— Тридцать четыре рубля. Где они?
Вадим постучал пальцем по чеку из супермаркета. Ноготь у него был ухоженный, полированный. Я смотрела на этот ноготь и думала о том, что мои руки, исколотые шипами роз, сейчас спрятаны за спину, как у провинившейся школьницы.
— Лена, я жду. Я дал тебе пять тысяч на продукты для юбилея мамы. В чеке — четыре тысячи девятьсот шестьдесят шесть. Сдачи нет.
— Я купила проездной, Вадим. На автобус. Мне нужно было доехать до оптовой базы за салфетками, — голос звучал глухо, будто через вату.
Он медленно выдохнул, снял очки и потёр переносицу. Этот жест я знала наизусть. Сейчас начнётся лекция о финансовой грамотности. О том, что копейка рубль бережёт. О том, что я, с моей зарплатой флориста в цветочном ларьке, никогда не пойму, как делаются большие деньги.
— Ты неисправима, — сказал он тихо, но от этого тона у меня внутри всё сжалось. — Ты воруешь из семейного бюджета. Крысятничаешь. Тридцать четыре рубля сегодня, сотня завтра. А потом мы удивляемся, почему не можем поменять машину третий год.
Я промолчала. Машину мы не могли поменять, потому что Вадим вкладывал всё в «акции» и «перспективы», о которых я знала только с его слов. Моя зарплата уходила на коммуналку и мелкие расходы, а его доходы были великой тайной, покрытой мраком и паролями.
— Иди готовь. Мама приедет к шести. И не дай бог салат будет сухим, как в прошлый раз.
Я пошла на кухню. В нашей — точнее, в квартире, где мы жили — пахло хлоркой и ванилью. Странное сочетание. Как и наша жизнь.
Мы женаты семь лет. Первые два года были похожи на сказку, а потом Вадим получил повышение. Он стал начальником отдела продаж, и вместе с должностью в наш дом пришли таблицы Excel. Он начал вести учёт всего. Сначала это казалось милым — забота о будущем. Потом стало душно.
Сейчас я отчитывалась за каждую прокладку. За каждый йогурт.
На столе лежали продукты. Курица, салат айсберг, сухарики, пармезан. Регина Васильевна, моя свекровь, признавала только «Цезарь», причём с соусом ручной работы. Никакого майонеза.
Я резала курицу, и нож глухо стучал по доске. Тук. Тук. Тук. Как отсчёт времени.
Звонок в дверь раздался ровно в 17:55. Регина Васильевна не опаздывала. Никогда.
— Леночка, — она вплыла в коридор, благоухая «Красной Москвой», от которой у меня начиналась мигрень. — Надеюсь, ты погладила ту скатерть, которую я подарила? Лён нужно гладить влажным.
— Да, Регина Васильевна. Здравствуйте.
Вадим выскочил из кабинета, сияя, как начищенный самовар.
— Мама! Выглядишь потрясающе!
Он поцеловал её руку. Мне он руку не целовал даже на свадьбе.
Гости начали подтягиваться к шести тридцати. Коллеги Вадима с жёнами, пара его «нужных» друзей и золовка, сестра Вадима, Ира. Ира работала в налоговой и смотрела на меня так, будто я недоплатила государству миллион.
Застолье шло своим чередом. Вадим был в ударе. Он сыпал тостами, рассказывал анекдоты, подкладывал маме лучшие куски. Я бегала между кухней и гостиной. Принеси, подай, убери, налей.
— Лена, — громко сказал Вадим, когда я в очередной раз меняла тарелки. — А почему хлеб не подогрет? Я же просил. Мама любит тёплый багет.
В комнате повисла тишина. Двенадцать пар глаз уставились на меня.
— Я забыла, Вадим. Извини. Духовка была занята мясом.
— Забыла она, — фыркнула Ира. — Голова дырявая. Сидит дома, цветочки крутит, и даже хлеб подогреть не может.
— Я работаю по двенадцать часов, Ира, — тихо ответила я.
— Работой это назвать сложно, — вмешалась Регина Васильевна, промокая губы салфеткой. — Хобби. Если бы Вадим тебя не содержал, ты бы с голоду умерла, милочка.
Я сжала руки так, что ногти впились в ладони. «Не содержал». Моя зарплата — тридцать пять тысяч. Квартплата — восемь. Продукты — пятнадцать. Бытовая химия, проезд, одежда — всё на мне. Вадим оплачивал только крупные покупки вроде техники (которая считалась его) и отпуска (куда он ездил один, потому что «тебе надо работать»).
Но спорить сейчас было бесполезно. Я ушла на кухню за горячим.
Главным номером программы должен был стать торт. Вадим заказал его в дорогой кондитерской, но деньги на выкуп дал мне впритык. Когда я пришла забирать заказ, оказалось, что цена выросла на пятьсот рублей — подорожал шоколад. У меня с собой не было ни копейки лишней. Карту Вадим заблокировал «лимитом на день».
Пришлось купить готовый торт в соседней пекарне. Он выглядел почти так же. Я надеялась, он не заметит.
Я внесла торт в комнату. Красивый, с шоколадной глазурью. Поставила в центр стола.
Вадим прищурился.
— Это что? — спросил он ледяным тоном.
— Торт, Вадик. Шоколадный, как ты хотел.
— Это не «Бельгийский трюфель» из «Ля Гурмэ». Я вижу коробку, Лена. Это дешёвка из подвала.
Гости замерли. Мне казалось, что слышно, как муха бьётся о стекло.
— В кондитерской подняли цену, — сказала я, чувствуя, как горят щёки. — Мне не хватило пятисот рублей. Ты не брал трубку.
— Не хватило? — он встал. Лицо его пошло красными пятнами. — Я дал тебе пять тысяч на продукты! Ты опять потратила на свою ерунду? На колготки? На помаду?
— Вадим, сядь, люди смотрят... — попыталась я его успокоить.
— Пусть смотрят! Пусть видят, с кем я живу! С нищенкой! С воровкой!
Он схватил тарелку, на которую я уже успела положить первый кусок торта.
Я не успела отшатнуться.
Резкое движение — и тарелка полетела в меня. Жирный шоколадный крем шлепнулся прямо на грудь моего единственного нарядного платья. Осколки тарелки брызнули на пол. Тяжёлый кусок бисквита медленно пополз вниз, оставляя коричневый след.
— Нищенка! — заорал он так, что зазвенели бокалы. — Приживалка! Я тебя кормлю, одеваю, в своей квартире держу, а ты меня позоришь дешёвым тортом перед мамой?!
Ира хихикнула. Регина Васильевна демонстративно отвернулась к окну, будто ничего не происходило. Коллеги Вадима стыдливо опустили глаза в тарелки.
Никто не вступился. Никто не сказал: «Вадим, ты перегибаешь».
Я стояла, чувствуя, как липкая холодная масса пропитывает ткань и касается кожи. Мне должно было быть стыдно. Я должна была заплакать, убежать в ванную, начать оттирать пятно.
Но вместо этого внутри меня наступила абсолютная, звенящая тишина.
Будто кто-то выключил звук. Я видела перекошенное злобой лицо мужа. Видела ухмылку золовки. Видела равнодушие свекрови.
И вдруг поняла: это всё.
Не «кризис в отношениях». Не «он просто устал». Это конец. И я ждала его.
Я медленно сняла с плеча прилипший кусок шоколада и положила его на край стола.
— Ты прав, Вадим, — сказала я. Мой голос не дрожал. Это удивило даже меня саму. — Ты абсолютно прав. Вопрос денег нужно решать кардинально.
Я развернулась и вышла из комнаты.
— Куда пошла?! Убирай здесь! — крикнул он мне в спину. — Пока не вылижешь пол, спать не ляжешь!
Я не ответила. Я шла в спальню. Не плакать. Не собирать чемодан.
Я шла к шкафу, где на самой верхней полке, под стопкой старых полотенец, лежала папка. Синяя пластиковая папка, о существовании которой Вадим не знал. Или забыл.
Я посмотрела на часы. 19:15.
У меня было ровно тринадцать минут, чтобы изменить свою жизнь. Тринадцать минут, чтобы превратить его триумф в крах.
Я достала телефон и набрала номер.
— Алло, тетя Света? Вы дома? Да. Мне нужно, чтобы вы сейчас подошли. Да, прямо сейчас. И возьмите те бумаги, что я вам оставляла на хранение. Да. Время пришло.
Я отключила вызов и посмотрела на себя в зеркало. Шоколадное пятно на груди выглядело как орден. Орден за глупость и долготерпение.
Но срок годности моего терпения истёк ровно в ту секунду, когда тарелка коснулась моего платья.
Я стёрла шоколад с шеи влажной салфеткой. Кожа под ним покраснела — то ли от удара, то ли от стыда. Платье, моё любимое тёмно-синее платье, которое я купила на распродаже три года назад, было испорчено безнадёжно. Жирное пятно расплылось на груди, как клякса в школьной тетради двоечника.
Странно, но слёз не было.
Раньше я бы рыдала. Я бы заперлась в ванной, включила воду, чтобы никто не слышал, и выла бы в полотенце. Я бы думала: «За что?», «Что я сделала не так?», «Может, я правда плохая хозяйка?».
Но сейчас в голове было пусто и звонко, как в операционной перед началом операции.
Я сняла платье и швырнула его в корзину для белья. Туда же полетели колготки. Я надела джинсы — старые, потёртые, которые Вадим называл «одеждой для бомжей» и запрещал носить при нём. Натянула простую белую футболку.
В зеркале отразилась женщина с бледным лицом и очень тёмными глазами. Флорист Лена, которая умела собирать букеты из ничего. Флорист Лена, которая умела терпеть.
— Хватит, — сказала я своему отражению. — Букет завял.
Я вышла из спальни. В коридоре пахло дорогими духами Регины Васильевны и перегаром. Голоса в гостиной стали громче — видимо, неловкость от сцены с тортом решили залить коньяком.
— ...ну, нервы у неё, бывает, — вещал Вадим. — Сами понимаете, женские дни, гормоны. Я её балую, вот она и бесится с жиру. Ничего, сейчас проревится, придёт прощения просить. Я ей уже сказал: пока пол не вымоет, спать не ляжет. Воспитательный момент!
Гости сдержанно хихикнули. Кто-то звякнул вилкой.
Я вошла в комнату.
Вадим сидел во главе стола, развалившись на стуле, как падишах. Одной рукой он обнимал маму, в другой держал бокал. На полу, у его ног, всё так же лежали осколки тарелки и размазанный торт. Никто не убрал. Все просто перешагивали через это месиво, как через лужу.
Увидев меня в джинсах, Вадим нахмурился.
— Это что за демарш? — он поставил бокал. — Я велел тебе привести себя в порядок и убрать свинарник. А ты вырядилась как чучело?
— Я у себя дома, Вадим. Хожу, в чём удобно.
Ира, сидевшая рядом с матерью, поперхнулась оливкой.
— Дома? — переспросила она, вытирая губы. — Леночка, ты ничего не путаешь? Этот дом купил мой брат. Ты здесь, по сути, на птичьих правах. Обслуживающий персонал.
— Ирочка, не надо так грубо, — картинно вздохнула Регина Васильевна. — Лена просто забыла своё место. Девочка из деревни, что с неё взять. Вадим её вытащил, отмыл, а благодарности — ноль. Тортом в мужа кидается... А, нет, это муж в неё. И правильно сделал. Женщину иногда надо учить.
— Слышала? — Вадим усмехнулся. — Мама дело говорит. Бери тряпку. Вон там, в углу. И чтобы через пять минут здесь блестело.
Я посмотрела на часы. 19:20.
Тётя Света должна быть с минуты на минуту. Она жила в соседнем подъезде, но ходила медленно — больные ноги.
— Я не буду мыть пол, Вадим, — сказала я спокойно. — И торт убирать не буду. Пусть лежит. Как памятник твоему воспитанию.
Коллега Вадима, лысоватый мужчина по имени Сергей, неловко кашлянул:
— Вадик, может, ну его? Давайте выпьем, праздник всё-таки...
— Нет, Серёга, это принцип! — Вадим ударил ладонью по столу. — Если я сейчас спущу, она вообще на шею сядет. Лена! Тряпку! Быстро! Или я тебя сейчас носом в этот торт тыкну, как котенка!
Я подошла к столу. Но не за тряпкой. Я взяла стул, который стоял в углу, придвинула его к самому центру — напротив Вадима — и села.
В этот момент в дверь позвонили.
Звонок прозвучал резко, требовательно. Два коротких, один длинный. Наш условный сигнал.
— Кого там ещё принесло? — рявкнул Вадим. — Ты пиццу, что ли, заказала на мои деньги?
— Это ко мне, — сказала я и пошла открывать.
— Если это курьер, платить будешь сама! — крикнул он мне вслед.
Я открыла дверь. На пороге стояла Светлана Петровна. Ей было шестьдесят пять, она всю жизнь проработала главным бухгалтером на заводе и выглядела соответственно: строгая укладка, очки на цепочке и папка в руках. Та самая синяя папка.
— Принесла, Леночка, — она протянула мне папку, как эстафетную палочку. — Всё, как ты просила. Копии, оригиналы. И выписку свежую я сегодня в МФЦ забрала, как чувствовала.
— Спасибо, тётя Света. Пройдёте?
— Конечно. Я такое шоу не пропущу. Слышала, как он орал. На весь подъезд слышно.
Мы вошли в гостиную вместе.
Вадим, увидев соседку, скривился, как от зубной боли.
— Светлана Петровна? Вам соли одолжить? Или сплетни собираете? У нас закрытое мероприятие.
— Я по делу, Вадим, — сухо сказала соседка, останавливаясь за моей спиной, как телохранитель. — Лена попросила принести документы.
— Какие ещё документы? — вмешалась Ира. — Заявление на развод? Ой, напугала! Да Вадик тебя завтра же выставит с чемоданом, будешь на вокзале ночевать.
— Развод, безусловно, будет, — кивнула я, кладя синюю папку на стол, прямо между салатом «Цезарь» и недопитым коньяком. — Но на вокзале ночевать придётся не мне.
Вадим рассмеялся. Громко, заливисто.
— Ой, не могу! Мам, ты слышала? Она мне угрожает! Выгонит меня из моей же квартиры! Лена, ты головой ударилась, когда я в тебя тарелкой попал? Эта квартира куплена на мои деньги!
— На твои деньги? — переспросила я, открывая папку. — Вадим, а давай вспомним 2019 год. Твоё банкротство.
Смех Вадима оборвался, как будто нажали на кнопку «выкл». Он побледнел. Его глаза метнулись к гостям, потом на меня.
— Закрой рот, — прошипел он. — Мы не обсуждаем дела при посторонних.
— Почему же? — я достала первый документ. — Тут все свои. Мама, сестра, друзья. Пусть знают, какой ты успешный бизнесмен. Пять лет назад ты влез в долги. Ты набрал кредитов на «гениальный стартап», который прогорел за месяц. Коллекторы звонили нам ночами. Ты боялся, что у тебя отберут всё. Даже машину.
— Вадик, это правда? — тихо спросил коллега Сергей.
— Она врёт! — крикнул Вадим, вскакивая. — Лена, заткнись!
— И тогда ты придумал схему, — продолжала я, не повышая голоса. — Ты решил спрятать активы. Машину переписал на маму. А новую квартиру, которую мы тогда только собирались покупать... Ты побоялся оформлять на себя. И на маму побоялся — у Регины Васильевны тогда тоже были суды по даче. И ты оформил её на меня.
— Ну и что?! — взвизгнула Ира. — Оформил на тебя, потому что доверял! Но деньги-то его!
— Формально — да, — кивнула я. — Но Вадим подстраховался. Он заставил меня подписать Генеральную доверенность. С правом продажи, дарения, управления счетами. Полный контроль. Он сказал: «Ты, Лена, дура в финансах, я буду всем рулить, а ты просто числишься владельцем».
— Именно! — Вадим уже трясся от ярости. — Я владелец! У меня доверенность! Я могу продать эту хату хоть завтра! И продам! А ты пойдёшь на улицу! Я тебя, дрянь, терпел, а ты...
Он потянулся через стол, пытаясь схватить папку. Светлана Петровна ловко стукнула его по руке линейкой, которую зачем-то достала из кармана.
— Руки, молодой человек!
— Вадим, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Ты так был уверен, что я «бессловесная мышь», что даже не проверял почту. Ты забыл, что доверенность — это не крепостное право. Её можно отозвать.
Я выложила на стол лист с гербовой печатью.
— Вчера утром я была у нотариуса. Я отозвала твою доверенность, Вадим. Ты больше не имеешь права распоряжаться ни этой квартирой, ни моими счетами, на которые ты, кстати, скидывал свои «серые» доходы, чтобы налоговая не видела.
Вадим замер. Он смотрел на бумагу, как баран на новые ворота. Его лицо начало приобретать сероватый оттенок.
— Это... это ерунда, — пробормотал он. — Я оспорю. Это мои деньги. Все знают, что ты нищебродка.
— А это, — я достала второй документ, — выписка со счёта. Три года назад, когда мы покупали квартиру, ты не мог «светить» свои деньги. И ты попросил свою маму перевести наличные мне. А потом мы внесли их как «подарок от моих родителей». Помнишь? Ты сам придумал эту схему, чтобы, если что, сказать банку: «Это деньги жены, я тут ни при чём».
Регина Васильевна схватилась за сердце:
— Вадик! Ты что наделал? Ты оформил квартиру как подарок ЕЁ родителей?!
— Мама, это было нужно для безопасности! — заорал Вадим. — Чтобы приставы не забрали! Я же не думал, что эта змея...
— Эта змея, — перебила я, — три года терпела твои унижения. Твой контроль. Твои «отчёты за прокладки». Я терпела, потому что боялась. Боялась, что ты правда выкинешь меня на улицу, как ты угрожал каждый день. Но сегодня, когда ты кинул в меня тортом... Я поняла, что бояться больше нечего.
Я встала.
— Эта квартира принадлежит мне. По документам. По закону. И, учитывая, что куплена она была на средства, официально оформленные как «дарственная мне от моих родственников» (спасибо твоей схеме отмывания, Вадим), она даже не считается совместно нажитым имуществом. Это моё личное имущество.
В комнате повисла тишина. Та самая, которой я так боялась раньше. Но теперь она мне нравилась. Это была тишина победы.
— Ты... ты не посмеешь, — прошептал Вадим. Он осел на стул, прямо на край скатерти, стягивая её за собой.
— Посмею, — сказала я. — У вас есть десять минут, чтобы собрать вещи. Личные вещи. Твои, Вадим, трусы и носки. Мамину сумочку. Иру с её оливками.
— Да я тебя судами затаскаю! — взвизгнула Ира, вскакивая. — Мы докажем! Мы свидетелей приведём!
— Приводите, — спокойно вмешалась Светлана Петровна. — А я приведу свои записи. Я, знаете ли, веду домовую книгу учёта. И все скандалы, и то, как Вадим Леночку выгонял в подъезд зимой в халате... Всё записано. И участковый у нас хороший, он не любит, когда женщин обижают.
— Вон, — тихо сказала я.
— Что? — Вадим поднял на меня глаза. В них больше не было хозяйской спеси. В них был страх. Животный страх человека, который понял, что рубит сук, на котором сидел.
— Вон отсюда, — повторила я громче. — Все. Праздник окончен. Торт можете забрать с собой. С пола.
Регина Васильевна встала, шатаясь. Её лицо пошло красными пятнами.
— Ноги моей здесь больше не будет! — крикнула она. — Вадик, пойдём! Мы её уничтожим! Мы её по миру пустим!
— Попробуйте, — сказала я. — А пока вы пробуете, я меняю замки. Мастер уже ждёт в подъезде.
Гости выходили быстро, бочком, стараясь не смотреть мне в глаза. Коллега Сергей, проходя мимо, буркнул: «Ну, Лен... ты это... держись». И быстро нырнул в подъезд. Остальные просто испарились, будто их смыло дождём.
Остались только «свои». Самые близкие враги.
— Ты пожалеешь, — шипела Регина Васильевна, натягивая пальто. Её руки дрожали, и она никак не могла попасть в рукав. — Ты сдохнешь под забором! Вадим, не стой как истукан! Забери хотя бы плазму! И ноутбук!
Вадим очнулся. Он метнулся в комнату, к огромному телевизору, купленному год назад «для статуса».
— Не трогай, — спокойно сказала Светлана Петровна. Она стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. — Вся техника описана. У меня есть фото и серийные номера. Если что-то пропадёт — заявление о краже будет в полиции через час.
— Это мой телевизор! — заорал Вадим, вцепляясь в экран. — Я за него сто тысяч отдал!
— Чек есть? — спросила я. — Ах да, чека нет. Ты же покупал его с «левой» карты друга, чтобы приставы не видели расходов. А гарантийный талон оформлен на моё имя. Помнишь? Ты сам так решил. «Для безопасности».
Вадим зарычал. Он пнул ножку дивана, схватил свою куртку и швырнул её на пол. Потом поднял.
— Я тебя уничтожу, — прохрипел он, подходя ко мне вплотную. Его лицо было серым, губы тряслись. — Ты думаешь, ты самая умная? Я найму адвокатов. Я докажу, что ты мошенница. Я тебя в порошок сотру.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот лощёный, уверенный в себе начальник отдела, который час назад учил меня экономить тридцать рублей? Передо мной стоял истеричный, жалкий человек, загнанный в угол собственной жадностью.
— Уходи, Вадим.
— Я заберу машину! — вмешалась Ира. Она уже успела сунуть в сумку початую бутылку коньяка со стола. — Ключи давай!
— Машина оформлена на Регину Васильевну, — напомнила я. — Забирайте. Она стоит внизу. Кредит за неё, кстати, тоже на Регине Васильевне. Ты же, Вадим, платил его наличкой через банкомат, чтобы следов не оставлять? Ну вот. Теперь платить будет мама со своей пенсии. Удачи.
Регина Васильевна схватилась за сердце по-настоящему. Она осела на пуфик в прихожей.
— Сынок... Как же так? У меня же пенсия пятнадцать тысяч... А платёж двадцать...
— Разберётесь, — сухо сказала я. — Вы же семья. Умные, финансово грамотные. Не то что я, «нищебродка».
В дверь снова позвонили.
На пороге стоял мастер по замкам. Коренастый мужик в синем комбинезоне, с ящиком инструментов.
— Хозяйка? Вызывали? Вскрытие или замена?
— Замена, — сказала я. — Личинки. Прямо сейчас.
Вадим посмотрел на мастера, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на осознание. Реальность происходящего наконец-то дошла до его мозга, затуманенного алкоголем и манией величия.
— Лен... — его тон резко изменился. Он стал заискивающим, мягким. Тон, которым он обычно просил прощения, когда забывал про мой день рождения. — Ну чего ты? Ну погорячились. Ну с кем не бывает? Давай сядем, поговорим. Я... я куплю тебе новый торт. Хочешь? Два торта!
Он попытался взять меня за руку. Его ладонь была потной и холодной.
Я отдёрнула руку, как от огня.
— Ты не понял, Вадим. Торт здесь ни при чём. Торт — это просто вишенка. Ты семь лет ел меня поедом. Ты считал каждую копейку, пока сам прятал миллионы. Ты унижал меня при каждом удобном случае. Ты превратил меня в прислугу.
Я сделала шаг назад.
— Уходи. Или я попрошу мастера помочь тебе выйти. А он, судя по плечам, бывший борец.
Мастер хмыкнул и выразительно покрутил в руках тяжёлый разводной ключ.
Вадим сглотнул.
— Ты ещё приползёшь, — выплюнул он напоследок, пытаясь сохранить остатки гордости. — Когда жрать нечего будет, приползёшь.
Он вышел. За ним, проклиная меня и весь мой род до седьмого колена, выплыла Регина Васильевна, поддерживаемая Ирой. Ира на прощание показала мне средний палец.
Дверь захлопнулась.
— Меняйте, — сказала я мастеру.
Звук работающей дрели был лучшей музыкой в моей жизни. Он заглушал их крики на лестнице, заглушал шум лифта. Он высверливал из моей жизни прошлое.
Когда мастер ушёл, а Светлана Петровна, обняв меня на прощание и пообещав «дежурить у глазка», ушла к себе, я осталась одна.
В квартире было тихо.
Я вернулась в гостиную. На полу, в центре комнаты, всё так же лежало шоколадное месиво. Осколки тарелки, крем, бисквит.
Я взяла тряпку. Ведро. И начала мыть.
Не потому, что Вадим приказал. А потому, что это был мой дом. Мой пол. И я хотела смыть с него эту грязь.
Следующие три месяца были адом.
Вадим сдержал слово — он подал в суд. Он пытался доказать, что сделка была фиктивной, что деньги были его, что я ввела его в заблуждение.
Но он попал в капкан, который сам же и построил.
В суде его адвокат (дорогой, наглый) пытался трясти выписками. Но мой юрист (обычная женщина, которую посоветовала Светлана Петровна) просто положила на стол документы о его банкротстве 2019 года.
— Ваша честь, — сказала она. — Истец утверждает, что квартира куплена на его скрытые доходы? В таком случае, он признаётся в мошенничестве при банкротстве и сокрытии активов от кредиторов. Мы ходатайствуем о передаче материалов в прокуратуру.
Вадим побледнел. Судья посмотрел на него поверх очков очень недобрым взглядом.
Если бы он признал деньги своими — он бы сел за мошенничество.
Если он молчал — квартира оставалась моей, так как по документам это был подарок моих родителей (фиктивный, да, но документы были оформлены идеально — Вадим сам платил юристам за «чистоту схемы»).
Он забрал иск.
Я видела его после суда. Он похудел, осунулся. Пиджак висел на нём мешком.
— Ты довольна? — спросил он. Он даже не кричал. У него не было сил. — Я живу у матери. С Ирой в одной комнате. Машина в залоге у банка, платить нечем. Ты меня уничтожила.
— Нет, Вадим, — ответила я. — Ты сам себя уничтожил. Я просто перестала тебе мешать.
Я развернулась и пошла к метро. У меня не было машины. Не было миллионов.
Было трудно. Очень.
В квартире, которая теперь была моей крепостью, нужно было делать ремонт — трубы текли, а Вадим годами жалел денег на сантехника. Коммуналка съедала четверть зарплаты.
Я устроилась на вторую работу — по выходным оформляла свадьбы. Руки болели от шипов и проволоки. Спала я по шесть часов.
Мебель Вадим всё-таки вывез — ту, на которую у него сохранились чеки. Диван и тот самый телевизор. Спала я на надувном матрасе первые два месяца.
Но знаете, что?
Каждый вечер я приходила домой. Открывала дверь своим ключом. И слышала тишину.
Никто не спрашивал, куда делись тридцать четыре рубля.
Никто не проверял чек.
Никто не называл меня нищенкой.
Никто не кидал в меня едой.
Однажды вечером, спустя полгода, я сидела на кухне. Я купила новый стол — самый простой, из ИКЕА. На столе стоял чайник и пирожное. «Картошка». Дешёвое, из кулинарии за углом.
Я откусила кусок. Вкусно.
Я была одна. У меня не было мужа-«бизнесмена». У меня были долги за ремонт, уставшие руки и первые морщинки у глаз.
Но чай был горячим. Квартира — тёплой. А я — живой.
Свобода не пахнет розами. Она пахнет хлоркой, дешёвым пирожным и спокойствием. И этот запах мне нравился больше всего на свете.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
