
Павел смотрит на меня. Глаза усталые, пустые.
— Я приехал потому, что устал бегать. И потому, что мать чуть не умерла из-за меня. Я хочу всё исправить.
— Как? — спрашиваю я.
— Пойду в полицию. Расскажу про Лену, про подделку, про деньги. Признаюсь во всём. Верну, что осталось. А остальное отработаю.
— Не верю, — говорит Дима. — Ты врал всю жизнь. Почему сейчас должно быть по-другому?
— Потому что выбора нет, — Павел смотрит ему в глаза. — Лена квартиру отожмёт. Я сяду за мошенничество. Мать умрёт от переживаний. А ты с Алиной останетесь ни с чем. Если я пойду с повинной, у вас будет шанс.
Я смотрю на него. Впервые он говорит без своей обычной скользкой улыбки. Просто усталый, битый жизнью человек.
— Ты понимаешь, что тебе грозит? — спрашиваю.
— Понимаю. Статья, может, реальный срок. Но я заслужил.
Дима молчит долго. Потом говорит:
— Завтра утром идём в полицию. Вместе. Если ты сбежишь, я найму людей, они тебя из-под земли достанут. Понял?
— Понял.
Мы возвращаемся домой. Втроём. Тамара Петровна при виде Павла вскакивает, хватается за сердце. Но на этот раз обходится без скорой. Она просто садится и долго смотрит на старшего сына.
— Зачем пришёл? — спрашивает тихо.
— Проститься, мама. Завтра я в полицию пойду. С повинной.
Она молчит. Потом поднимается и уходит в свою комнату. Не плачет, не кричит. Просто уходит.
Ночью Павел спит в зале на диване. Мы с Димой не спим. Лежим, смотрим в потолок.
— Думаешь, не сбежит? — шепчет Дима.
— Не знаю. Но если сбежит, мы всё равно ничего не потеряем. Хуже уже не будет.
Утром встаём рано. Павел уже на кухне, пьёт чай. Тамара Петровна сидит напротив. Молча. Они просто смотрят друг на друга.
Мы идём в полицию. Павел пишет явку с повинной. Рассказывает про долги, про пять тысяч, про кражу ста тысяч, про подделку документов, про Лену. Следователь записывает, качает головой.
— Надолго вы, гражданин, за решётку отправитесь.
— Знаю, — кивает Павел.
Когда его уводят, он оборачивается.
— Диман, Алин, вы маму берегите. Я дурак, что не ценил ничего.
Мы остаёмся в коридоре. Следователь говорит, что дело передадут в суд, что скорее всего будет реальный срок, что Лену тоже вызовут. Мы выходим на улицу.
Дима молчит. Я молчу.
— Надо маме сказать, — наконец говорит он.
— Скажем. Вместе.
Идём домой. Тамара Петровна сидит на кухне, смотрит в окно. Увидев нас, поднимает глаза.
— Ну что?
— В тюрьме будет, мам, — говорит Дима. — Суд, потом срок. Надолго.
Она кивает. Медленно, будто в такт каким-то своим мыслям.
— Я знала. Ещё когда он маленький был, знала, что не будет у него жизни. Слишком хитрый, слишком себе на уме. А я всё надеялась, что перерастёт.
Она замолкает. Потом встаёт, идёт к плите.
— Будете есть? Я суп сварила.
Мы садимся за стол. Едим молча. Обычный обед в обычной семье. Только семьи больше нет. Есть мы. Дима, я и Тамара Петровна. И где-то далеко, в камере предварительного заключения, сидит Павел.
Вечером звонит Лена.
— Ну что, надумали? Деньги готовьте.
— Лена, — говорит Дима спокойно. — Павел в полиции. Он всё рассказал. Про вас, про подделку, про заговор. Завтра вас вызовут на допрос.
В трубке тишина. Потом короткие гудки.
Мы сидим на кухне. За окном падает снег. Первый настоящий снегопад в этом году.
— Зима будет холодная, — говорит Тамара Петровна.
— Ничего, — отвечаю я. — Переживём.
Мы сидим втроём и молчим. И в этом молчании есть что-то похожее на мир. Наконец-то настоящий. Без лжи, без игр, без предательства.
Просто семья. Пусть сломанная, пусть пережившая ад, но всё ещё вместе.