Я думала, родители меня когда-нибудь полюбят. Бабушка умерла — и они вдруг вспомнили, что у них есть дочь.
Но было уже поздно.
Я стояла у двери квартиры бабушки, держала ключ в руке. Две недели прошло с похорон. Ключ холодный, тяжёлый. Я не могла вставить его в замок.
За эти две недели родители звонили каждый день.
— Наташенька, приезжай к нам, — голос матери Ирины по телефону был странно мягким. — Мы тебя любим. Ты же знаешь.
Нет, я не знала.
Пятьдесят лет матери — и она впервые говорит «мы тебя любим». Шестьдесят пять. Извините. Ей шестьдесят пять. А мне сорок два. И я слышу это первый раз.
Отец Владимир звонил реже, но тоже звонил. Молчал в трубку, потом спрашивал: «Ты как?» Я отвечала: «Нормально». Он вздыхал и клал трубку.
Раньше они месяцами молчали. Я привыкла.
Я вставила ключ в замок. Повернула. Дверь открылась.
Запах ударил сразу — ваниль и пыль. Бабушка пекла ванильные пироги. Каждое воскресенье. Я приезжала с дочкой Алиной, мы пили чай, бабушка расспрашивала про школу, про музыку. Слушала. По-настоящему.
Теперь пахло только пылью.
Я вошла. Прихожая маленькая, на крючке висел бабушкин халат — синий, в цветочек. Я протянула руку, коснулась ткани. Мягкая. Тёплая будто.
Слёзы сами пошли.
Я думала, что уже выплакалась. На похоронах стояла сухая, держалась. Мать рядом вытирала глаза платком — красиво, аккуратно. Отец смотрел в землю. Я не плакала. Не могла.
А сейчас стояла в прихожей и рыдала, уткнувшись лицом в бабушкин халат.
Я прошла в комнату. Пятиэтажка, третий этаж, окна во двор. На подоконнике герань завяла — не поливал никто. Я подошла, потрогала сухие листья. Бабушка каждый день поливала. Говорила: «Цветы — как люди. Им нужно внимание».
Внимание.
Я села на старый диван, где сидела ребёнком. Обивка продавленная, пружины скрипят. Здесь я делала уроки, когда родителям было «некогда». Здесь бабушка читала мне сказки. Здесь я плакала, когда в школе дразнили.
— Бабуль, меня очкариком обзывают, — я сняла очки, вытерла слёзы.
— А ты умная, — бабушка обняла меня. — Пусть завидуют.
Мать в тот же вечер сказала: «Не обращай внимания. Мы не из слабых».
Не обнимала.
Я встала, пошла к шкафу. Массивный, с резьбой, ещё советский. Открыла дверцу — запах нафталина. Платья бабушкины висели ровно. Я провела рукой по ткани.
Надо разобрать. Вещи раздать, квартиру освободить.
Мать предлагала: «Давай я помогу». Я отказалась. Это моё. Бабушка — моя. Не их.
Я начала доставать коробки с полок. Пуговицы, нитки, старые открытки. Фотографии. Вот я, семь лет, первый класс. В очках, с бантами. Худенькая. Смотрю в камеру серьёзно.
Помню этот день. Мать Ирина торопилась на работу, фотографировала на бегу.
— Быстрее, Наташ, мне через двадцать минут выходить.
Бабушка потом позвала меня, испекла блинчики. Сказала: «Ты у нас умница. Первый класс — это важно». Села рядом, обняла.
Я сунула фотографию обратно в коробку. Руки дрожали.
На дне шкафа лежала пачка конвертов, перевязанных атласной ленточкой. Жёлтая, выцветшая. Я достала пачку. Конверты старые, бумага пожелтела. Адрес написан бабушкиным почерком — матери, Ирине Владимировне.
Письма?
Я развязала ленточку. Открыла первый конверт. Дата — 1995 год. Мне тогда было одиннадцать.
«Ирочка, умоляю, поговори с Наташей. Её в школе травят, она плачет каждый вечер. Ты её мать, она тебя ждёт. Я не могу одна...»
Я читала и не верила.
Бабушка писала матери. Просила. Умоляла обратить внимание на меня.
Я открыла второй конверт. 1998 год.
«Ирочка, Наташа рисует красиво. Очень. Но ты не смотришь на её рисунки. Она их прячет. Боится показывать. Дочь, опомнись...»
Третий. Четвёртый. Пятый.
Десять лет. Бабушка писала десять лет.
Просила мать увидеть меня.
А мать не слушала.
Я сидела на полу, письма лежали вокруг. За окном стемнело. Герань на подоконнике чернела силуэтом.
Телефон завибрировал. Мать.
Я посмотрела на экран. Не взяла трубку.
Письма лежали передо мной. Бабушкин почерк дрожащий — писала в старости, рука уставала.
Я думала, что родители просто не замечали меня. Что им было некогда.
Оказалось, их просили. Десять лет.
Они знали.
И игнорировали.
Я читала письма всю ночь.
Сидела на бабушкином диване, включила торшер. Конверты лежали стопкой. Я открывала один за другим.
1995 год. Мне одиннадцать.
«Ирочка, Наташа плачет каждый вечер. Её дразнят в школе. Она приходит ко мне, прячет лицо. Я обнимаю, но этого мало. Ей нужна мать. Поговори с ней, пожалуйста».
1998 год. Мне четырнадцать.
«Ирочка, у Наташи талант. Она рисует так, что дух захватывает. Но ты не смотришь. Вчера она показала мне рисунок — закат над городом. Я повесила его на стену. А ты прошла мимо, даже не взглянула. Дочь, опомнись».
Я помнила тот рисунок. Рисовала акварелью, руки дрожали от волнения. Повесила на стену в бабушкиной комнате.
Мать зашла, посмотрела.
— Наташ, а уроки сделала? Математику?
Всё.
Про рисунок — ни слова.
Я тогда перестала показывать свои работы. Прятала в папку под кровать. Рисовала ночами, когда родители спали.
Бабушка знала. Смотрела каждый рисунок. Хвалила.
А потом писала матери. Просила.
Я открыла следующее письмо. 2001 год. Мне семнадцать.
«Ирочка, Наташа хочет поступать в художественный. Она боится тебе сказать. Знает, что ты скажешь "художники голодают". Но это её жизнь. Поддержи её. Хоть раз».
Я не поступила в художественный.
Мать сказала: «Наташ, будь реалисткой. Иди на бухгалтера, как я. Стабильность важнее».
Я пошла на экономический. Отучилась. Работала. Ненавидела.
Бросила через пять лет. Ушла в дизайн — хоть что-то близкое.
Мать покачала головой: «Ну вот, я же говорила. Нестабильность».
Последнее письмо. 2005 год. Мне двадцать один.
«Ирочка, я устала. Наташе двадцать один год. Она выросла без твоей любви. Я старалась заменить тебя, но это не моя роль. Ты её мать. Я просила десять лет. Ты не услышала. Прости, я не смогла больше. Но знай — ты потеряла дочь. Не сейчас. Давно. Когда ей было семь, и ты не обняла её».
Я сложила письмо. Руки тряслись.
Бабушка просила десять лет.
Мать игнорировала.
Я встала, прошла на кухню. Включила чайник. Стояла у окна, смотрела во двор. Рассвет. Серое небо.
Телефон лежал на столе. Шесть пропущенных от матери.
Я взяла телефон. Посмотрела на экран.
Написать ей? Показать письма?
Сказать: «Мама, смотри. Бабушка десять лет просила тебя увидеть меня. А ты не видела».
Пальцы зависли над клавиатурой.
Нет.
Я положила телефон.
Не покажу. Пока.
Может, они сами признаются? Может, родители правда хотят исправиться? Может, смерть бабушки что-то изменила в них?
Я думала, что дам им шанс.
Ошибалась.
Чайник закипел. Я налила воду в чашку. Заварка старая, бабушкина. Пахло чаем с бергамотом.
Я села за стол. Пила чай маленькими глотками.
Телефон зазвонил. Мать.
Я взяла трубку.
— Наташенька, — голос матери Ирины бодрый, почти весёлый. — Ты где? Я весь вечер звонила!
— Разбираю вещи бабушки.
— Одна? Наташ, ты что! Я бы помогла!
Фальшь. Слышу.
— Справлюсь, мам.
— Наташенька, приезжай к нам завтра на обед. Я борщ сварю, котлеты. Поговорим. Хорошо?
Я молчала.
— Наташ?
— Хорошо. Приеду.
— Вот и умница! Жду тебя к двум. Папа тоже ждёт.
Папа молчит тридцать лет. Но ждёт.
Я положила трубку.
Встала. Собрала письма обратно в пачку. Перевязала лентой. Сунула в сумку.
Не покажу им. Пока не увижу — правда ли они изменились.
Я закрыла квартиру. Спустилась по лестнице. Пятиэтажка, лифта нет. Ступени скрипели.
Вышла на улицу. Холодно. Февраль.
Села в машину. Завела.
Поехала домой.
Дома пахло кофе. Муж Дмитрий на кухне готовил завтрак. Дочь Алина сидела за столом, листала телефон.
— Мам! — Алина вскочила, обняла меня. — Ты где была? Всю ночь не спала?
— У бабушки. Разбирала вещи.
Дмитрий повернулся, посмотрел на меня. Молча. Спрашивать не стал. Знает — сама расскажу, когда буду готова.
Я села за стол. Алина налила мне кофе.
— Мам, у нас завтра концерт в музыкалке. Придёшь?
— Приду.
Всегда прихожу.
Алина улыбнулась. Вернулась к телефону.
Я смотрела на неё. Пятнадцать лет. Длинные волосы, увлечённые глаза. Она играет на пианино. Хорошо играет. Я слушаю каждый её концерт. Хвалю. Обнимаю.
Она знает, что я её люблю.
Я никогда не скажу ей: «Иди учи математику, музыка — баловство».
Никогда.
Дмитрий сел рядом, положил руку на моё плечо. Не спрашивал. Просто сидел.
Я выдохнула.
Завтра еду к родителям. Посмотрю — правда ли они хотят наладить отношения.
Или это просто вина перед умершей матерью.
Следующий день. Суббота.
Я ехала к родителям. Девятиэтажка на окраине города. Знакомый дом.
Припарковалась. Вышла из машины. Холодно. Ветер.
Зашла в подъезд. Лифт скрипучий, старый. Поднялась на седьмой этаж.
Позвонила в дверь.
Отец Владимир открыл. Шестьдесят семь лет, седой, сутулый. Увидел меня — улыбнулся неловко.
— Наташ, заходи.
Обнял. Быстро, неумело. Руки неуклюжие.
Я прошла в квартиру. Пахло борщом и «Доместосом». Мать любит чистоту.
На кухне стол накрыт. Борщ в кастрюле, котлеты на сковороде. Мать Ирина вытирает руки о фартук.
— Наташенька! — она подошла, обняла меня.
Объятие короткое. Натянутое.
Я села за стол. Отец сел напротив. Мать разлила борщ.
— Ешь, Наташенька. Ты похудела.
Я не похудела.
Взяла ложку. Борщ горячий. Ем молчу.
Мать смотрит на меня, улыбается.
Фальшь.
Я ем. Жую котлету. Невкусно. Или я не чувствую вкуса.
Отец молчит. Смотрит в тарелку. Как всегда.
Всё как в детстве.
Еда есть.
Тепла нет.
Мать налила чай. Села напротив. Улыбалась.
— Наташенька, мы так рады, что ты приехала. Правда, Вова?
Отец Владимир кивнул. Молчал.
Я пила чай. Горячий, сладкий. Мать всегда кладёт много сахара. Знает, что я не люблю сладкий. Но кладёт.
— Наташ, а как Алиночка? Учится хорошо?
— Хорошо.
— А музыка? Всё ещё играет?
— Да.
Мать покачала головой.
— Музыка — это, конечно, хорошо. Но главное — учёба. Чтобы профессия нормальная была.
Я поставила чашку на стол.
Вот оно.
— Мам, Алина талантливая. Она будет музыкантом.
— Наташ, ну ты же понимаешь... Музыканты голодают. Лучше пусть на экономический поступает. Или на бухгалтера.
Как меня.
Я сжала кулаки под столом.
— Мама, я поддерживаю дочь. В том, что она выбирает.
Мать вздохнула.
— Ну-ну. Ты всегда была упрямая. Это от бабки твоей.
От бабки.
Которая одна меня растила.
Я молчала. Дышала глубоко. Держалась.
Отец встал, вышел из кухни. Как всегда. Когда напряжение — он уходит.
Мать начала убирать со стола. Тарелки, чашки. Движения быстрые, резкие.
— Наташ, мы хотели поговорить с тобой.
Я подняла глаза.
— О чём?
— Ну... — мать вытерла руки о фартук. — Мы хотим, чтобы ты чаще приезжала. К нам. Мы же семья. Правда?
Семья.
— Мама, а почему ты никогда не приезжала ко мне? К бабушке приезжала раз в месяц. На пять минут. А ко мне — никогда.
Мать остановилась.
— Наташ, ты что? У меня работа была. Дела. Ты же взрослая, понимаешь.
— Понимаю. Всегда были дела.
— Наташа, что с тобой? — мать повернулась ко мне. — Мы тебя растили, кормили, одевали. В институт отправили. Всё для тебя!
Кормили. Одевали.
Я встала.
— Мам, а почему ты меня не слышала?
— Что?
— Когда меня травили в школе. Когда я плакала. Когда показывала рисунки. Почему ты меня не слышала?
Мать побледнела.
— Наташа, о чём ты говоришь?
— Я говорю о том, что ты не замечала меня. Всё детство. Тебе было некогда. Работа важнее. А я ждала. Ждала, когда ты обнимешь. Похвалишь. Скажешь, что любишь.
Голос дрожал. Я не могла остановиться.
— Мам, мне было семь лет. Меня в школе избили. Сломали очки. Я пришла домой вся в слезах. А ты сказала: «Не обращай внимания. Мы не из слабых». Не обняла.
Мать стояла. Молчала.
— Мне было четырнадцать. Я рисовала. Показывала тебе. Ты не смотрела. Спрашивала про математику. Всегда про математику.
— Наташа...
— Мне было семнадцать! Я хотела в художественный! Боялась сказать, потому что знала — ты скажешь «художники голодают». И ты сказала. Я пошла на экономический. Ненавидела каждый день.
Мать побелела.
— Наташ, я... я хотела, чтобы у тебя была стабильность...
— Ты хотела, чтобы мне было удобно ДЛЯ ТЕБЯ! — я не кричала. Голос сел. — Чтобы я не отвлекала. Чтобы была тихая, послушная. Сама себя растила.
— Это неправда!
— Правда, мам. И ты знаешь это.
Мать вспыхнула. Глаза блеснули.
— Что ты говоришь?! Мы тебя растили! Я работала на двух работах, чтобы тебе всё было! Кормила, одевала, в институт отправила! А ты неблагодарная!
Неблагодарная.
Я взяла сумку.
— Мам, вы меня КОРМИЛИ. Это не любовь. Это обязанность.
— Наташа!
Отец Владимир вышел из комнаты. Стоял в дверях. Тихо сказал:
— Ира, не надо...
Но мать не слушала. Как всегда.
— Избаловала тебя бабка! Вот что! Я же говорила — ты её слишком балуешь! А теперь дочь на меня кричит!
Я не кричала.
Я просто сказала правду.
Я пошла к выходу. Мать за мной:
— Наташа, стой! Ты куда?!
Я обернулась.
— Домой. Где меня любят. По-настоящему.
— Мы тебя любим!
— Нет, мам. Вы любите идею дочери. Послушной. Удобной. А меня вы не знаете.
Я вышла.
Дверь захлопнулась за спиной.
Стояла в подъезде. Лифт гудел. Слёзы текли сами.
Руки дрожали. Я достала телефон. Написала мужу: «Еду домой».
Он ответил сразу: «Жду. Люблю».
Я вытерла слёзы. Вызвала лифт.
Спустилась. Вышла на улицу.
Село в машину. Завела.
Телефон зазвонил. Мать.
Я не взяла.
Ещё звонок. Ещё.
Я выключила звук.
Поехала.
Дома было тепло. Пахло пирогом — Дмитрий пёк.
Алина сидела за пианино, играла Шопена. Пальцы летали по клавишам.
Я остановилась в дверях. Слушала.
Дмитрий вышел из кухни. Посмотрел на меня. Подошёл. Обнял молча.
Я уткнулась лицом ему в плечо. Плакала тихо.
Он гладил по спине. Не спрашивал.
Алина перестала играть. Обернулась.
— Мам?
Я подняла голову. Вытерла слёзы.
— Всё хорошо, солнце. Играй. Красиво.
Алина посмотрела на меня внимательно. Потом кивнула. Вернулась к инструменту.
Музыка полилась снова.
Я села на диван. Дмитрий сел рядом.
— Хочешь поговорить?
Я покачала головой.
— Попозже.
Он кивнул. Взял мою руку. Держал.
Мы сидели молча. Слушали, как дочь играет Шопена.
Я думала про родителей.
Думала, что они изменились.
Ошибалась.
Они такие же. Как тридцать лет назад.
Для них любовь — это накормить.
А мне нужно было, чтобы меня ВИДЕЛИ.
Поздно.
Вечером я достала из сумки письма бабушки.
Села на кухне. Одна. Перечитала снова.
Каждое письмо — мольба. Десять лет бабушка просила мать обратить внимание на меня.
Мать игнорировала.
А сейчас звонит. Хочет «наладить отношения».
Почему сейчас?
Бабушка умерла. И мать вспомнила, что у неё есть дочь.
Не из любви.
Из вины перед умершей матерью.
Я сложила письма. Положила обратно в сумку.
Завтра поеду к бабушке. На кладбище.
Скажу ей спасибо.
За то, что она была.
И прощу её — за то, что мать так и не услышала.
Прошла неделя.
Родители звонили каждый день. Я не брала трубку.
Мать писала сообщения: «Наташа, ну что ты как маленькая? Поговорим нормально». «Мы же семья». «Не держи обиду».
Обиду.
Тридцать пять лет — это не обида. Это пропасть.
Я удаляла сообщения. Не отвечала.
Дмитрий спросил один раз:
— Хочешь поговорить?
Я покачала головой.
Он кивнул. Не настаивал.
Алина обнимала меня чаще обычного. Молчала. Просто была рядом.
Умная девочка.
Я сидела вечерами на кухне. Пила чай. Смотрела в окно.
Думала про бабушку.
Про письма.
Про родителей.
В субботу я поехала на кладбище.
Одна.
Серое небо. Ветер холодный. Февраль не отпускает.
Я шла между могил. Свежие цветы, увядшие венки. Тишина. Только вороны каркают.
Могила бабушки в дальнем углу. Под старой берёзой.
Я подошла. Остановилась.
Плита серая. Имя золотыми буквами: «Валентина Ивановна». Фотография — бабушка улыбается. Мягко. Тепло.
Венки завяли. Земля ещё влажная — недавно хоронили.
Я села на холодную скамейку рядом.
Достала из сумки письма. Пачка тяжёлая. Десять лет жизни.
Развязала ленточку.
Письма лежали на коленях.
— Бабуль, — я говорила вслух. — Я нашла твои письма.
Ветер качал ветки берёзы.
— Ты просила её десять лет. Умоляла увидеть меня. А она не слушала.
Я смотрела на фотографию.
— Ты так старалась. Одна растила меня. Пекла пироги, читала сказки. Обнимала, когда плакала. Смотрела на рисунки. Верила в меня.
Голос дрожал.
— А они... они жили спокойно. Кормили, одевали. И считали, что этого достаточно.
Слёзы текли. Я не вытирала.
— Ты отдала мне всё. Время. Силы. Здоровье. А они даже не заметили.
Я подняла письма.
— Бабуль, они пришли. После твоих похорон. Вдруг захотели «наладить отношения». Звонят каждый день. Играют заботливых родителей.
Ком в горле.
— Но им не нужна я. Им нужно успокоить совесть перед тобой. Перед умершей матерью.
Я сжала письма в руках.
— Они опоздали, бабуль. На тридцать пять лет.
Ветер усилился. Холодно.
— Мне было семь. Я ждала, когда мама меня обнимет. Не дождалась.
— Мне было одиннадцать. Ждала, когда она защитит от травли. Не дождалась.
— Мне было семнадцать. Ждала, когда поддержит мечту. Не дождалась.
Я вытерла слёзы.
— А теперь мне сорок два. И я больше не жду.
Положила письма на колени.
— Они хотят отношений? Но с кем? Со мной они не знакомы. Они знают только ту девочку, которую игнорировали. А я выросла. Без них.
Я смотрела на могилу.
— Спасибо тебе, бабуль. За то, что ты была. За то, что видела меня. Слышала. Любила.
Встала. Подошла к плите. Положила руку на холодный камень.
— Прости, что мать не услышала тебя. Ты просила десять лет. Она проигнорировала. Ты отдала мне всё. А они... они ничего не оценили.
Я взяла письма. Посмотрела на пачку.
Показать их матери?
Сказать: «Смотри. Бабушка умоляла. А ты игнорировала»?
Нет.
Мать не заслужила знать, как сильно бабушка за меня боролась.
Не заслужила видеть эти письма.
Я спрятала их обратно в сумку.
— Заберу их себе, бабуль. Буду хранить. Как память о тебе. О том, что хоть кто-то меня любил.
Постояла ещё немного. Молча.
Потом развернулась. Пошла к выходу.
За спиной — могила. Серая плита. Завядшие цветы.
Бабушка осталась там.
А я иду дальше.
Одна.
Но свободная.
Вечером я сидела дома на кухне.
Дмитрий укладывал Алину спать. Хотя ей пятнадцать, она любит, когда отец читает на ночь.
Я слышала их голоса из комнаты. Тихие, тёплые.
Телефон лежал на столе. Ещё три пропущенных от матери.
Я взяла телефон. Написала короткое сообщение:
«Мама, я не держу обиду. Просто принимаю реальность. Вы хотели наладить отношения — но слишком поздно. Я выросла без вас. И продолжу жить без вас. Созваниваемся на праздники. Этого достаточно».
Отправила.
Положила телефон.
Через минуту он завибрировал. Мать.
Я не взяла.
Ещё звонок. Ещё.
Я выключила звук.
Встала. Подошла к окну.
За окном темнота. Город спит.
Я думала про родителей.
Они никогда не поймут, что потеряли. Для них я всегда буду «неблагодарной дочерью». Той, которая «обижается из-за ерунды».
Они не увидят, что потеряли не дочь.
Они потеряли шанс. Тридцать пять лет шансов.
А я потеряла иллюзию.
Я думала, что родители меня когда-нибудь полюбят.
Что если я буду хорошей дочерью, успешной, правильной — они наконец меня увидят.
Я ошибалась.
Они видели. Просто им было всё равно.
Дмитрий вышел из комнаты. Подошёл сзади. Обнял.
— Алина уснула. Просила тебя поцеловать.
Я кивнула. Пошла в комнату дочери.
Алина спала. Дышала ровно. Волосы рассыпались по подушке.
Я села на край кровати. Поправила одеяло. Поцеловала дочь в лоб.
— Я тебя люблю, солнышко, — прошептала.
Алина улыбнулась во сне.
Я смотрела на неё.
Она никогда не будет ждать моей любви. Потому что она её уже получила. Каждый день. С рождения.
Я для неё — не та мать, какой Ирина была для меня.
Я разорвала эту цепь.
Встала. Вышла из комнаты. Прикрыла дверь.
Вернулась на кухню. Села за стол.
Достала из сумки письма бабушки. Положила перед собой.
Десять лет. Десять лет бабушка просила мать увидеть меня.
Впустую.
А я тридцать пять лет ждала, что родители меня полюбят.
Впустую.
Поздно.
Всем поздно.
Но я больше не жду.
Я убрала письма в ящик стола. Закрыла.
Выключила свет на кухне.
Пошла спать.
Дмитрий обнял меня в темноте.
— Всё будет хорошо, — прошептал он.
Я не ответила.
Потому что «хорошо» уже есть.
Здесь. В этом доме.
Где меня любят по-настоящему.
А родители... они остались там. В прошлом.
Где им и место.
Я поняла одну вещь: родительская любовь не приходит по требованию. Нельзя игнорировать ребёнка тридцать пять лет, а потом требовать близости. Время не вернуть. Шансы не воскресить.
Бабушка отдала мне всё. А родители даже не заметили её жертву.
Теперь они пришли. Слишком поздно.
И я больше не жду.
А вы бы простили родителей, которые вспомнили о вас только после смерти бабушки? Или это уже слишком поздно?
Пишите в комментариях. Интересно ваше мнение.
Если история зацепила — поставьте лайк ❤️
Подпишитесь, чтобы не пропустить новые рассказы о жизни, любви и непростых решениях.