Звук разбитого фарфора в полной тишине звучит не звонко. Он звучит сухо и страшно. Как выстрел. Или как хруст ломающейся жизни.
Я смотрела на осколки у ног моей мамы. Ещё минуту назад это была ваза девятнадцатого века — подарок, на который я откладывала с «чаевых» полгода. Тайком от мужа. Потому что по его версии, мои деньги — это «на булавки», а бюджет у нас общий. То есть — его.
— Ой, — сказал Виктор, не меняя позы. Он развалился на стуле во главе стола, хотя это был юбилей моей мамы, а не его корпоратив. — Рука дрогнула.
В зале ресторана повисла пауза. Тягучая, липкая. Тридцать гостей — мамины подруги из библиотеки, мои двоюродные сёстры, соседи — все замерли с вилками в руках.
— Витя, — тихо сказала я. Голос не дрожал. Странно, но внутри меня всё словно замерзло. — Подними.
Он усмехнулся. Той самой усмешкой, от которой у меня последние два года сводило скулы. Вальяжной, сытой усмешкой человека, который уверен: ему ничего не будет.
— Лен, не начинай, — он махнул рукой, едва не сбив бокал с красным вином. Вино плеснуло на белую скатерть, расплываясь пятном, похожим на кровь. — Подумаешь, черепки. Старьё какое-то. Куплю я твоей маме новую вазу. В «Икее». Красивее будет.
— Это антиквариат, Виктор, — подала голос мама. Она стояла очень прямо, в своём единственном выходном платье, которое перешила из старого бархата. Её лицо было белым, как мел. — Это подарок Лены.
— Антиквариат! — Виктор захохотал, оглядывая гостей. — Слышали? У нищебродов — антиквариат! Да у вас вся квартира — антиквариат, потому что ремонт делали при Брежневе! Скажите спасибо, что я вообще пришёл в эту богадельню и оплачиваю этот банкет.
Я посмотрела на часы на стене. 18:17.
Знаете, что самое интересное в семейной жизни? Момент, когда ты понимаешь: всё. Не ссора, не обида, не «помиримся». А финал. Точка. Я всегда думала, что буду плакать. Бить посуду. Кричать.
А я просто смотрела на секундную стрелку. Она дёргалась, отмеряя время. Мне нужно было ровно сорок три минуты. Я знала это точно, потому что сообщение в телефоне пришло ещё до первого тоста.
— Сядь, Лена, — приказал муж, заметив, что я всё ещё стою. — Не позорь меня. И маме скажи, чтоб лицо попроще сделала. Я тут, между прочим, единственный, кто реально работает, а не бумажки перекладывает.
Я села. Не потому что послушалась. А потому что мне нужно было время.
Всё началось, конечно, не сегодня. И даже не вчера. Это началось три года назад, когда Витя получил повышение. «Региональный менеджер». Звучало гордо. Денег стало больше, а меня в его жизни — меньше. Сначала исчезли разговоры по душам. Потом — совместные выходные. Потом появилось это брезгливое выражение лица, когда он смотрел на мои туфли (купленные на распродаже) или на мою маму (учительницу на пенсии).
— Ты должна соответствовать, — говорил он, швыряя на кровать кредитку. — Купи себе нормальное бельё. А то перед людьми стыдно.
Я покупала. И молчала. Я же гордая. Я не жаловалась подругам, не плакала в подушку. Я просто работала. Я — управляющая небольшой кофейней. Для Вити я была «подай-принеси кофе».
— Моя жена — бариста, — смеялся он в компаниях. — Ну, хобби у неё такое. Кофе варить. Пусть варит, лишь бы дома мозг не выносила.
Он не знал, что «хобби» приносит мне почти столько же, сколько его хвалёная должность. Он не знал, потому что я никогда не показывала ему реальные цифры. Я копила. Сначала просто так, «на чёрный день». Потом — на квартиру маме, чтобы сделать там ремонт. А последние полгода я копила на свободу.
Но Витя был уверен: я полностью, тотально, абсолютно от него завишу.
— Жульен остыл, — громко объявил муж, ковыряя вилкой в кокотнице. — Кто так готовит? Лена, позови администратора. Я хочу плюнуть ему в лицо.
— Не надо, Витя, — прошептала моя сестра Таня, сидевшая рядом. Она сжалась в комок. Таня боялась скандалов.
— Что «не надо»? — он резко повернулся к ней. — Ты, Танька, вообще молчи. Кто тебе кредит закрыл в прошлом месяце? А? Добрый дядя Витя. Так что сиди и жуй, что дают.
Таня покраснела до слёз и опустила глаза.
Я чувствовала, как под столом сжимаются кулаки. Нокти впивались в ладони. Боль отрезвляла. 18:25. Ещё рано.
Виктор чувствовал себя королём. Он упивался своей властью. Он купил нас всех — так он думал. Оплатил ресторан (с моей карты, кстати, но он был уверен, что это «общий счёт»), кинул подачки родне. И теперь требовал поклонения.
— Давай выпьем, тёща! — он поднял бокал, расплескивая вино. — За то, что у тебя такая дочь. Повезло ей. Если б не я, гнила бы она в вашей хрущёвке с тараканами.
Мама молчала. Она смотрела на осколки вазы. Это была не просто вещь. Это была мечта. Мама увидела её в антикварной лавке год назад. Ходила смотреть, как в музей. Я выкупила её вчера. Я хотела увидеть, как мамины глаза загорятся.
А увидела, как они погасли.
— Ты пьян, Виктор, — сказала я. Спокойно. Слишком спокойно.
Он замер. Медленно поставил бокал на стол. Повернул ко мне голову. В его глазах не было зрачков — только мутная, пьяная злоба.
— Что ты сказала? — прошипел он. — Я пьян? Я праздную! Я имею право! Я вас всех содержу! Ты — никто без меня! Пустое место! Приживалка!
Гости начали переглядываться. Кто-то потянулся к сумочке. Кто-то отвёл глаза. Им было стыдно. Не за него. За меня. Что я живу с таким. Что терплю.
«Потерпи, дочка, у мужика стресс», — говорила бывшая свекровь, Августа Васильевна, когда Витя первый раз не пришел ночевать.
«Будь мудрее», — говорили подруги.
Я была мудрой. Три года. Я вела двойную бухгалтерию, откладывала каждую копейку, проверяла документы. Я знала про него всё. Про «командировки» в сауны. Про долги, которые он набрал, чтобы купить машину круче, чем у начальника. Про то, что его «повышение» висит на волоске.
Но он не знал, что я знаю.
— Ты разбила мне жизнь своим кислым лицом! — заорал он, внезапно ударив кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули. — Я для тебя всё! А ты мне — вазочки? Черепки?
Он схватил со стола солонку и швырнул её в стену. Рядом с головой мамы. Солонка разлетелась вдребезги.
— Вон отсюда! — рявкнул он гостям. — Банкет окончен! Все пошли вон! Я не буду кормить дармоедов!
Люди начали вставать. Испуганно, суетливо. Мама прижала руки к груди.
— Сидеть! — мой голос прозвучал неожиданно громко. Я сама не узнала его. Это был не голос «Лены-баристы». Это был голос хозяйки положения.
Виктор поперхнулся воздухом. Он уставился на меня, открыв рот.
— Ты чего, страх потеряла? — тихо спросил он. — Домой захотела? Пешком пойдёшь. И мамочку свою прихвати.
Я снова посмотрела на часы. 18:45.
Телефон в моей сумке коротко вибрировал. Один раз. Это был условный сигнал.
Я медленно встала. Оправила платье. Взяла салфетку, вытерла руки. Спокойно подошла к месту, где сидела мама, и взяла её за руку.
— Никто никуда не пойдёт, — сказала я, глядя мужу прямо в переносицу. — Кроме тебя, Витя.
— Ты больная? — он рассмеялся, но смех вышел нервным. Он почувствовал. Звериным чутьём абьюзера он почувствовал, что жертва перестала пахнуть страхом.
— Ваза стоила сорок тысяч, — произнесла я. — Солонка — пятьсот рублей. Моральный ущерб маме — бесценен. Но это мелочи, Витя.
— Какие сорок тысяч? Ты откуда такие деньги видела, нищебродка? — взвизгнул он.
— А теперь о главном, — я достала из сумочки плотный конверт. Жёлтый, банковский. — Помнишь, ты говорил, что взял ипотеку на наше расширение? На ту трёшку в центре, где мы сейчас живём и где ты прописан?
— Ну? — он напрягся. Хмель начал выветриваться. — Я плачу за неё! Я хозяин!
— Ты платишь, — кивнула я. — Вернее, ты думаешь, что платишь. Ты переводишь деньги на счёт, который тебе дал твой "дружок" риелтор. Тот самый, который обещал оформить всё по льготной ставке.
Виктор побледнел. В зале стало так тихо, что было слышно, как гудит холодильник за барной стойкой.
— Откуда ты... — начал он.
— А теперь посмотри на дверь, — я кивнула в сторону входа.
Двери ресторана открылись. В них вошёл невысокий плотный мужчина в сером костюме. За ним — двое крепких парней в форме. И женщина с папкой документов.
На часах было 19:00. Ровно 43 минуты с того момента, как муж разбил вазу. Время вышло.
— Виктор Сергеевич Грачёв? — спросил мужчина в сером. — Служба безопасности банка. И судебные приставы. У нас к вам есть несколько вопросов по поводу подделки документов и незаконного проживания в залоговой недвижимости.
Виктор осел на стул. Прямо на осколок вазы, который застрял в обивке. Но он даже не почувствовал боли.
Виктор попытался встать. Он сделал это с той пьяной, неуклюжей грацией, которая обычно вызывает смех, но сейчас вызывала только жалость. Его лицо пошло красными пятнами — от шеи к ушам.
— Кто вы такие? — рявкнул он, пытаясь вернуть себе тот тон, которым только что унижал мою мать. — Я вызову полицию! Это частная вечеринка! Я за всё заплатил!
Мужчина в сером костюме даже не моргнул. Он достал из папки тонкий лист бумаги и положил его на стол, прямо поверх пятна от вина.
— Полицию вызывать не придётся, Виктор Сергеевич. Они уже ждут у входа. А насчёт «заплатил»... — он сделал паузу, оглядывая притихший зал. — Боюсь, вы не платили за квартиру по адресу Ленина, 45, уже полгода. А до этого платили, скажем так, не туда.
— Враньё! — Виктор ударил кулаком по столу, но уже не так уверенно. — Я переводил Олегу! Моему брокеру! У нас договорённость! У меня льготная ставка!
Я смотрела на мужа и видела, как в его глазах страх борется с тупостью. Он действительно верил. Три года он верил, что обманул систему. Что он самый умный. Что нашёл лазейку, как платить ипотеку в два раза меньше официальной.
— Олега задержали сегодня утром, — тихо сказала я.
Виктор резко повернулся ко мне. Так резко, что хрустнула шея.
— Ты... Откуда ты знаешь Олега?
— Я знаю не только Олега, — я сделала шаг вперёд. Мне больше не было страшно. — Я знаю, что ты подделал мою подпись на согласии залога. Я знаю, что ты взял три микрозайма на моё имя через госуслуги, пока я спала. И я знаю, что «льготная ставка» — это просто переводы на карту мошенника, который обещал тебе «решить вопросы с банком».
Гости ахнули. Мама схватилась за сердце, и Таня тут же подскочила к ней с водой.
— Ты рылась в моём телефоне?! — заорал Виктор. — Крыса! Я тебя кормил, одевал, а ты шпионила?!
— Кормил? — я усмехнулась. — Витя, ты выделял мне пять тысяч в неделю на продукты для двоих. Ты проверял чеки из «Пятёрочки». Ты орал, если я покупала йогурт не по акции. А сам в это время переводил "Олегу" по пятьдесят тысяч "за услуги", думая, что это ипотека. Ты не кормил меня. Ты меня обкрадывал.
В зале повисла та самая тишина, от которой звенит в ушах. Мои родственники, которые годами считали Виктора «успешным добытчиком», а меня — «серой мышкой», теперь смотрели на него как на прокажённого.
А ведь я почти поверила ему тогда, полгода назад.
Я нашла второй телефон в бардачке машины случайно. Искала влажные салфетки. Телефон был старый, кнопочный. В нём была всего одна переписка. С контактом «Решала».
«Лохушка ничего не знает?» — спрашивал «Решала».
«Она тупая, верит, что мы копим на машину. Перевёл тебе сотку», — отвечал мой муж.
Я помню тот вечер. Я сидела в машине и меня трясло. Не от холода. От омерзения. Я поняла, что «лохушка» — это я. Что все эти годы, пока я экономила на колготках и варила кофе по двенадцать часов в сутки, мой муж просто сливал наш бюджет в унитаз своих амбиций.
Я не устроила скандал. Я не стала плакать. Я пошла к юристу. К настоящему, а не к «знакомому Олега».
Мы готовились три месяца. Собирали выписки. Делали экспертизу почерка на документах, где стояла моя поддельная подпись. Я ходила в банк как на работу — доказывать, что я не соучастница, а жертва.
И вот теперь финал.
— Это ошибка! — Виктор снова повернулся к представителю банка. — Я всё объясню! Моя жена... она истеричка! Она ничего не понимает в бизнесе! Я всё верну!
— Возвращать нечего, — сухо сказал мужчина в сером. — Квартира не ваша. Она никогда не была вашей. Договор купли-продажи, который вам дал ваш «брокер», — липа. Собственник квартиры — банк. Вы там жили незаконно, пока шло разбирательство. Сегодня утром суд вынес решение о выселении.
— Выселении? — Виктор побелел. — Куда?
— На улицу, Виктор Сергеевич. Приставы уже описали имущество в счёт погашения долга по поддельным документам.
Виктор зашатался. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Его мир — мир «успешного менеджера», «хозяина жизни», который снисходительно позволяет жене-бариста жить рядом — рухнул за сорок три минуты.
И тут он сделал то, чего я ждала.
Он не раскаялся. Он не попросил прощения. Он бросился на меня.
Это было быстро. Он перепрыгнул через разбитую вазу и схватил меня за плечи. Его пальцы впились в моё платье, трещала ткань.
— Тварь! — брызгал он слюной мне в лицо. — Это ты подстроила! Ты сдала меня! Я тебя убью!
Я даже не успела испугаться. Охранники банка сработали профессионально. Через секунду Виктор уже лежал лицом в то самое пятно от вина на скатерти. Его руки заломили за спину.
— Пустите! — выл он. — Она моя жена! Я имею право её учить!
— Уже нет, — я подошла к столу. Взяла солонку — ту самую, которую он швырнул, но не разбил до конца. Поставила её на место. Аккуратно. — Заявление на развод я подала неделю назад. И на раздел долгов тоже. Суд учтёт, что кредиты ты брал мошенническим путём. Я чиста, Витя. А ты — банкрот.
Он поднял голову. С его щеки капало красное вино, смешиваясь со слезами. Да, он плакал. От злости и бессилия.
— Лена... — прохрипел он. — Леночка... Ты же не бросишь меня? Нам же жить негде... У нас ничего нет...
Я посмотрела на гостей. На маму, которая всё ещё прижимала руку к груди, но уже смотрела на меня с гордостью. На сестру Таню, которая перестала сжиматься и расправила плечи.
— У «нас» ничего нет, — согласилась я. — А у меня — есть.
Я открыла сумочку и достала ключи. Не от той квартиры, где мы жили. Другие.
— Помнишь, ты смеялся над моими «чаевыми»? Говорил, что на кофе много не заработаешь?
Виктор смотрел на ключи как загипнотизированный.
— Ты же не тратил свою зарплату на семью, Витя. Ты тратил её на «понты» и мошенников. А я работала. И я умею считать. Два года я откладывала всё, что зарабатывала сверх оклада. Я купила студию. Маленькую. В строящемся доме. Вчера получила ключи.
— Ты... крыса... — прошептал он, но в его глазах уже не было ярости. Был ужас. Ужас человека, который понял, что «нищебродка» оказалась единственной, у кого есть крыша над головой.
— Уведите его, — сказал представитель банка.
Охранники подняли Виктора. Он обмяк, как тряпичная кукла. Его дорогой костюм был помят и залит вином. Его лицо было серым.
Когда его вели к выходу, он вдруг закричал. Не мне. Маме.
— Августа Васильевна! Скажите ей! Я же как сын вам был! Я же всё для неё!
Мама медленно подошла к нему. Она перешагнула через осколки вазы. Посмотрела ему в глаза.
— Вазу жалко, — сказала она тихо. — Красивая была. А тебя — нет. Ты не сын мне. Ты — ошибка моей дочери.
Двери ресторана закрылись за ним.
В зале снова стало тихо. Но это была другая тишина. Не липкая, не страшная. Это была тишина после грозы. Когда воздух становится чистым и прозрачным.
Я села на стул. Ноги дрожали. Адреналин отступал, и наваливалась дикая, свинцовая усталость.
— Ленка, — Таня подошла и обняла меня за плечи. — Ты как?
— Нормально, — я взяла бокал с водой. Руки тряслись, вода расплескалась. — Слушай, Тань... Закажи такси. Маме плохо, наверное.
— Мне хорошо, — вдруг твёрдо сказала мама. Она подняла с пола крупный осколок вазы с золотым узором. Повертела в руках. — Знаешь, Лена... А к черту вазу. Посуда бьётся к счастью.
Мы вышли из ресторана через полчаса. На улице было темно и прохладно. Сентябрьский ветер гнал по асфальту сухие листья.
Я вдохнула полной грудью. Воздух пах дождём и... свободой. Горькой, холодной, но моей.
У крыльца стояла полицейская машина. Виктора уже не было — увезли. Зато стоял мужчина в сером костюме. Он курил, глядя на небо. Увидев меня, выбросил сигарету.
— Елена Николаевна, — он кивнул. — Завтра вам нужно подойти в офис. Подписать последние бумаги по разделению ответственности. Ваш юрист отлично поработал, банк претензий к вам не имеет.
— Спасибо, — кивнула я.
— И ещё... — он замялся. — Ваш муж... бывший муж. Он успел набрать микрозаймов на ваше имя. Там сумма небольшая, тысяч двести. Но проценты капают.
У меня внутри всё похолодело. Двести тысяч. Для меня сейчас это огромные деньги. Все накопления ушли на первоначальный взнос за студию и ремонт.
— Мы оспорим, — быстро сказала я. — Подписи поддельные.
— Оспорите, конечно, — вздохнул он. — Но это время. Суды, экспертизы. Коллекторы могут начать звонить уже завтра. Номера-то ваши указаны.
Он полез в карман и достал визитку.
— Вот телефон. Это мой знакомый адвокат, он специализируется именно на микрозаймах. Скажите, от Ковалёва. Он возьмёт недорого.
Я взяла визитку. «Адвокатское бюро Соколова».
— Почему вы помогаете? — спросила я. — Вы же из банка. Ваша задача — деньги вернуть.
Он усмехнулся. Устало и как-то по-человечески.
— У меня сестра так же попала. Пять лет платила за мужа-игромана. Я тогда не смог помочь. Считайте, карму чищу.
Я смотрела ему вслед. И думала о том, что помощь иногда приходит оттуда, откуда ждёшь удара. А удар — оттуда, где должна быть защита.
Телефон в кармане снова завибрировал. Я достала его.
Сообщение с незнакомого номера:
«Думаешь, победила? Я всё расскажу. Про твоего отца. Мама не переживёт».
Виктор. Даже из автозака. Даже в наручниках. Он нашёл способ ударить.
Я замерла. Про отца? Мой отец умер десять лет назад. Сердечный приступ. Что он может рассказать?
Мама стояла рядом и ждала такси. Она улыбалась, глядя на фонари. Она выглядела такой хрупкой.
— Лен, ты чего застыла? — спросила она.
— Ничего, мам. Просто устала.
Я удалила сообщение.
Блеф. Это просто блеф. Он пытается запугать. У него ничего нет.
Или есть?
Ночь я провела в своей новой студии. На полу. На надувном матрасе, который купила по дороге в круглосуточном гипермаркете.
В квартире пахло бетоном, дешёвой грунтовкой и... моей новой жизнью. Было холодно. Отопление ещё не дали, а одеяла у меня не было — я укрывалась своим пальто. В животе урчало от голода, потому что на нервах я так и не поела в ресторане, а купить продукты забыла.
Но я спала. Впервые за три года я спала без снотворного. И без страха, что среди ночи включится свет и пьяный голос спросит: «Ты почему не спишь, тварь? Совесть мучает?».
Утро началось не с кофе. Оно началось со звонка.
На экране высветилось: «Августа Васильевна». Свекровь.
Я смотрела на телефон, лежащий на голом полу, и он вибрировал, как рассерженный жук. Отвечать не хотелось. Хотелось выкинуть сим-карту в окно. Но я знала: если не отвечу, она приедет к маме. А маму надо было беречь. Особенно после вчерашнего сообщения Виктора.
— Алло, — сказала я, принимая вызов.
— Ты довольна?! — голос свекрови сорвался на визг сразу, без предисловий. — Ты довольна, дрянь неблагодарная?! Витю посадили в «обезьянник»! У него отобрали телефон! Мне звонил следователь!
— У Виктора проблемы с законом, Августа Васильевна. Я тут ни при чём. Он сам подделывал документы.
— Он ради семьи старался! — закричала она. — Ради тебя, курица! Хотел, чтобы вы жили как люди! А ты... Ты его сдала! Как тридцать седьмой год! Ты хоть понимаешь, что натворила? У него карьера! У него репутация!
— У него долги, Августа Васильевна. И мошенничество.
— Я проклинаю тебя, — вдруг тихо и страшно сказала она. — Чтоб ты подавилась своей квартирой. Чтоб у тебя кусок в горло не лез. Верни заявление! Скажи, что ты разрешила ему подпись поставить! Скажи, что знала! Иначе я всем расскажу, какая ты...
Я нажала «отбой». И заблокировала номер.
Руки тряслись. Не от её слов — проклятиями меня не удивишь, я с её сыном три года жила. Трясло от того, что я вспомнила про угрозу Виктора. Про отца.
Я ехала к маме через весь город на первой маршрутке. В кармане пальто лежала визитка адвоката. В голове крутились мысли, одна страшнее другой.
Что Виктор мог знать про папу? Папа был тихим человеком. Работал инженером, любил рыбалку, умер во сне. Идеальный советский человек. Какие у него могли быть тайны?
Дверь мне открыла мама. Она была в том же халате, что и всегда, но глаза... Глаза были сухие и красные.
— Мам? — я шагнула через порог. — Ты как?
— Проходи, Лена. Чайник вскипел.
На кухне, на столе, лежала старая фотография. Черно-белая. Папа молодой, улыбается, держит огромного сазана. А рядом с фото лежал мамин телефон.
— Он прислал голосовое, — сказала мама, не глядя на меня. — С чужого номера. Наверное, попросил кого-то из сокамерников или адвоката.
У меня похолодело внутри. Он всё-таки сделал это.
— Мам, не слушай его. Он врёт. Он сейчас что угодно скажет, лишь бы...
— Я послушала, — перебила она. — Он сказал, что твой отец был игроманом. Что он проиграл нашу дачу в девяносто восьмом. И что Виктор выкупил документы на неё у каких-то бандитов три года назад, чтобы «спасти честь семьи». И что я живу в квартире, которую отец тоже чуть не проиграл.
Я села на табуретку. Ноги не держали.
— Это правда? — спросила я шёпотом. — Про дачу? Про папу?
Мама взяла чашку. Её пальцы побелели.
— Про дачу — правда. Папа проиграл её в карты. И гараж тоже.
Мир качнулся. Мой папа? Инженер? Рыбак?
— Но Виктор её не выкупал, — твёрдо сказала мама. — Он врёт. Дачу забрали за долги двадцать лет назад. Виктор просто нашёл старые папины расписки в коробке с документами, когда мы переезжали. И решил использовать это.
— Ты знала? — я смотрела на неё во все глаза. — Ты знала, что папа играл?
Мама горько усмехнулась.
— Лена... Я тридцать лет жила на пороховой бочке. Я прятала деньги в книгах. Я врала тебе, что мы не едем на море, потому что «я плохо переношу жару». А на самом деле папа проигрывал отпускные за один вечер.
Она подняла на меня глаза. В них было столько боли и усталости, что мне стало физически тяжело дышать.
— Я терпела, Лена. Все говорили: «Не выноси сор из избы». «У ребёнка должен быть отец». «Он же не пьёт, он же не бьёт». И я терпела. Я выплачивала его долги. Я штопала колготки. Я берегла «фасад».
Она взяла меня за руку. Её ладонь была горячей.
— Я смотрела на тебя и Виктора эти три года. И я видела. Я видела тот же взгляд, что у отца. Тот же кураж. То же враньё про «большие деньги», которых никто не видит. Я видела, как ты гаснешь. Как превращаешься в меня.
В кухне повисла тишина. Только тикали часы — те самые, старые, с кукушкой.
— Я боялась тебе сказать, — прошептала мама. — Думала, ты любишь его. Думала, у вас всё будет иначе.
— Не будет, мам, — сказала я. — Уже не будет.
— Я горжусь тобой, — вдруг твердо сказала она. — Ты сделала то, что я не смогла. Ты не стала терпеть. Ты ушла. Ты разорвала этот круг, Лена.
Я заплакала. Впервые за эти двое суток. Я уткнулась маме в плечо, пахнущее валерьянкой и старым домом, и ревела как маленькая. Не из-за Виктора. Не из-за квартиры. А из-за того, что мы, женщины нашей семьи, годами учились терпеть, думая, что это и есть любовь.
А это была не любовь. Это был страх.
Следующие полгода я помню урывками. Как нарезку кадров из фильма про выживание.
Допросы. Следователь смотрел на меня с сочувствием, но вопросы задавал жёсткие. Я носила распечатки счетов, показывала свои доходы, доказывала, что подписи на кредитных договорах — подделка.
Виктор пытался играть роль жертвы. На очных ставках он то плакал, то орал, что я его обокрала. Его адвокат (оплаченный, видимо, матерью, продавшей дачу) пытался доказать, что я была в курсе махинаций.
— Ваша честь, она же жена! — кричал он. — Она тратила эти деньги!
— Ваша честь, — спокойно отвечал мой адвокат (тот самый, от мужчины из банка). — Вот выписка по карте моей подзащитной. Она сама оплачивала коммунальные услуги, продукты и даже бензин для машины мужа. Вот чеки. Вот переводы. Она не тратила украденное. Она содержала мошенника.
Суд длился четыре месяца.
Виктору дали три года условно. Повезло — «первая судимость», «положительные характеристики с места работы» (которую он потерял в тот же день), «искреннее раскаяние» (которого не было). Но его обязали выплатить банку всё. Плюс штраф. Плюс судебные издержки.
Он вышел из зала суда сгорбленным, постаревшим на десять лет. На меня он даже не посмотрел. Его увела под руку Августа Васильевна, прошипев в мою сторону: «Будь ты проклята».
Я смотрела им вслед и ничего не чувствовала. Ни злости, ни жалости. Только пустоту. Как будто вырвали больной зуб. Больно, кровь идёт, но гнили больше нет.
Самым сложным оказалось не это.
Самым сложным было жить.
Мои накопления кончились через два месяца. Ремонт в студии пришлось остановить на стадии «есть унитаз и матрас». Я ела гречку. Я ходила пешком, чтобы не тратить на проезд. Я брала дополнительные смены в кофейне, возвращаясь домой за полночь, когда ноги гудели так, что хотелось выть.
Коллекторы по микрозаймам звонили ещё три месяца. Они не верили решению суда. Они писали гадости в подъезде мамы. Пришлось менять замки, писать заявления в прокуратуру. Это была война. Вязкая, противная война за право не платить за чужую красивую жизнь.
Но каждое утро я просыпалась в СВОЕЙ квартире.
Я пила кофе из СВОЕЙ чашки.
И я знала: никто сегодня не скажет мне, что я ничтожество.
Прошёл год.
Осень в Волгограде в этот раз выдалась тёплая. Я стояла за стойкой своей кофейни. Да, своей. Ну, почти.
Крошечный павильончик, пять столиков, запах корицы и свежей выпечки. Я взяла кредит (на своё имя, честный кредит под бизнес-план) и выкупила оборудование у прежнего владельца, который уезжал в Москву.
Дверь звякнула колокольчиком.
— Добрый день, мне капучино на миндальном, — сказал мужской голос.
Я подняла глаза. Это был тот самый мужчина в сером костюме. Представитель службы безопасности банка. Игорь.
За этот год мы виделись пару раз — он помогал с документами по закрытию претензий банка.
— Елена Николаевна, — он улыбнулся. — Как бизнес?
— Растём, — я улыбнулась в ответ. Искренне. — Долги закрываю по графику.
— Я слышал, — он замялся. — Виктора видели на днях. Он таксует. Живёт у матери. Говорят, пьёт.
Я пожала плечами. Включила кофемашину. Пар с шипением вырвался наружу.
— Это его выбор, Игорь.
— А вы? — он смотрел на меня внимательно. — Как вы?
Я посмотрела на свои руки. На них больше не было дорогих колец, которые дарил Виктор (в кредит). Кожа была немного сухой от воды и моющих средств. Но они не дрожали.
— Я? — я поставила перед ним чашку с идеальной молочной пенкой. — Я наконец-то живу по средствам. И, знаете... мне хватает.
Вечером я шла домой пешком.
Проходила мимо того ресторана, где был юбилей. В окнах горел свет, кто-то праздновал, кто-то говорил тосты.
Где-то там, в параллельной вселенной, могла бы сидеть я. Терпеть. Улыбаться, когда муж хамит. Делать вид, что не замечаю смс от «Олега». Бояться каждого звонка в дверь.
Я достала ключи. Брелок звякнул.
Я зашла в подъезд, поднялась на свой этаж. Открыла дверь.
В квартире пахло ванилью — я пекла кексы утром. На диване (я наконец купила диван!) лежал плед. На полке стояла ваза. Не антикварная. Простая, стеклянная, из ИКЕА. В ней стояли осенние листья, которые я собрала в парке.
Это было не роскошно. Это было не «лухари».
Это была свобода.
Я подошла к зеркалу. На меня смотрела женщина тридцати двух лет. Уставшая. С морщинкой между бровей. Но в глазах больше не было страха.
Мама была права.
Посуда бьётся к счастью.
Просто иногда, чтобы это счастье наступило, нужно разбить не тарелку. А всю прошлую жизнь.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
