Я проснулась в пять утра, хотя будильник был поставлен на семь. Сердце колотилось часто и отрывисто, словно я готовилась к важнейшему экзамену в жизни, а не к празднованию десятилетия брака. Эта привычка просыпаться задолго до звонка в день, когда предстоит что-то важное, — она всегда была со мной. Но сегодня внутри колотилось еще что-то, какое-то смутное предчувствие, которое я тогда, в предрассветной полутьме, не решилась назвать по имени.
Рядом, занимая три четверти нашей кровати, безмятежно сопел Артём. За десять лет я привыкла к этому звуку, научилась не замечать его, как не замечают тиканье часов или шум дождя. Но сегодня каждый его вдох отдавался во мне глухим раздражением, которое я, верная себе, тут же заглушила привычным: «Не выдумывай, просто ты нервничаешь».
Я осторожно выскользнула из-под одеяла — движением, отточенным за годы подобных утренних побегов — и босиком направилась на кухню. В коридоре зеркало поймало мое отражение: растрепанная, в старой футболке, с темными кругами под глазами. «Выглядишь на все сорок», — подумала я безжалостно и тут же одернула себя: «Прекрати. Сегодня праздник».
За окном, в прохладном июньском воздухе, только начинало светать. Москва в это время года пробуждается рано, но в предрассветный час она принадлежит только дворникам, сметающим следы ночи, и редким таксистам, везущим первых ранних пташек.
Я включила кофеварку. Пока она урчала, наполняя кухню горьковатым ароматом, достала из ящика стола толстый блокнот. Он был потрепанным, с загнутыми уголками, испещренный пометками и схемами рассадки. Последние три месяца я с кропотливостью главного аналитика выстраивала в нем план этого вечера.
Я открыла страницу с бюджетом. Цифры прыгнули в глаза, хорошо знакомые, но от этого не менее пугающие. Ресторан на крыше, двадцать восемь гостей, изысканное меню, фотограф, живая музыка, дорогое оформление. Сто восемьдесят семь тысяч рублей. Я пересчитывала эту сумму снова и снова, пытаясь найти, где можно сэкономить, но не находила.
Артём на мой робкий вопрос о бюджете лишь отмахнулся, даже не взглянув на расчеты. Я помню тот вечер: он сидел в кресле с телефоном и бросил через плечо: «Делай, как знаешь. Ты же у нас главный организатор».
Главный организатор. Да, я работала ведущим аналитиком в крупной консалтинговой компании. Мой доход был стабильным и, честно говоря, превышал его примерно на треть. Но я никогда не позволяла себе кичиться этим. Наоборот — я старалась быть деликатной, не напоминать, не подчеркивать. Иногда мне казалось, что я хожу по квартире на цыпочках не только физически, но и эмоционально — лишь бы не задеть, не вызвать очередную вспышку раздражения.
Глоток кофе опалил язык, вернув меня в реальность. Я открыла список дел на телефоне. Сегодня предстояло: забрать костюм Артёма из химчистки, проверить доставку цветов, созвониться с администратором... и купить подарок.
Подарок. Я заказала те самые швейцарские часы, о которых он с восхищением упоминал последние полгода. Каждый раз, когда мы проходили мимо витрины часового магазина, он останавливался и смотрел на них с таким выражением, с каким дети смотрят на игрушки. Сорок три тысячи. Мои премиальные за квартал, потраченные без тени сомнения. Что такое деньги? Всего лишь цифры. А вот выражение его лица, когда он откроет коробочку...
Я улыбнулась, впервые за это утро. Улыбка вышла неуверенной, словно мышцы лица отвыкли от этого движения.
Уже окончательно проснувшись, Артём появился на пороге кухни в половине седьмого. Растрепанный, в старой футболке с выцветшим принтом.
— Который час? Еще шести нет? Не могла поспать?
— Не спалось.
Он зевнул, широко и беззастенчиво, и потянулся к холодильнику.
— Из-за сегодняшнего вечера? Надеюсь, ты не переборщила. Мама говорила, что можно было просто у них на даче собраться, шашлыки пожарить. По-семейному, без пафоса.
Пальцы, сжимавшие кружку, побелели. Я заставила себя расслабить хватку и ровным тоном ответила:
— Всё будет красиво. Люди ждут хорошего вечера.
— Лишь бы без пафоса, — буркнул он, открывая йогурт. — Ты иногда слишком усложняешь.
Я не ответила. За десять лет я научилась не отвечать на такие реплики. В первые годы я отчаянно пыталась спорить, доказывать, объяснять. Я говорила: «Послушай, мне важно, чтобы этот вечер был особенным». Я говорила: «Я стараюсь, потому что люблю тебя». Я говорила: «Мне больно, когда ты обесцениваешь мои усилия».
А потом поняла простую истину: спор требует двух участников, готовых слушать друг друга. Артём слушал только себя. Вернее, он не слушал вовсе — он ждал своей очереди говорить.
В то утро я еще не знала, что этот день станет последним днем моей прежней жизни. Что вечером я услышу слова, которые разрушат всё. Но где-то глубоко внутри уже зарождалась дрожь.
Мы познакомились на корпоративе. Мне было двадцать три, я только защитила диплом и устроилась младшим аналитиком. Я стояла у стены с бокалом шампанского, чувствуя себя ужасно неловко, а он подошел сам.
— Вы тут самая красивая и самая грустная, — сказал он, и я покраснела до корней волос.
Ему было двадцать семь. Уверенный, остроумный, его шутки собирали толпы коллег. Он умел рассказывать истории, делать комплименты, смотреть в глаза так, что казалось — для него во всем мире существуешь только ты.
Он ухаживал красиво. Не банальные розы, а букеты пионов, которые я однажды обмолвилась, что люблю. Билеты на премьеры, о которых я даже не мечтала. Внимание к мелочам, о которых я сама забывала: он помнил, какой кофе я пью, какую музыку люблю, какие книги перечитываю.
Я влюбилась быстро. Безоговорочно. С восторгом человека, который всю жизнь плыл в одиночку и вдруг нашел гавань.
Через год мы поженились. Свадьба была скромной — мы копили на квартиру. Роза Ивановна, его мать, тогда впервые показала характер: она полгода не разговаривала с сыном за то, что он посмел жениться без пышного торжества.
— Мы люди не бедные, — говорила она мне тогда с ледяной вежливостью. — Могли бы и нормально отметить. Но вы, молодые, считаете, что лучше знаете.
Я пыталась объяснить про ипотеку, про накопления. Она слушала с каменным лицом, а потом сказала: «Ты просто не хочешь, чтобы он тратил на тебя деньги. Бережешь его карман. Это похвально, но странно».
Тогда я не поняла, что это было. Сейчас, десять лет спустя, я знаю точно: это был первый выстрел в войне, о которой я даже не подозревала.
Первые два года были хорошими. Вернее, сейчас мне кажется, что я искренне так думала. Мы снимали однокомнатную квартиру на окраине, копили на взнос, строили планы. По вечерам лежали на узком диване, смотрели сериалы и мечтали.
Потом я получила повышение. Первое серьезное. С солидной прибавкой. Помню, как пришла домой, сияя, и выпалила новость. Артём улыбнулся, обнял меня, сказал: «Молодец, я горжусь тобой». Мы открыли бутылку вина и полночи говорили о том, как теперь всё изменится.
В тот момент я была абсолютно счастлива.
Через год мы купили квартиру. Двушку в новостройке у метро. Ипотеку оформили на меня — у меня была белая зарплата и безупречная кредитная история. Артём работал в полугосударственной конторе, где половину дохода выдавали в конверте.
С покупкой квартиры что-то изменилось. Сначала незаметно, словно легкая трещина на идеальной поверхности.
Он стал чаще задерживаться с друзьями. Раньше он спешил домой, теперь звонил: «Я тут с ребятами, ты ложись, не жди». Я ложилась. Не ждала. Но лежала с открытыми глазами и слушала тишину пустой квартиры.
Он перестал интересоваться моими проектами. Раньше я могла рассказывать часами, и он слушал, задавал вопросы. Теперь на мои попытки заговорить о работе отвечал: «О господи, опять про свой офис? Давай хоть вечером отдохнем».
Когда я снова сообщила о повышении, он мрачно заметил: «Теперь ты совсем не будешь появляться дома». Я не стала спорить. Я уже научилась не спорить.
Когда я, выбиваясь из сил, просила помочь с уборкой, он с раздражением напоминал, что устает не меньше. При этом его усталость почему-то считалась усталостью первого сорта, а моя — второго.
Их было много, этих маленьких трещин. Они накапливались, как пыль, которую никто не вытирает. Я пыталась их замазывать, делать вид, что их нет. Убеждала себя, что это нормально, что все семьи проходят через периоды отчуждения.
Но пыль превращалась в грязь. А грязь — в многолетний слой, под которым уже не разглядеть первоначального рисунка.
Его мама тоже изменилась. Раньше просто сдержанная, теперь она стала колкой: «Артём мог бы найти кого-то поспокойнее. Попроще. Карьеристки редко становятся хорошими женами». Она говорила это так, словно меня не было в комнате.
И главный укор: «Дети у вас, когда?»
Дети... Мы пытались. Честно пытались. Прошли обследования, потратили уйму времени и нервов. Врачи разводили руками: «Показатели в норме. Вероятно, просто стресс».
Артём винил во всем мою работу. Мою усталость. Мою поглощенность карьерой. «Ты слишком много думаешь об офисе. Организм понимает, что ты не готова».
Я молчала. Загоняла обиду глубоко внутрь, в тот самый колодец, где уже плескалось на донышке столько всего, что он вот-вот должен был переполниться.
В ресторан я приехала около восьми. До прихода гостей оставался час, и я хотела проверить всё лично.
Зал был прекрасен. Столы, накрытые белоснежными скатертями, сияли безупречностью. Хрустальные бокалы, столовое серебро, низкие вазы с розами, свечи. Рядом с каждым прибором — изящные именные карточки, написанные от руки. На центральном столе, в золоченой рамке, — наша фотография десятилетней давности. Мы в день свадьбы: я в белом платье, он в черном костюме, счастливые, с сияющими глазами.
Я взяла рамку в руки и долго смотрела на наши лица. Смотреть на эти улыбки было странно и жутко. Будто разглядываешь портрет незнакомых, давно ушедших людей. «Куда мы делись?» — подумала я. Ответа не было. Только тишина пустого зала и мерцание свечей.
Гости начали подходить в девять. Мои родители приехали из Тулы. Мама, как всегда, суетилась, поправляла на мне платье, гладила по плечу: «Доченька, какая ты красивая! Артём будет в восторге!» Она привезла огромный торт, который пекла весь предыдущий день.
Папа был немногословен. Обнял, чмокнул в щеку и протянул конверт: «Дочка, держи. Тут немного, но от души».
Родители Артёма появились с опозданием. Роза Ивановна, едва переступив порог, сморщила нос: «Что-то у вас тут душновато». Тамара, сестра Артёма, выразительно закатила глаза и, обняв меня, шепнула: «Не обращай внимания. У неё сегодня боевое настроение».
Артём появился последним. Мы договаривались приехать вместе, но в обед он прислал сообщение: «Заеду сразу. Дела». Когда он вошел, я поняла — он выпил. Не пьяный, но уже расслабленный, с характерным блеском в глазах. Рядом шел Вадим, его друг, разведшийся год назад, теперь считавший долгом отпускать шуточки про «тюрьму брака».
— Виновники торжества! Десять лет, как на зоне, отсидели!
Несколько гостей неуверенно засмеялись. Я натянула улыбку. Артём даже не взглянул в мою сторону, сразу направившись к своей компании.
Вечер разворачивался по сценарию. Официанты разносили закуски, в бокалах искрилось вино, со сцены лилась негромкая музыка. Я перемещалась между столами, благодаря гостей, следя, чтобы никто не чувствовал себя забытым. Артём восседал в центре компании, громко рассказывая истории. В какой-то момент он обернулся, наши взгляды встретились — и он отвел глаза первым, быстро, почти по-воровски.
Лариса, моя подруга, единственная, кому я открывала душу, подошла, когда я на минуту остановилась у столика с напитками. Она сжала мою руку и тихо сказала:
— Держись.
Я кивнула. В горле встал ком, но я проглотила его, как всегда.
Около одиннадцати к микрофону подошел тамада. Я была против, но мама умоляла: «Как же в такой день без тостов?»
Первыми говорили родители. Мой отец пожелал терпения и любви. Роза Ивановна, с холодной улыбкой — здоровья и «наконец-то внуков». Потом слово взяли друзья. Вадим поднял бокал и объявил: «Брак — это работа. Тяжелая, ежедневная работа. За труд!»
Наконец тамада торжественно объявил:
— А теперь слово главе семьи! Артём, твой черёд!
Зал взорвался аплодисментами. Я стояла у стены, рядом с фотографом. Тот улыбнулся: «Сейчас будут самые душевные кадры».
Артём медленно поднялся. Слегка покачнулся, оперся о стол. Вадим хихикнул. В зале воцарилась тишина.
— Десять лет... — начал он. Голос звучал странно — не тепло, а отстраненно и глухо. — Десять лет назад я сделал выбор. Знаете, что я понял за эти годы? Что иногда мы делаем выборы... о которых потом жалеем.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной ком. Лариса схватила меня за руку.
— Я мог бы жить по-другому, — продолжал Артём, и голос его окреп. — Мог бы быть счастлив по-настоящему, мог бы построить карьеру, путешествовать... Но вместо этого я десять лет тяну этот воз.
Кто-то попытался смущенно засмеяться, но смех замер в гробовой тишине.
— Поэтому мой тост... — Он поднял бокал и впервые за весь вечер посмотрел прямо на меня. Глаза были холодными, пустыми, абсолютно чужими. — Лучше бы тебя вообще не было в моей жизни.
Тишина была физической. Она давила на уши, на плечи, на грудь. Казалось, сам воздух стал тяжелым, как вода. Фотограф опустил камеру. Тамада застыл. Моя мама тихо ахнула, прикрыв рот ладонью. Роза Ивановна побледнела.
Я стояла как вкопанная. Не могла пошевелиться. Не могла сделать вдох. Слова Артёма висели в воздухе — черные, тяжелые, ядовитые.
Десять лет. Десять лет любви, терпения, попыток стать лучше, понять, простить, всё исправить. Десять лет надежд, которые я растила в себе, как садовник растит хрупкие цветы в пустыне. И всё это — ради того, чтобы услышать эти слова. При всех. При моих родителях, при его матери, при друзьях.
Артём залпом осушил бокал, с силой поставил на стол и грузно опустился на стул. Вадим неуверенно похлопал его по плечу: «Ты что несешь?»
Я медленно разжала пальцы Ларисы. Мой голос прозвучал удивительно ровно:
— Спасибо за честность.
Я взяла сумочку, развернулась и пошла к выходу. Каждый шаг давался с трудом, ноги были ватными, но я не побежала, не зарыдала. Шла медленно, с прямой спиной, высоко подняв голову.
— Подожди! — Лариса догнала меня у двери. — Я с тобой.
— Нет. Останься. Мне нужно побыть одной.
Она кивнула.
Я вышла на улицу. Теплый июньский воздух ударил в лицо, и я вдохнула его полной грудью — будто после долгого удушья. На крыше соседнего небоскреба мигала красная лампочка. Где-то внизу гудели машины, жила своей жизнью огромная, равнодушная Москва.
Я стояла и смотрела на эту лампочку. И вдруг поняла: я свободна. Странное чувство. Неправильное. Нелогичное. Меня только что уничтожили прилюдно, а я стояла и думала о свободе.
Я поймала такси, назвала адрес. В голове была странная, звенящая пустота. Ни слез, ни крика. Просто белый шум.
Дома я сбросила туфли, прошла в спальню и, не раздевая платье, рухнула на покрывало. Потолок был белым, идеально ровным. Мы сделали натяжной потолок три года назад. Артём тогда спорил с мастерами, доказывая, что глянцевый лучше матового. Я молчала.
Я уставилась в эту гладкую поверхность и подумала: десять лет. Целое десятилетие моей жизни.
Телефон разрывался от сообщений. Мама, папа, Лариса, коллеги. Я выключила звук. Часы показывали без четверти двенадцать. День рождения брака подходил к концу. Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.
Проснулась оттого, что первые лучи солнца пробились сквозь щели в шторах. Было шесть утра. Я встала, стянула измятое платье, пошла в ванную. Ледяная вода обожгла кожу. Я умывалась долго, тщательно, словно пыталась смыть не только макияж, но и весь вчерашний день. Все десять лет.
Посмотрела в зеркало. Макияж размазался, глаза припухшие, но взгляд... взгляд был другим. Чистым. Ясным. Словно кто-то снял мутную пелену, которая мешала видеть реальность.
Я включила чайник, достала ноутбук. Открыла банковское приложение, стала методично изучать счета. Совместный. Мой личный. Накопительный на имя Артёма. Вклады.
Затем открыла документы на квартиру. Собственник — я. Ипотека оформлена на меня. Созаемщика нет. Артём лишь прописан.
Ровно в девять я набрала номер знакомого юриста.
Глеб. Мы учились вместе, потом потерялись, а пару лет назад случайно встретились. Он специализировался на семейном праве. Я запомнила это тогда — на всякий пожарный.
— Мне нужна консультация. Срочно. Развод, раздел имущества.
— Приезжай через час.
Я собрала документы, вызвала такси. Пока ехала, включила телефон. Сорок три пропущенных. Двадцать восемь сообщений. От Артёма в два часа ночи: «Ты где? Надо поговорить». Я закрыла чат и убрала телефон.
Глеб встретил в своем кабинете. Выслушал, делал пометки. Когда я закончила, он откинулся на спинку кресла:
— Ситуация лучше, чем могла бы быть. Квартира твоя. Ипотеку платила ты. Суд, скорее всего, оставит квартиру тебе с выплатой компенсации ему.
— Сколько это займет?
— Если будет оспаривать — от трех месяцев до года.
— Он будет оспаривать.
— Тогда готовься. Но позиция сильная. Держись.
Я кивнула. Впервые за долгое время я точно знала, что делаю.
Дома меня ждал Артём. Сидел на диване в той же одежде, перед ним — пустая бутылка из-под коньяка.
— Где ты была?
— Решала вопросы.
— Ты вчера сбежала. Народ спрашивал, куда ты делась.
— Ты сказал при всех, что лучше бы меня не было.
Он отмахнулся:
— Я был пьяный. Сорвалось. Не делай из мухи слона.
— Десять лет накапливалось и сорвалось.
— Хватит драму разводить! Я извинился перед гостями.
— Шутка. Черный юмор, как у Вадима. Вадим развелся.
— Вот именно! Он свободен! А я...
— Тянешь воз. Это ты вчера сказал.
Он взорвался, кричал про мою работу, про контроль, про то, что я всё сама. Я слушала и с ясностью осознавала: он верит в каждое слово. Он не замечал, как я пыталась наладить контакт, как снижала нагрузку, чтобы быть дома. Для него ничего не изменилось.
— Я подаю на развод, — сказала я просто.
Он рассмеялся:
— Из-за одной фразы?
— Из-за десяти лет обесценивания. Вчерашняя фраза — просто финальная точка.
— Квартира общая! Будем делить!
— Квартира оформлена на меня. Ипотеку плачу я. Твоя доля — пропорционально вкладу.
Его лицо исказилось:
— Ты планировала заранее?
— Нет. Решение созрело за десять лет. Вчера оно окончательно созрело.
Он швырнул кружку в стену. Фарфор разлетелся с треском. Я даже не вздрогнула. Потом вышла из кухни, слыша, как он что-то бормочет, а через секунду хлопнула дверь.
Я поднялась в спальню, достала чемодан и начала складывать вещи. Только самое необходимое. Общие фотографии оставила на полке — пусть остаются в той жизни, которая закончилась вчера.
Следующие дни прошли в странной атмосфере. Артём вел себя так, будто ничего не произошло. Я ждала, когда до него дойдет.
В понедельник я поехала к риэлтору. Карина, женщина с умными глазами, объяснила: лучше сначала оформить развод, потом продавать. Иначе супруг может осложнить процесс.
Во вторник я записалась к психотерапевту. Наталья Игоревна слушала не перебивая, потом сказала:
— Публичное унижение — одна из самых разрушительных форм насилия. Вы поступаете правильно. Многие женщины годами остаются, питая иллюзии. Но исправить можно лишь то, что человек хочет менять. А он не хочет.
Я записалась на регулярные сессии. Мне нужна была эта поддержка.
В среду Артём снова взорвался. В четверг Глеб сообщил, что документы готовы. В пятницу пришла Лариса с вином.
— Половина людей восхищается твоей решимостью, половина считает, что ты реагируешь слишком резко.
— А ты?
— Я считаю, тебе нужно было уйти еще три года назад. Помнишь, когда он сказал, что ты «слишком умная для женщины»?
Я помнила. Тогда мне показалось, что это просто неудачная шутка. Теперь я понимала: он не шутил.
— Куда поедешь?
— К родителям, в Тулу. Потом сниму квартиру здесь. Или уеду. Начать с чистого листа.
— За новую жизнь.
Мы выпили.
В субботу утром я вызвала такси. Погрузила чемодан и коробки. Артёма не было — уехал к матери.
Я оставила на столе конверт с письмом: коротким, сухим, без эмоций. «Я подала на развод. Все вопросы — через юристов. Желаю найти того человека, с которым будешь счастлив. Я больше не могу им быть».
Закрыла дверь, опустила ключи в почтовый ящик. Тихий щелчок — и десять лет закончились.
Родители встретили на пороге. Мама обняла так крепко, будто пыталась вобрать в себя всю мою боль. Папа молча забрал вещи.
Я опустилась на кровать в своей старой комнате и впервые за недели почувствовала, как напряжение отпускает. Проспала четырнадцать часов. Проснулась от запаха жареной картошки — мама готовила, когда я болела.
Мы говорили о простых вещах. Родители не задавали вопросов, и я была благодарна.
На третий день позвонила Глебу: «Первое заседание двадцать третьего».
Мама вошла с чаем:
— Это про развод?
— Да.
Она помолчала, глядя в окно:
— Помнишь, как ты в первый раз привезла его? Таким внимательным был... А потом, на твоем дне рождения, он весь вечер в телефоне сидел. Папа тогда сказал: «Он её не ценит». Может, нам нужно было вмешаться?
— Мам, это был мой выбор — оставаться. И мой выбор — уйти.
— Ты сильная. Сильнее, чем я была.
— Просто у меня больше возможностей. Хорошая работа, деньги. Не каждая женщина может позволить себе уйти.
Через неделю я вернулась в Москву. Сняла маленькую квартиру в Бутово — скромную, но свою. Купила минимум мебели: кровать, стол, стул, диван. Разложила книги на подоконнике. Повесила на стену фотографию — мы с родителями на море, мне лет двадцать, я смеюсь, запрокинув голову.
На работе все были в курсе. Начальник предложил помощь, коллеги смотрели с сочувствием. Василий, с которым мы работали над проектами, подошел в курилке:
— Если захочешь перевестись в другой филиал — в Питере есть вакансии.
— Спасибо, подумаю.
— Я сам развелся год назад. Было тяжело. Но сейчас понимаю — это лучшее, что случилось. Со временем станет легче.
Я кивнула, и неожиданно к горлу подступил ком. Первые слезы за все время — от этой чужой доброты.
Первое заседание прошло сухо. Артём явился с адвокатом, который заявил о разделе имущества пополам. Глеб предъявил папку с документами. Судья назначила экспертизу.
В коридоре Артём попытался подойти, но Глеб встал между нами:
— Только через меня.
Я прошла мимо, не обернувшись.
Дома рухнула на диван. Пришло сообщение с незнакомого номера: «Это Роза Ивановна. Мне нужно поговорить». Я заблокировала.
Через два дня она нашла меня у офиса.
— Пять минут.
Мы отошли под дерево. Она комкала платок:
— Ты разрушаешь ему жизнь! Он не спит, не ест!
— Он сказал при всех, что лучше бы меня не было.
— Он был пьян!
— Пьяный говорит то, что трезвый скрывает.
— Всё можно исправить!
— Я устала исправлять то, что можно исправить только вдвоем.
— Квартиру ему оставь!
— Ипотеку платила я. Ремонт — я. Мебель — я. Он получит компенсацию.
— Ты бессердечная! Я ошиблась в тебе!
— Ваш сын публично унизил меня. А вы пришли не извиниться, а требовать, чтобы я терпела дальше. Это не семья. Это пародия.
Я развернулась и ушла. В метро смотрела на свое отражение в темном стекле. Лицо было спокойным. Внутри — тишина после бури.
Второе заседание принесло результаты экспертизы: мой вклад — 82%, его — 18%. Компенсация — 720 тысяч рублей.
— Истица, вы согласны выплатить?
— Согласна.
— Ответчик?
Артём молчал, вцепившись в поручни. Адвокат что-то шепнул.
— Согласен.
— Брак расторгается.
Я вышла из зала. Глеб догнал в коридоре:
— Отличный результат. Ты держалась великолепно.
— Спасибо.
— Компенсацию можешь платить частями.
— Нет. Всё сразу. Закрыть эту дверь навсегда.
На следующий день я перевела деньги. Артём прислал сообщение: «Ты добилась своего. Довольна?» Я удалила чат, заблокировала номер, стерла из всех сетей.
Квартиру продала через два месяца. Молодая пара с дочкой ходила по комнатам, обсуждая, где поставят детскую кроватку. Я смотрела на них и чувствовала не боль, а облегчение. В этих стенах начиналась новая жизнь.
После продажи и выплаты ипотеки на счету было 4,3 миллиона. Я стояла на распутье.
Василий напомнил о вакансии в Питере. Вечером я бродила по Москве, вглядывалась в витрины, в лица прохожих. Город казался тесным, пропитанным воспоминаниями.
Я открыла карту. Санкт-Петербург манил строгой красотой, близостью к воде, возможностью начать заново.
Написала Василию: «Я согласна».
Питер встретил пронизывающим дождем. Я стояла на площади у Финляндского вокзала с двумя чемоданами — в них уместилась новая жизнь.
Сняла квартиру в Выборгском районе — сталинку с высокими потолками и огромными окнами. Работа оказалась интересной, коллеги приветливыми. Здесь я была просто новым аналитиком, без тяжелого багажа.
Первые месяцы прошли в тумане. Я просыпалась ночью и не понимала, где нахожусь. Исходила пешком километры, изучая каналы, мосты, фасады. Петербург резонировал с моим настроением.
Я нашла нового психотерапевта, Игоря Владимировича. На одной из встреч он спросил:
— Вы его простили?
— Не знаю. Почти не думаю о нем. Наверное, да.
— Прощение — не про него, а про вас. Способ отпустить обиду, даже если вы её не осознаете.
— Я чувствую освобождение.
— Это прекрасное начало. Но будьте готовы, старые раны могут напомнить о себе.
Я встретила его спустя полгода.
Роман, преподаватель истории. Мы столкнулись в книжном на Невском, потянувшись к одной книге. Он улыбнулся, в уголках глаз собрались морщинки.
— Прошу, это ваша добыча. Я подожду.
Мы разговорились. Он был спокоен, внимателен, без тени напора. Не играл ролей, был собой.
Наши встречи начались медленно, осторожно — будто оба, уже обжигавшиеся, проверяли температуру воды.
— Ты была замужем? — спросил он однажды.
— Да. Десять лет. Развелась больше года назад.
— Хочешь рассказать?
— Не сейчас. Может быть, когда-нибудь.
Он кивнул и перевел разговор. В этом было облегчение — не нужно объясняться, оправдываться. Просто быть собой.
В марте пришло сообщение с незнакомого номера: «Можем встретиться? Мне нужно поговорить. Артём».
Я долго смотрела на экран. Сердце билось ровно. Вспомнились слова Игоря Владимировича о том, что однажды я буду готова перевернуть страницу.
Я ответила, назначив время и место.
Мы встретились в кафе на Невском. Я выбрала людное место, пришла заранее, заказала капучино. Наблюдала за толпой и думала: этот город теперь мой.
Артём появился ровно в назначенный час. Он изменился: похудел, в глазах усталость, у висков седина.
— Спасибо, что пришла.
— Что ты хотел?
Он долго молчал, крутя салфетку.
— Я полгода хожу к психологу. Он помог мне многое увидеть. Как я себя вел, что говорил. Я был неправ. Во всем. Та фраза... она была верхом, но до нее были годы обесценивания. Я был ужасным мужем.
— Зачем ты это говоришь?
— Хочу извиниться по-настоящему. Не чтобы ты вернулась — понимаю, что невозможно. Просто чтобы ты знала: я осознал. И мне стыдно.
Впервые за все годы я услышала слова, которых когда-то ждала. Но они не вызвали радости — только тихую грусть.
— Я принимаю извинения. И рада, что ты работаешь над собой.
— У тебя всё хорошо? Ты счастлива?
Я посмотрела в окно. Начинался дождь, прохожие раскрывали зонты. Где-то в этом городе меня ждал Роман. У меня была работа, друзья, своя квартира. Жизнь, в которой меня не унижают.
— Да. Я счастлива.
Мы допили кофе, попрощались. На выходе он обернулся:
— Желаю тебе всего хорошего. Правда.
— И тебе.
Я смотрела, как его фигура растворяется в толпе, а потом пошла в другую сторону. Через час у меня была встреча с Романом.
Вечером, лежа в постели, я думала о пути, пройденном за эти полтора года. От женщины, стоявшей в ресторане под градом унижений, до той, что лежит здесь, в тишине, чувствуя под собой твердую почву.
Этот путь был болезненным, страшным, полным сомнений. Но я прошла его.
Я поняла одну истину: иногда самое ужасное оборачивается величайшим даром. Потому что заставляет проснуться, посмотреть правде в глаза и выбрать себя.
Та фраза, что должна была меня уничтожить, освободила. Дала силы сделать то, на что я не решалась годами: уйти и начать жизнь, в которой меня ценят.
Телефон завибрировал:
«Спасибо за сегодня. Спокойной ночи» — Роман.
Я улыбнулась: «Спокойной ночи».
За окном шумел Питер. Где-то в другом городе осталась прежняя жизнь. Но здесь, в этих стенах, билась моя настоящая жизнь — та, что я выбрала сама.
И это было самое верное решение, которое я когда-либо принимала.