— Кому ты нужна с варикозом и внуками? — смеялся он, глядя, как я втираю мазь в ноги и стараюсь не кривиться от боли. — Сидишь тут, как бабка на лавке. Ни талии, ни блеска.
Я подняла глаза и посмотрела на него спокойно. Не потому что мне не было больно. Было. Просто боль — она уже давно перестала быть новостью в нашем доме.
Я молчала.
И он принял это молчание за привычную покорность. За то самое “ладно, Валера”, “не начинай”, “я же ради семьи”, “пожалуйста, без скандала”.
Он всегда так делал: бросал оскорбление — как окурок на пол — и ждал, что я наклонюсь, подниму и ещё скажу “спасибо, что не в лицо”.
А я молчала потому, что знала: через пару дней он будет говорить со мной совсем иначе.
Не потому что он станет добрее.
Просто жизнь иногда ставит человека в такую позу, что даже гордость перестаёт торчать.
Мишка гонял по комнате машинку и периодически влетал в ножку стола, а потом делал вид, что так и задумано. Даша — моя дочка — стояла у раковины и мыла посуду, хотя я сто раз просила: “Не надо, я сама”. Она делала вид, что не слышит, потому что ей тоже было привычно — в нашем доме выживают те, кто делает вид, что всё нормально.
— Мам, тебе бы к врачу, — сказала Даша тихо, не оборачиваясь. — Ноги уже синие.
— Я была, — ответила я так же тихо. — Записалась.
Валера рассмеялся с дивана:
— Ой, началось! “Врач”! “Лечение”! Ты думаешь, кто-то тебя там лечить будет? Ты им нужна только деньги тянуть. А мне ты нужна была раньше — когда ты была женщиной. А сейчас… — он сделал паузу, смакуя, — сейчас ты мама Даши и бабушка Мишки. Всё.
Он произнёс “всё” так, будто подвёл итог моему существованию и поставил печать.
Даша сжала губы. Я видела по её плечам, как ей хочется взорваться. Но она молчала — как училась у меня. Потому что любая попытка спорить с Валерой превращалась в театр: он делал из тебя истеричку, из себя — “уставшего мужика”, а из правды — “придирки”.
— Пап, — тихо сказала Даша, — хватит.
— А что? — он приподнялся. — Я правду говорю. Скажи спасибо, что я вообще рядом. Другой бы давно ушёл. А я терплю. Да, Люба?
Он всегда говорил “терплю” так, будто это я — его наказание.
Я снова молчала.
И снова — не потому, что не было слов. Слова у меня были. У меня их было — на двадцать лет. Просто я наконец-то поняла одну простую вещь: слова не работают на тех, кто живёт властью. У Валеры внутри не было органа, который слышит человеческое.
Он слышал только два состояния: “мне подчиняются” и “мне сопротивляются”.
И когда ты сопротивляешься, он становится особенно живым.
А мне не хотелось оживлять его.
Мне хотелось… пережить эти два дня.
Когда Даша уложила Мишку, я тихо вышла на балкон. Там было прохладно и пахло мокрыми листьями — осень, которая не спрашивает, готова ли ты. Балкон у нас маленький, с вечным складом пакетов и пустых банок “на всякий случай”. Валера называл это “бардаком”, но сам туда не заходил. Он вообще не заходил туда, где не лежит его власть.
Я достала телефон и открыла чат, который за последние сутки стал для меня почти молитвой.
“Людмила Сергеевна, подтверждаю: в четверг в 11:00 вы приходите с паспортом. Документы готовы. В присутствии нотариуса мы оформляем вступление в наследство и снимаем ограничение. После этого вы можете распоряжаться квартирой.”
Квартира.
Слово казалось слишком громким для моей жизни. У меня никогда не было “квартиры”. У меня была “наша” — где Валера главный, и “моя” — кухня, где я могу тихо плакать так, чтобы никто не видел.
А тут — квартира. Не “наша”. Не “временная”. Моя.
Точнее — не совсем моя. Её оставила мне тётя Зоя.
Тётя Зоя была сестрой моей мамы. Из тех женщин, которые не умели улыбаться вежливо, но умели любить по-настоящему. Она прожила одна, без мужика, без театра “терпи ради семьи”, и всю жизнь на неё смотрели как на странную. А она работала, платила, копила, и когда мама умерла, именно тётя Зоя приехала ко мне — в этот дом, где Валера ходил по комнатам, как по своей территории, и сказала шёпотом на кухне:
— Люба, ты не обязана всю жизнь быть мебелью.
Я тогда засмеялась, как смеются уставшие: мол, куда я денусь, мне пятьдесят, ноги болят, дочь, внук, муж…
Тётя Зоя ничего не сказала. Только посмотрела — так, будто видит меня насквозь. И ушла.
А два месяца назад её не стало.
И вот позавчера мне позвонили из нотариальной конторы. Сначала я даже не поняла, что от меня хотят. Слышала только слова: “наследство”, “квартира”, “документы”, “вступление”.
Я положила трубку и сидела на кухне, глядя на кружку. И впервые за много лет почувствовала… не страх. А выход.
Тётя Зоя, оказывается, всё это время делала мне дверь.
И в четверг эта дверь должна была открыться официально.
Поэтому я и молчала.
Потому что в доме, где тебя годами убеждали, что ты “никому не нужна”, нельзя заранее показывать, что у тебя появилась опора. Иначе опору попробуют отобрать, обсмеять, обесценить или сделать “общей”.
Валера ведь и любовь делал “общей”, когда ему было выгодно. А когда невыгодно — делал меня “никому не нужной”.
Я спрятала телефон, вдохнула холодный воздух и вернулась в квартиру, где телевизор орал на всю комнату, а Валера сидел, закинув ногу на ногу, как человек, которому кажется, что мир ему должен.
Ночью он пришёл в спальню поздно. Я уже лежала, отвернувшись к стене. Ноги ныли, как будто кто-то натянул внутри меня струну и не отпускал.
Валера лёг рядом и почти сразу заговорил:
— Слушай… — его голос был тот самый, “мирный”, который всегда появлялся после грубости. — Ты не дуйся. Я просто… ну, ты понимаешь. Я нервничаю. У меня своих проблем полно.
Я молчала.
— Даша пусть съезжает, — продолжил он, будто мы обсуждали погоду. — У неё же квартира есть, пусть там живёт. И Мишку туда. А то мне тесно. Я хочу нормально жить. Я мужик, мне нужен порядок.
— У Даши ремонт в квартире, — тихо сказала я. — И школа Мишки рядом.
— Да мне плевать на школу, — отрезал Валера. — Мне важно, чтобы в квартире было тихо.
Вот так просто.
Тишина у него всегда стояла выше людей.
— А тебе важно? — спросил он, повернувшись ко мне. — Или тебе удобно, что они тут? Ты же с ними “нужная”. Ты же любишь быть в центре.
Я почувствовала, как внутри поднимается старое желание — оправдаться. Сказать, что я не в центре, что я устала, что мне тоже тесно, что я просто хочу мира…
И тут же остановилась.
Потому что в моей голове всплыло сообщение: четверг. 11:00. нотариус. квартира.
Я повернулась к Валере.
— Мне важно, чтобы мой внук был в безопасности, — сказала я.
Он хмыкнул.
— В безопасности, — повторил он. — Ну да. А я, значит, не в безопасности рядом с вами. Тут у меня бабка с варикозом и ребёнок. Супер.
Я снова молчала. И он снова решил, что победил.
Он погладил меня по плечу — не ласково. Снисходительно.
— Ладно, Люба. Не переживай. Я же не зверь. Просто не забывай: без меня ты никому не нужна. Я тебя, можно сказать, спас.
И уснул.
А я лежала и смотрела в темноту. И в темноте вдруг стало ясно: когда человек говорит “я тебя спас”, он обычно имеет в виду “я тебя присвоил”.
И я больше не хотела быть ничьей собственностью.
Утром Даша уехала на работу. Я проводила Мишку в школу, вернулась домой, и впервые за долгое время села не “быстро перекусить на бегу”, а просто… села.
На кухне было тихо. Валера уже ушёл — “по делам”. У него всегда были дела. Даже если он просто ездил по городу, чтобы чувствовать себя важным.
Я открыла шкафчик, где у меня лежала папка с документами. Валера её не трогал — ему было скучно трогать бумажки. Он любил трогать людей.
В папке лежали копии моего паспорта, свидетельства, нотариальные бумаги, которые мне заранее прислали. И рядом — ещё одна папка. Тоньше. Без ярлыка. С моей личной пометкой: “Если будет плохо”.
Там лежали распечатки его кредитов.
Да, его.
Потому что полгода назад я случайно увидела на его телефоне смс: “Платёж просрочен”. И не смогла потом спать. Я знала Валеру: если он влезает куда-то, он всегда тянет за собой всех рядом. Потому что “семья”.
Я полезла в его куртку, пока он был в душе. Да, я полезла. Я не горжусь. Но знаете, когда ты живёшь рядом с человеком, который умеет разрушать тихо, ты тоже начинаешь спасаться не идеально.
В куртке нашлась бумага из банка. Потом другая. Потом письмо от коллекторов. Потом уведомление о судебном приказе.
И я поняла: Валера тонет. И готов утянуть нас всех, чтобы самому было легче.
А когда я спросила его прямо, он рассмеялся:
— Люба, не лезь. Это мужские дела. Тебе не понять.
Тогда я впервые подумала, что слово “мужские” в его устах означает “грязные”.
И вот теперь — квартира тёти Зои. И вот теперь — его долги. И вот теперь — два дня до четверга.
Мне нужно было пережить эти два дня так, чтобы он ничего не заподозрил. Потому что если заподозрит — начнёт давить. Начнёт “по-хорошему”. Начнёт “мы же семья”. Начнёт “продадим и купим общее”. Начнёт “оформим на меня, так проще”.
И всё.
Квартира превратится в очередной “общий” капкан.
Я налила себе чай. Руки дрожали. Но не от страха. От ощущения, что я стою на границе: ещё шаг — и жизнь будет другой.
Вечером Валера пришёл в особенно хорошем настроении. Это был плохой знак. У Валеры “хорошее настроение” всегда означало, что он что-то придумал.
— Собирайся, — сказал он с порога. — Пойдём в ресторан. Людей встретил, посидим.
— Мне ноги… — начала я.
— Да не начинай, — он махнул рукой. — Наденешь платье, каблуки — и всё будет нормально. Женщина должна выглядеть как женщина. А то ты у меня как… ну сама знаешь.
Я проглотила ответ.
Даша вернулась поздно, усталая. В коридоре она прошептала мне:
— Мам, не ходи. Он опять будет унижать.
— Я знаю, — ответила я. — Но мне нужно.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Что “нужно”?
Я улыбнулась, но не сказала. Пока не сказала.
В ресторане было шумно, пахло жареным мясом и чужими деньгами. Валера сразу оживился: расправил плечи, стал громче, шутливее. Он любил быть “своим” среди мужчин, которые меряются голосом и часами.
За столом сидели двое: его приятель Игорь и какая-то женщина. Лет сорок, ухоженная, с губами “как надо” и взглядом “я знаю себе цену”.
— Это Лена, — сказал Валера слишком быстро. — Коллега.
Я подняла брови.
— Коллега? — повторила я спокойно.
Лена улыбнулась. Вежливо. Но в её улыбке было слишком много уверенности. Так улыбаются люди, которые уже примерили на себя чужое место.
— Очень приятно, — сказала она. — Я много о вас слышала.
Игорь заржал.
— Ну да, Валерка рассказывал, как вы у него… домашний тыл! — сказал он и хлопнул Валеру по плечу. — Настоящая хозяйка. Сейчас таких мало.
“Домашний тыл”. Как будто я — мешок с картошкой, который удобно иметь.
Валера посмотрел на меня и улыбнулся — той самой улыбкой победителя: смотри, меня ценят. А ты — тыл.
— Люба у нас женщина спокойная, — сказал он, наливая мне вино, хотя я не просила. — Она знает своё место. Не то что некоторые сейчас… все гордые, независимые. А толку?
И посмотрел на Лену, будто это комплимент ей — что она “не такая”.
Я сделала глоток. Вино было кислое. Как разговор.
— Люба, — вдруг громко сказал Валера, — а покажи ноги! Ты ж варикоз лечишь. Пусть Лена посмотрит, как оно бывает, когда возраст догоняет!
И снова засмеялся.
Игорь засмеялся тоже.
Лена улыбнулась неловко, будто ей и смешно, и неприятно, но выбрать сторону она не может, потому что Валера ей нужен.
Я сидела и смотрела на Валеру. И впервые за двадцать лет не почувствовала унижения. Почувствовала только ясность: вот он. Такой. Всегда.
— Не буду, — сказала я спокойно.
Смех за столом оборвался. Валера моргнул.
— Что? — переспросил он, как будто я сказала что-то на иностранном.
— Я сказала: не буду, — повторила я.
Валера улыбнулся натянуто.
— Ой, ну не будь ты… — он поискал слово, — обидчивой.
Я посмотрела на Лену. И увидела в её глазах мелькнувшее: а она умеет сказать “нет”… И это Лену чуть-чуть испугало.
Потому что женщины вроде Лены всегда думают, что предыдущая — “сломанная”. Удобная. Серая. Без зубов. И что её место — лёгкая добыча.
А я в тот момент впервые позволила себе быть не добычей.
Мы посидели ещё десять минут. Валера пытался шутить, но уже не так уверенно. Он чувствовал, что что-то изменилось. Но не понимал что.
По дороге домой он молчал, потом вдруг бросил:
— Ты сегодня странная.
— Я устала, — ответила я.
— Не строй из себя, — буркнул он. — И не позорь меня. Поняла?
Я кивнула.
И снова молчала.
Потому что оставался один день.
В среду Валера был особенно нервный. Он ходил по квартире, как зверь, который чует перемены. Ругался на Мишку за крошки, на Дашу — за то, что “слишком умная”, на меня — за то, что “вечно молчишь”.
— Ты что-то скрываешь, — сказал он вечером, когда мы остались на кухне вдвоём.
Я резала хлеб и старалась не смотреть на него.
— Я ничего не скрываю, — ответила я.
— Не ври, — он наклонился ближе. — Я же вижу. Ты как будто… ждёшь.
Я подняла глаза.
— Я жду, когда ты перестанешь издеваться, — сказала я.
Он засмеялся коротко, зло.
— Не дождёшься, — сказал он. — Потому что это ты меня доводишь. Ты своей кислой рожей доводишь. Своими ногами. Своими внуками. Ты меня старишь.
И вот в этот момент я вдруг поняла: он правда считает, что я виновата в его возрастных страхах. В его долгах. В его пустоте. Ему нужно, чтобы кто-то был виноват.
Я поставила нож.
— Валера, — сказала я тихо, — завтра мне нужно уйти утром.
— Куда? — он сразу насторожился.
— По делам, — ответила я.
— Каким? — он прищурился.
— Моим, — сказала я.
Он замер. Моё “моим” прозвучало так, будто я впервые заявила право на отдельную жизнь.
— Люба… — голос стал опасно спокойным. — Ты что задумала?
Я улыбнулась.
— Ничего такого, — ответила я. — Просто мои дела.
Он смотрел на меня долго. Потом резко встал и ушёл в комнату, хлопнув дверью.
Я сидела и слушала, как у меня в груди стучит сердце. Не от страха — от предвкушения. От того, что завтра я перестану быть “тылом”.
В четверг я встала рано. Ноги болели так, будто пытались удержать меня. Но я всё равно встала. Сварила кашу Мише, разбудила его, поцеловала в макушку.
Даша вышла из комнаты сонная.
— Мам, ты куда? — спросила она.
Я посмотрела на неё и наконец сказала:
— Мне оставили квартиру.
Даша застыла.
— Что?..
— Тётя Зоя, — объяснила я. — Оставила мне. Я сегодня оформляю.
Даша закрыла рот ладонью. Глаза наполнились слезами.
— Мам… — выдохнула она. — Ты… ты сможешь уйти?
— Я уйду, — сказала я.
И вдруг поняла, что говорю это не как мечту. А как план.
Даша кивнула.
— Я с тобой, — сказала она.
— Не надо. Ты веди Мишу в школу. Я справлюсь.
— Мам… — она шагнула ближе. — Он же…
— Я знаю, — ответила я. — Поэтому ты и веди Мишу.
Валера ещё спал. Он обычно спал крепко, как человек, который уверен, что утром всё будет по-старому.
Я надела пальто, взяла папку с документами, тихо закрыла дверь.
На улице было сыро, серо, но в этой серости было что-то очищающее. Как будто мир не обещал мне счастья, но позволял мне выбрать себя.
У нотариуса было тепло и пахло бумагой. Женщина за столом сказала:
— Людмила Сергеевна, присаживайтесь. Сейчас оформим.
Я поставила подпись.
Потом ещё одну.
Потом ещё.
И с каждой подписью во мне будто распутывался узел, который я носила двадцать лет.
— Поздравляю, — сказала нотариус, когда всё было готово. — Теперь квартира ваша. Ограничение снято. Вы можете распоряжаться.
Я вышла на улицу с папкой и вдруг поняла: руки у меня дрожат.
Не от страха.
От того, что я живу.
Я приехала домой уже к обеду. Валера был дома. Он сидел на кухне и пил кофе — редкость. Обычно кофе он пил только тогда, когда хотел выглядеть “особенным”.
— Где ты была? — спросил он сразу.
Я положила папку на стол.
— У нотариуса, — сказала я.
Он замер.
— Что? — переспросил он.
— У нотариуса, — повторила я. — Мне оставили квартиру.
Валера посмотрел на папку. Потом на меня. Потом снова на папку.
— Какая ещё квартира? — голос у него стал тоньше.
— Тёти Зои, — сказала я.
— И? — он сделал паузу, будто выбирал правильный тон. — Ну… поздравляю. Это же… наше?
Я улыбнулась.
Вот оно. Слово “наше” вылетело автоматически. Как рефлекс.
— Нет, — сказала я.
Валера рассмеялся — сначала коротко, потом громче.
— Ты что, с ума сошла? — спросил он. — Конечно наше. Мы семья.
— Мы — больше не семья, — сказала я спокойно.
Он перестал смеяться.
— Ты… — он сделал шаг ко мне. — Ты что несёшь?
Я вздохнула.
— Валера, я подаю на развод, — сказала я. — И переезжаю.
Он побледнел.
— Куда? — прошептал он.
— В свою квартиру, — ответила я.
Он схватил папку, начал листать бумаги.
— Ты не можешь… — бормотал он. — Ты… ты обязана… мы же… я же…
Я смотрела на него и впервые видела его не страшным. А растерянным. Потому что власть исчезала у него из рук, как вода.
— Люба… — он поднял на меня глаза. — Ты что, решила меня бросить?
— Я решила перестать быть твоей прислугой, — сказала я.
Он резко хлопнул папкой.
— Да кому ты нужна! — выкрикнул он. — С твоим варикозом! С твоими внуками! Ты там… ты там одна сдохнешь!
И вот тут я впервые за много лет засмеялась. Тихо. Не зло. Просто потому что это звучало уже не страшно, а жалко.
— Валера, — сказала я, — я уже двадцать лет “сдыхала” рядом с тобой. Одна — это не страшно. Страшно — это рядом с человеком, который смеётся над твоими ногами.
Он рванулся к мне ближе.
— Ты думаешь, ты такая умная? — прошипел он. — Ты думаешь, у тебя теперь жизнь начнётся? Да я…
И тут раздался звонок в дверь.
Мы оба замерли.
Я пошла открывать. Потому что у меня внутри уже было: я больше не боюсь дверей в своём доме.
На пороге стояли двое мужчин. Один — в куртке, второй — в строгом пальто. У второго в руках была папка, похожая на мою.
— Валерий Петрович здесь проживает? — спросил мужчина в пальто.
Валера вышел в коридор. И лицо у него стало таким, как у человека, которого внезапно вытащили на свет.
— Я, — сказал он.
— Судебные приставы, — спокойно сказал мужчина. — По делу о взыскании задолженности. Нам нужно пройти.
Валера побледнел ещё сильнее.
— Это ошибка… — начал он.
— Не ошибка, — ответил пристав. — У нас постановление. Просрочки, исполнительное производство. Просим не препятствовать.
Я стояла в стороне и чувствовала странное спокойствие.
Вот оно.
Через пару дней.
Не то чтобы я знала про конкретный визит именно сегодня. Но я знала, что долги не исчезают. И что Валера не может бесконечно играть в “мужские дела”.
Он обернулся ко мне, и в глазах у него было впервые не презрение, а страх.
— Люба… — прошептал он.
Я посмотрела на него.
— Ты смеялся надо мной, — сказала я тихо. — А теперь… теперь просто молчи. И решай свои “мужские дела”. Без меня.
Приставы прошли в квартиру. Валера метался, пытался что-то объяснять, звонить, кричать. Но крик не работал на бумагу.
В этот момент пришла Даша с Мишей. Она застыла в коридоре, увидев незнакомых людей.
— Мам… — прошептала она.
Я подошла и обняла её.
— Всё хорошо, — сказала я. — Мы уходим.
— Куда? — спросила она, хотя уже поняла.
— Домой, — ответила я. — В наш. Туда, где над нами не смеются.
Мишка потянул меня за рукав:
— Бабуль, а дедушка что?
Я посмотрела на Валеру. Он стоял посреди комнаты, и пристав зачитывал что-то из бумажки. Валера слушал, как мальчик, которого наконец поймали на воровстве.
— Дедушка занят, — сказала я Мише. — У дедушки взрослые дела.
И это была правда.
Только теперь взрослые дела были не про власть, а про ответственность.
Мы уехали в тот же день. Не “потом”, не “когда соберёмся”. Потому что я знала: если оставить хоть сантиметр назад — Валера за него уцепится.
В моей новой квартире пахло пустотой и свежей краской. Тётя Зоя, как всегда, всё продумала: ремонт был простой, светлый. Как будто она специально оставила пространство для новой жизни.
Даша ходила по комнатам и плакала молча.
— Мам, — сказала она наконец, — я не верю.
— Я тоже не верю, — ответила я честно. — Но я буду.
Вечером Валера звонил. Сначала орал. Потом умолял. Потом снова орал. Потом писал сообщения: “вернись”, “ты разрушила”, “ты предательница”, “ты же никому не нужна”.
Я читала и вдруг поняла: он продолжает говорить одно и то же. Потому что других слов у него нет. У него внутри пусто, кроме привычки давить.
Я выключила телефон.
И впервые за долгие годы легла спать не с мыслью “как пережить завтра”, а с мыслью “как прожить”.
Через неделю Валера пришёл к нашей двери. Не стучал, не звонил как хозяин. Он стоял у глазка, как чужой. Даша шепнула:
— Не открывай.
Я открыла.
Валера выглядел хуже. Не старее — именно хуже. Лицо было серое, глаза нервные, волосы как будто не знали, что их надо расчесывать.
— Люба… — сказал он тихо. — Ты… ты что, правда ушла?
Я посмотрела на него.
— Правда, — сказала я.
Он сглотнул.
— Я… я перегнул, — сказал он, и это “перегнул” было самым большим его извинением за двадцать лет. — Я просто… я боялся. Я старею. Я… — он замялся. — Я думал, ты без меня пропадёшь.
Я улыбнулась.
— А я думала, — сказала я, — что я без тебя не человек. Оказалось — наоборот.
Он опустил глаза.
— Люба… а может… — начал он.
— Нет, — сказала я спокойно. — Не может.
Он поднял глаза. И впервые посмотрел на мои ноги не как на повод для шуток, а как на часть меня. И в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на стыд.
— Я правда был… — он не договорил.
— Ты был жестокий, — сказала я.
Он кивнул.
— Я… — снова попытался он.
Я закрыла дверь. Не хлопнула. Просто закрыла.
Потому что некоторые двери должны закрываться без сцен.
Чтобы ты наконец услышала: тишина бывает не наказанием. Тишина бывает свободой.
В тот вечер Мишка подошёл ко мне и спросил:
— Бабуль, а ты правда никому не нужна?
Я присела перед ним, взяла его ладошки.
— Миш, — сказала я, — знаешь, что говорят люди, когда боятся? Они пытаются сделать тебя маленьким. Чтобы ты зависел. Чтобы ты верил, что без них ты никто.
— А ты никто? — спросил он серьёзно.
Я улыбнулась.
— Я — Люба, — сказала я. — Я мама. Я бабушка. Я женщина. И я нужна — себе. А остальное приложится.
Мишка подумал и кивнул, как будто принял важное решение.
— Тогда я тоже буду нужен себе, — сказал он.
И я поняла: ради этого стоило молчать те два дня. Ради того, чтобы мой внук увидел: женщина может уйти не потому, что её “забрали”, а потому что она выбрала.
И пусть варикоз. И пусть внуки.
Иногда именно они и становятся твоей силой — потому что ты наконец-то понимаешь: любовь не должна унижать.
А если кто-то смеётся над твоей болью — значит, он не рядом. Он против.
И ты больше не обязана жить там, где над тобой смеются.