— Нин, ну ты сама посуди логически. У Витьки — двушка, там двое оболтусов и собака с характером нордическим, но пищеварением расстроенным. У меня — ипотечная студия, где даже коту чихнуть негде, не ударившись головой о микроволновку. А у тебя — хоромы! Три комнаты! И Ленка твоя замуж выскочила, упорхнула, гнездо пустое. Эхо гуляет!
Младший брат Толик говорил убедительно, размахивая надкусанным пряником, как дирижерской палочкой. Старший, Виктор, молча кивал, поддерживая ритм этой оратории, и подливал себе в чашку мой «Гринфилд», купленный, между прочим, по акции, но все равно недешевый.
Я сидела, сложив руки на груди, и чувствовала, как внутри закипает та самая субстанция, которую интеллигентные люди называют негодованием, а все остальные — желанием взять скалку.
— То есть, — медленно произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал от предвкушения скандала, — вы посоветовались и решили, что маму, Тамару Ильиничну, женщину с энергией атомного ледокола «Ленин», нужно перевезти ко мне?
— Ну не в дом престарелых же! — патетически воскликнул Виктор, наконец-то проглотив кусок. — Мама еще ого-го! Ей общение нужно. А ты, Нинка, баба свободная. Игорь твой вечно по вахтам мотается, приезжает раз в месяц носки сменить да пельменей поесть. Тебе же скучно!
«Скучно». Это слово повисло в воздухе, как запах пригоревшего молока.
Мне 54 года. Я двадцать лет отработала в конторе грузоперевозок, разруливая истерики дальнобойщиков и потерю грузов где-то под Сызранью. Месяц назад я наконец-то выдохнула. Дочь Леночка съехала к мужу, и я, впервые за всю жизнь, оборудовала ту самую «свободную комнату» под себя. Поставила там кресло-качалку, торшер из «Икеи» (успела урвать перед закрытием) и столик для рукоделия. Я там читала. В тишине.
И теперь эти двое, мои кровные родственники, решили эту тишину аннулировать.
— А маму вы спросили? — уточнила я. — Может, она не хочет покидать свою квартиру-то?
Братья переглянулись. В их взгляде читалась смесь хитрости и паники.
— Так мы это... ради её блага! — нашелся Толик. — Там капремонт намечается. Трубы меняют, пыль, шум, рабочие матерятся. У мамы давление скачет от каждого звука перфоратора. Мы ей сказали, что это временно. На санаторно-курортное лечение к любимой дочке.
— А с квартирой её что?
— Сдадим! — хором рявкнули братья. — Деньги — тебе на продукты. Мама же кушает хорошо, ей витамины нужны.
Знаем мы эти «витамины». Тамара Ильинична признавала только два вида продуктов: те, что были в дефиците в 80-е, и те, что рекламируют по телевизору как «чудо-средство от всего».
— Нет, — твердо сказала я. — У меня Игорь приезжает через три дня. Он устал, ему покой нужен, а не политинформация за ужином.
Виктор тяжело вздохнул, полез во внутренний карман пиджака и достал козырь. Не фигуральный, а вполне реальный — ключи от маминой квартиры.
— Поздно, Нин. Мы её уже привезли. Она внизу, в машине сидит. С вещами. Не могли поднять без твоего согласия, мы же культурные люди.
Я подошла к окну. У подъезда стояло желтое такси, а рядом с ним возвышалась гора узлов, коробок и — о боги! — тот самый фикус в кадке, который я ненавидела с пятого класса. Рядом, опираясь на трость как на скипетр, стояла маман в своем парадном берете. Она указывала таксисту, куда поставить сумку с надписью «Ашан», с таким видом, словно руководила высадкой десанта в Нормандии.
Отступать было некуда. Позади была Москва, впереди — мама.
Заселение напоминало спецоперацию. Братья, пыхтя и отдуваясь, таскали тюки. Оказалось, что «самое необходимое» включало в себя:
- Подшивку журналов «Здоровье» за 1998 год.
- Три трехлитровые банки с чайным грибом (он выглядел как медуза, замышляющая государственный переворот).
- Ковер. Тот самый, шерстяной, тяжелый, как грехи молодости.
— Куда вы это прете? — шипела я, глядя, как Толик пытается впихнуть ковер в мою стерильную комнату отдыха.
— Мама сказала — на пол! У неё ноги мерзнут, — пыхтел брат. — Нинка, не будь эгоисткой. Это же мамочка!
Когда братья, потные и счастливые, выпили по последней чашке чая и растворились в закате, пообещав «заскакивать по выходным», мы остались одни.
Тамара Ильинична обошла квартиру ревизором. Провела пальцем по полке (пыли не было, но она посмотрела на палец так, будто нашла там споры сибирской язвы).
— Ну что, дочь, — сказала она, усаживаясь в моё любимое кресло. — Запустила ты хозяйство. Шторы — тряпки какие-то, света белого не видно. В холодильнике — мышь повесилась, одни йогурты да трава. Мужика чем кормишь? Этим силосом? Неудивительно, что он у тебя по вахтам сбегает.
— Мама, Игорь зарабатывает деньги, — устало парировала я. — И едим мы здоровую пищу.
— Здоровая пища — это гуляш с подливкой! — отрезала мама. — Ладно, я тут порядок наведу. Заживем!
Я стиснула зубы. «Три дня, — подумала я. — Через три дня приедет Игорь, увидит этот бедлам, рявкнет своим басом, и мы отправим маму обратно, даже если там дом рушится».
Эти три дня я прожила в режиме партизана в собственном тылу.
Утром я просыпалась не от будильника, а от грохота кастрюль. Мама вставала в шесть утра, потому что «кто рано встает, тому Бог подает, а кто спит до обеда, тот всю жизнь в нищете прозябает».
На кухне меня ждал сюрприз. Моя модная кофемашина была задвинута в дальний угол и накрыта вафельным полотенцем. На плите булькало нечто серое и густое.
— Овсянка на воде, — торжественно объявила мама. — Я вычитала, что кофе вымывает кальций. Тебе уже о костях думать надо, а не бодриться. И хлеб я твой выкинула, купила батон. Нормальный, белый, человеческий. А то этот твой с зернами — курам на смех, в зубах застревает.
— Мама, этот хлеб стоит сто пятьдесят рублей! — взвыла я.
— Вот именно! Транжира. У отца твоего, царствие небесное, инфаркт бы случился от таких цен.
К вечеру второго дня моя квартира изменилась. На диване появились вязаные салфеточки. В ванной зубные щетки были переставлены «по росту». Мои крема исчезли с полки, зато появился кусок хозяйственного мыла. «От него кожа скрипит от чистоты, а твоя химия только поры забивает», — пояснила мама.
Но самое страшное было не это. Самое страшное — это постоянное радиовещание. Мама комментировала всё: новости, погоду, мои джинсы («ты в них как подросток-переросток»), соседей сверху («топают как слоны, наверняка эти... ой, тьфу, слово забыла... наверняка девицы легкого поведения!»).
Я терпела. Я ждала Игоря. Мой муж — человек простой, прямой, как рельса, и суровый. Он любит тишину, жареное мясо и футбол. Он не потерпит, чтобы его тапочки переставляли, а телевизор переключали на шоу про ДНК-тесты.
И вот настал день Икс.
Игорь вернулся. Загорелый, уставший, с рюкзаком за плечами.
Я встретила его в коридоре, готовая броситься на грудь и разрыдаться.
— Игореша, — зашептала я, помогая ему снять куртку. — Тут такое дело... Братья маму привезли. На время. Но это невозможно! Она везде! Она переставила мебель! Она сварила... холодец! В середине июля!
Игорь замер, принюхался. Из кухни действительно плыл густой, чесночный аромат наваристого мясного варева.
В коридор выплыла Тамара Ильинична. В переднике, румяная.
— О, зятек! Явился, кормилец! — провозгласила она. — А я тут смотрю — Нинка тебя совсем голодом морит. Ну, проходи, мой руки. Я там «ежиков» на пару накрутила, с рисом, жирненьких, и холодец застыл — ложка стоит! А то ты с лица спал, кожа да кости.
Я замерла, ожидая взрыва. Игорь ненавидел, когда вмешивались в его пространство. Сейчас он скажет: «Тамара Ильинична, при всем уважении, такси я уже вызвал».
Игорь посмотрел на маму. Посмотрел на меня. Потянул носом воздух. Его глаза, обычно суровые, вдруг затуманились какой-то щенячьей нежностью.
— Холодец? — переспросил он дрогнувшим голосом. — Домашний? С хренком?
— И с горчичкой, Игорек! — подмигнула мама. — И стопочку запотевшую я в морозилку сунула, пока Нинка не видела. Для дезинфекции с дороги.
Игорь расплылся в улыбке, которую я не видела у него с дня нашей свадьбы.
— Золотая вы теща, Тамара Ильинична! — гаркнул он, скидывая ботинки. — А то Нинка всё: «холестерин, диета, овощи». Я мужик, мне мясо нужно!
Они ушли на кухню. Вдвоем. Меня не позвали.
Через пять минут оттуда донеслось довольное чавканье и голос Игоря:
— А вот на даче у нас, Тамар Ильинична, грядки пустуют. Нинка цветочков понатыкала, а толку? Вот бы туда огурчиков...
— Так посадим, Игорек! — радостно отозвалась мама. — Я как раз рассаду на окне присмотрела, место есть.
Я стояла в коридоре, прижимая к груди свою сумочку, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Предательство. Чистой воды предательство за миску холодца и лесть.
Вечером, когда сытый и довольный Игорь лежал на диване (накрытом, кстати, маминым пледом, чтобы «обивка не засаливалась»), я попыталась начать серьезный разговор.
— Игорь, это невыносимо, — шепотом сказала я, закрыв дверь в спальню. — Она мои книги переставила по цвету корешков! Она учит меня стирать! Она хочет жить с нами вечно, братья её квартиру сдавать собрались! Ты должен сказать свое веское мужское слово.
Игорь лениво повернулся на бок и зевнул.
— Нин, да чё ты начинаешь? Нормальная тетка. Веселая. Готовит вкусно. Заботится. Тебе же легче — по дому шуршит. А то ты вечно уставшая, злая. А тут — уют! Пусть живет, места жалко, что ли? И Витьке с Толиком поможем, им деньги нужны, у них дети. Не будь стервой, Нин.
«Не будь с.т.е.р.в.о.й».
Я посмотрела на мужа. На его расслабленное лицо, на пуговицу на рубашке, которая едва сдерживала напор «маминых ежиков». Внутри меня что-то щелкнуло. Тихо так, как переключатель на высоковольтной линии.
Ах, уют? Ах, вкусно готовит? Ах, я злая?
Я вспомнила улыбающиеся физиономии братьев, которые сейчас, наверное, пили пиво и праздновали победу над «семейным долгом». Вспомнила Игоря, который продал мой покой за банку хрена.
— Хорошо, — сказала я очень тихо. — Пусть живет. Ты прав, дорогой. Я была неправа. Я действительно устала. Мне нужно отдохнуть.
— Ну вот и славно, — пробормотал Игорь, уже засыпая. — Мудрая баба ты у меня, Нинка.
Он даже представить не мог, что удумала его «мудрая баба». Он сто раз пожалеет, что решил на меня погнать и встать на сторону темных сил с кастрюлей холодца наперевес.
Я достала телефон и открыла сайт санатория в Ессентуках. Путевка на 21 день. С лечением, водами и полным отключением связи.
«Вы хотите маму?» — подумала я, злорадно вводя данные карты. — «Вы получите маму. В полной комплектации. Без меня».
— Алло, Витя? — набрала я брата через минуту. Голос мой был сладок, как патока. — Ты знаешь, я тут подумала... Мама у нас чудо. И Игорь так рад! Прямо душа в душу.
— Да ты что! — обрадовался Витя. — Ну вот видишь! А ты боялась!
— Да-да. Слушай, я тут в командировку срочную уезжаю. Завтра. Недели на три. Игорь в отпуске, он за мамой присмотрит. А вы там с Толиком контролируйте, ладно? Игорю одному тяжело будет с непривычки всё её меню осваивать.
— Э-э-э... — замялся Витя. — Ну ладно, чё... Разберутся.
Я нажала «отбой» и начала собирать чемодан. Впервые за много лет я брала с собой только красивые платья и ни одной кастрюли.
Завтра начнется ад. Но смотреть на него я буду с безопасного расстояния...
РАЗВЯЗКА ИСТОРИИ - ЮМОРНАЯ И ОООЧЕНЬ НЕОЖИДАННАЯ - УЖЕ ЗДЕСЬ