Выписка со счёта лежала на столе. Не моя — родительская. Я не просила её показывать, но мама швырнула передо мной распечатку и ткнула пальцем в нижнюю строку.
— Видишь? Восемнадцать тысяч осталось! А пенсия через две недели!
Я посмотрела на цифры, потом на неё.
— И при чём тут я?
— При том! Ты здесь уже третий месяц торчишь! Ешь, пьёшь, свет жжёшь! А в общий котёл — ни копейки!
В груди что-то сжалось. Не обида — злость. Та самая, которую я давила последние девяносто дней.
— Мам, мы договаривались. Я помогаю с отцом, пока он после операции. Ты сама просила.
— Просила! А теперь прошу финансово участвовать! Или ты думала — на халяву покататься?
Халява. Она назвала это халявой.
***
Мне сорок два года. Работаю удалённо — копирайтер, пишу тексты для сайтов. Зарабатываю нестабильно, но в среднем — шестьдесят тысяч в месяц. Иногда больше, иногда меньше.
Три месяца назад позвонила мама. Плакала в трубку.
— Верочка, папе операцию делают! На сердце! Я одна не справлюсь, приезжай!
Я бросила всё. Сдала съёмную квартиру в Москве, собрала вещи, приехала в Тверь. К родителям, в их двушку, где выросла.
Отец перенёс операцию тяжело. Первый месяц почти не вставал. Я готовила, стирала, возила его на перевязки, сидела с ним ночами, когда маме нужен был отдых.
Она благодарила. Говорила — что бы без тебя делали. Обнимала.
А теперь — выписка. И требование платить.
***
— Мам, я не понимаю, — я старалась держать голос ровным. — Ты же сама меня позвала. Я квартиру сдала, работу перестроила...
— И что? Это твои проблемы! — она всплеснула руками. — А у нас пенсия маленькая! Отцу лекарства нужны! Еда подорожала!
— Лекарства я покупаю. Уже второй месяц.
— Ой, подумаешь! Три тысячи в месяц! А коммуналка? А продукты?
— Продукты я тоже покупаю. Раз в неделю хожу в магазин.
— Раз в неделю! — мама фыркнула. — А остальное — мы! На свои кровные!
Я встала. Подошла к окну. За стеклом — серый двор, облезлые качели, бабушки на лавочке.
Здесь ничего не изменилось за двадцать лет. И мама — тоже.
— Сколько ты хочешь? — спросила я, не оборачиваясь.
— Половину своего заработка. Это честно.
— Тридцать тысяч?
— А что? Много?! Ты у нас на всём готовом!
На всём готовом. Я сплю на раскладушке в кладовке. Работаю за кухонным столом, потому что больше негде. Встаю в шесть, чтобы успеть до того, как родители проснутся.
И это — на всём готовом.
— Нет, — повернулась я к ней. — Тридцать тысяч — это слишком.
— Тогда съезжай!
***
Отец появился в дверях кухни. Бледный, в халате, держится за стену.
— Что за крик?
— Коля, иди ляг! — мама кинулась к нему. — Тебе нельзя волноваться!
— Я слышал разговор, — он посмотрел на меня. — Вера, мать права. Ты взрослая, должна понимать.
— Понимать что, пап?
— Что мы не обязаны тебя содержать. Тебе сорок два года. Пора самой справляться.
Содержать. Он произнёс это слово — содержать.
Будто я — нахлебница. Будто я сюда приехала отдыхать.
— Пап, — я подошла ближе, — я приехала, потому что вы попросили. Я бросила свою жизнь, чтобы помочь. Три месяца я здесь — готовлю, убираю, вожу тебя к врачам. И теперь вы требуете с меня оплату?
— Не оплату! — мама встряла. — Участие! Мы же семья!
— Семья? — я усмехнулась. — В семье не выставляют счета за помощь.
— Какую помощь?! — мама повысила голос. — Ты просто тут обитаешь! А толку от тебя — ноль!
Толку — ноль. Три месяца ночных дежурств, вызовов скорой, беготни по аптекам.
Ноль.
— Хорошо, — я кивнула. — Тогда я уезжаю.
***
Собирала вещи молча. Мама ходила следом, причитала.
— Вера, ну что ты как маленькая! Обиделась! Мы же просто поговорить хотели!
— Вы хотели содрать с меня тридцать тысяч, — я застегнула чемодан. — Это не разговор. Это вымогательство.
— Какое вымогательство?! Мы твои родители!
— Родители не торгуются с детьми. Родители не выставляют счета за гостеприимство.
— Да какое гостеприимство! Ты здесь уже три месяца!
— По вашей просьбе! — я наконец повысила голос. — Ты плакала в трубку! Умоляла приехать! Говорила — без тебя не справимся!
Мама замолчала. Отвела глаза.
— Ну... ситуация изменилась...
— Что изменилось? Отец ещё не восстановился. Ему нужен уход минимум месяц. Кто будет возить его на процедуры?
— Сама справлюсь, — буркнула она.
— Ты водить не умеешь.
— Такси вызову!
— На какие средства? У вас восемнадцать тысяч до пенсии.
Она покраснела. Поджала губы.
— Это наше дело. Не лезь.
Не лезь. Теперь — не лезь.
***
Я позвонила Светке — подруге из Твери, с которой дружили со школы.
— Свет, можно у тебя пару дней перекантоваться?
— Конечно! Что случилось?
— Родители выгнали.
Пауза.
— В смысле — выгнали?
— В прямом. Потребовали платить за проживание. Тридцать тысяч в месяц.
— Офигеть, — Светка выдохнула. — Приезжай. Комната свободна.
***
У Светки я прожила неделю. Работала, приводила мысли в порядок. Думала.
Мама звонила каждый день. Сначала — с упрёками.
— Вера, ты нас опозорила! Соседи спрашивают — куда дочь делась!
— Скажи им правду.
— Какую правду?!
— Что вы выгнали меня, потому что я отказалась платить за право ухаживать за отцом.
Бросала трубку. Перезванивала через час — уже с другой тактикой.
— Верочка, ну ты же понимаешь... Мы просто устали... Нервы...
— Понимаю. Отдыхайте.
— Но папе плохо! Он скучает!
— Пусть позвонит.
Отец не звонил.
***
Через две недели я сняла комнату в Твери. Маленькую, но свою. Продолжила работать. Жизнь вошла в колею.
Мама звонила всё реже. Разговоры стали короче.
— Как ты?
— Нормально.
— Может, заедешь?
— Зачем?
— Ну... отца проведать...
— Он может ко мне приехать. Или позвонить.
Молчание. Гудки.
***
Через месяц позвонила соседка — тётя Люба, жила этажом выше.
— Верочка, ты знаешь, что мама твоя в больницу попала?
Внутри всё оборвалось.
— Что случилось?
— Сердце прихватило. Скорую вызывали. Папа твой сам еле ходит, а тут ещё и это...
— В какой больнице?
Записала адрес. Положила трубку. Посидела минуту, глядя в стену.
Потом встала и начала собираться.
***
В палате было четыре койки. Мама лежала у окна — бледная, с капельницей, маленькая.
— Верочка... — она потянулась ко мне. — Приехала...
— Приехала, — я села рядом. — Что случилось?
— Да ерунда... Переволновалась... Врачи говорят — нервы...
— А по-настоящему?
Она отвела глаза.
— Инфаркт. Микро. Но всё равно страшно...
Я молчала. Смотрела на её руки — морщинистые, в пигментных пятнах. Руки старой женщины.
Когда она успела так постареть?
— Вера, — она схватила меня за запястье, — прости меня. Я глупость сморозила тогда. С этими требованиями...
— Почему?
— Что — почему?
— Почему ты это сделала? Правда — почему?
Она заплакала. Тихо, без звука — только слёзы катились по щекам.
— Я испугалась, — прошептала она. — Папе плохо, у меня силы кончаются, а ты... ты такая самостоятельная, такая сильная... Мне показалось — тебе всё легко даётся. А нам — нет. Вот я и...
— Решила наказать меня за то, что я справляюсь?
— Нет! — она сжала мою руку. — Не наказать... Я просто... Мне было обидно, понимаешь? Ты приехала, взяла всё в свои руки, и я почувствовала себя... ненужной. Старой. Беспомощной.
Я смотрела на неё. На эту женщину, которая меня вырастила. Которая ночами не спала, когда я болела. Которая отдавала мне последний кусок.
И которая месяц назад требовала с меня оплату за право помогать.
— Мам, — я говорила медленно, подбирая слова, — я не твой враг. Я не соревнуюсь с тобой. Я приехала помочь — не занять твоё место.
— Я знаю... Теперь знаю...
— Но то, что ты сделала — больно. Очень больно.
— Прости, — она всхлипнула. — Пожалуйста, прости...
***
Я не ответила. Не могла. Внутри было слишком много всего — обиды, злости, жалости.
Вышла в коридор. Позвонила Светке.
— Как она?
— Плохо. Инфаркт.
— И что теперь?
— Не знаю. Правда — не знаю.
***
Отца забрала к себе — на время, пока мама в больнице. Он почти не говорил, только смотрел виновато.
На третий день не выдержал:
— Вера, ты на нас обижаешься?
— Да, пап. Обижаюсь.
— Мы были неправы.
— Были.
— Но мы же семья...
— Семья, — я повернулась к нему, — это когда заботятся друг о друге. Не когда выставляют счета. Не когда называют помощь «обитанием на халяву».
Он опустил глаза.
— Это мама... Она иногда...
— Не перекладывай, — перебила я. — Ты стоял рядом и поддакивал. Говорил, что я должна «сама справляться». Что вы не обязаны меня «содержать».
— Я не так имел в виду...
— А как? Объясни.
Он молчал. Долго. Потом тихо произнёс:
— Мы старые, Вера. Нам страшно. Что останемся одни. Что станем обузой. Вот и... защищаемся. Неправильно, глупо — но защищаемся.
— От кого? От меня?
— От всего. От старости. От немощи. От того, что скоро нас не станет, а мир — продолжится.
Я села рядом с ним. Взяла за руку.
— Пап, я не собираюсь вас бросать. Никогда не собиралась. Но и терпеть унижения — тоже не буду. Даже от вас.
— Понимаю, — он кивнул. — Теперь понимаю.
***
Маму выписали через десять дней. Я забрала её домой, устроила в квартире.
Она смотрела на меня другими глазами. Не командовала, не критиковала. Просто — смотрела.
— Верочка, — позвала однажды вечером, — ты останешься?
— Пока да. Пока вам нужна помощь.
— А потом?
— Потом вернусь в Москву. Сниму квартиру. Буду навещать.
— Часто?
— Когда смогу.
Она кивнула. Помолчала.
— Я поняла одну вещь, — произнесла тихо. — За эти недели. Дети — не должники. Они не обязаны платить за то, что мы их вырастили. Это был наш выбор. Наша ответственность.
— Рада, что ты это поняла.
— Но поздно, да? — она посмотрела мне в глаза. — Ты уже не простила.
Я молчала. Думала.
— Не знаю, мам. Честно — не знаю. Может, со временем. Но сейчас — ещё больно.
— Я подожду, — она взяла мою руку. — Сколько нужно — подожду.
***
Прошло полгода.
Я вернулась в Москву. Сняла квартиру, восстановила работу, наладила быт. Родителей навещаю раз в месяц — приезжаю на выходные, помогаю с делами.
Отношения другие. Не хуже, не лучше — просто другие. Честнее.
Мама больше не требует и не командует. Отец — не поддакивает. Они научились просить, а не приказывать. Благодарить, а не принимать как должное.
А я научилась говорить «нет». Без чувства вины. Без страха обидеть.
Недавно мама позвонила, попросила одолжить пятьдесят тысяч — на ремонт. Я согласилась. Но попросила написать расписку.
— Верочка, — она замялась, — мы же родные люди...
— Именно поэтому, — ответила я. — Родные — тоже оформляют. Чтобы потом не было недопониманий.
Она помолчала. Потом рассмеялась — тихо, с облегчением.
— Ты права. Присылай форму, заполним.
И я поняла: что-то изменилось. По-настоящему.
***
Граница — это не стена. Это дверь. Которую я сама решаю — открывать или нет.
Теперь я это знаю.
И родители — тоже.
А вы бы смогли отказать близким, если их требования переходят границы?