Нотариус посмотрела на меня поверх очков.
— Вы уверены, что хотите оформить досудебную претензию на родного брата?
Я кивнула. Уверена. Впервые за три года — абсолютно уверена.
***
Славик позвонил в воскресенье утром, когда я варила кофе. Голос у него был тот самый — вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой. Так он говорил только тогда, когда ему что-то было нужно.
— Маринка, привет! Как ты там? Давно не виделись, соскучился.
Я машинально посмотрела на календарь. Последний раз он звонил четыре месяца назад — тоже в воскресенье, тоже с утра. Тогда ему срочно понадобились восемьдесят тысяч на ремонт машины.
— Привет, Слав. Что случилось?
— Почему сразу «случилось»? — он изобразил обиду. — Может, я просто сестру хочу услышать?
Мне сорок три года. Я работаю старшим экономистом в проектном бюро, получаю приличные деньги и давно научилась считать не только цифры в отчётах, но и интонации в голосе родственников.
— Слав, я тебя знаю тридцать девять лет. Говори уже.
Пауза. Вздох. И понеслось.
— Маринка, тут такое дело... Светка на меня наехала. Говорит, либо мы едем на море в этом году, либо она к матери уезжает. А у меня с деньгами сейчас туго. Ну, ты понимаешь...
Я понимала. Славик всегда жил «от зарплаты до зарплаты», хотя зарабатывал не меньше моего. Просто деньги у него утекали как вода: то новый телефон, то рыбалка с друзьями, то какие-то «выгодные вложения», которые неизменно прогорали.
— Сколько?
— Сто пятьдесят. Мне бы на путёвку и на карманные расходы. Я верну, Маринка, честное слово! Вот прям в сентябре, когда премию дадут.
Сто пятьдесят тысяч. Я мысленно прикинула: это моя месячная зарплата целиком. Плюс те восемьдесят, которые он «занял» в марте. Плюс шестьдесят с прошлого Нового года — на подарки детям. Плюс сорок позапрошлым летом — на какой-то его проект.
Триста тридцать тысяч. За три года.
— Слав, ты мне уже должен больше трёхсот тысяч.
— Ну, Маринка, ну что ты начинаешь? — голос брата мгновенно изменился, стал раздражённым. — Это всего лишь деньги! Мы же семья. Или для тебя бумажки важнее родного брата?
Я молчала. В голове крутилась одна мысль: «всего лишь деньги». Мои деньги, которые я заработала. Мои выходные, которые я провела на работе. Мой отпуск, который я перенесла, потому что не хватило на путёвку.
— Ладно, — сказала я. — Но давай в этот раз оформим расписку.
— Чего?! — Славик аж задохнулся. — Расписку? Ты с ума сошла? Между родными людьми — расписки? Маринка, ты меня обижаешь!
— Я тебя не обижаю, я страхуюсь.
— От кого? От меня? Я тебе что, мошенник какой-то?
Я снова замолчала. Потому что ответ «да» вертелся на языке, но произнести его вслух я пока не решалась.
— Ладно, забудь, — буркнул Славик. — Раз ты такая... Попрошу у кого-нибудь другого. У людей, которые понимают, что такое семья.
Он бросил трубку.
***
Вечером позвонила мама.
— Мариночка, что у вас со Славиком случилось? Он звонил, расстроенный такой. Говорит, ты ему в деньгах отказала. Да ещё и расписку какую-то потребовала, как с чужого!
Я сидела на кухне и смотрела в окно. За стеклом моросил дождь, серый и унылый, как моё настроение.
— Мам, он мне должен больше трёхсот тысяч. И ни копейки не вернул.
— Ну и что? Он же твой брат! Ты одна, детей нет, мужа нет. Тебе эти деньги на что? А у Славика семья, дети, расходы...
Я закрыла глаза. Вот оно. Снова. «Ты одна» — значит, тебе ничего не нужно. «У Славика семья» — значит, он имеет право тянуть с тебя деньги.
— Мам, я не собираюсь обсуждать это.
— Мариночка, ну будь умнее. Он же младший, ему помогать надо. Ты всегда была сильная, самостоятельная. А Славик — он такой... Непрактичный. Ему трудно.
— Ему трудно тратить чужие деньги?
— Ну вот, опять ты за своё! — мама обиженно засопела в трубку. — Я тебя прошу по-хорошему. Позвони ему, извинись. И дай денег на отпуск. Светка и так на него волком смотрит. Если они разведутся — это ты будешь виновата.
Я положила телефон на стол. Не отключила, просто положила. Мамин голос продолжал что-то говорить, а я смотрела на экран и думала: как так вышло, что я стала семейным банкоматом?
***
На следующий день на работе я открыла Excel и составила таблицу. Все переводы Славику за три года. Даты, суммы, причины. Скриншоты из банковского приложения у меня сохранились — я всегда веду учёт расходов.
Триста тридцать две тысячи четыреста рублей.
Я смотрела на эту цифру и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное. Не обида. Не злость. Что-то холодное и очень ясное.
Триста тридцать две тысячи — это мог быть первый взнос на ипотеку. Или хорошая машина вместо моей десятилетней «Калины». Или три отпуска в Европе. Или просто подушка безопасности на чёрный день.
Вместо этого — Славкины рыбалки, Светкины шубы и отдых в Турции для семьи, которая считает меня «одинокой тёткой с деньгами».
В обед мне написала Ленка, коллега из соседнего отдела. Мы с ней иногда обедали вместе.
«Ты какая-то бледная сегодня. Всё нормально?»
Я рассказала. Не всё, но главное. Про брата, про деньги, про мамины звонки.
Ленка слушала, мешая остывший чай.
— И что ты собираешься делать?
— Не знаю. Забыть и простить?
— Триста тысяч? — Ленка фыркнула. — Маринка, ты же экономист. Ты понимаешь, что он никогда не отдаст?
Я понимала. Давно понимала, просто не хотела признавать.
— Знаешь что, — Ленка наклонилась ближе. — У моей подруги была похожая история. Только с мужем бывшим. Он тоже занимал «до получки», а потом делал большие глаза: «Какие деньги? Ты же сама мне подарила!»
— И что она сделала?
— Собрала все переводы, оформила у нотариуса досудебную претензию. Отправила ему заказным письмом. Знаешь, что самое смешное? Он вернул всё за неделю. Испугался суда.
Я молча допила свой кофе. В голове уже щёлкали цифры и сроки.
***
Через неделю мне позвонил Славик. Голос у него был совсем другой — громкий, агрессивный.
— Ты чего творишь?!
— Здравствуй, Слав. О чём ты?
— Мне письмо пришло! С какой-то претензией! Ты что, серьёзно?
Я откинулась в кресле. За окном светило солнце, и на душе впервые за долгое время было легко.
— Абсолютно серьёзно. Триста тридцать две тысячи четыреста рублей. Срок возврата — тридцать дней. Всё по закону.
— Какой, в бога душу, закон?! Мы же родня! — Славик орал так, что я отодвинула телефон от уха. — Ты что, совсем ку-ку? Мать знает? Она тебя проклянёт!
— Мама в курсе. Я ей вчера сказала.
— И что она?
— Сказала, что я бессердечная. Что из-за меня у тебя будет нервный срыв. Что она меня такой не воспитывала.
— Вот! — Славик торжествовал. — Слышишь? Даже мать на моей стороне!
— Слав, — я говорила спокойно, почти ласково. — Мне всё равно, на чьей стороне мама. Я три года давала тебе деньги. Ты ни разу не вернул ни копейки. Ты считаешь это нормальным, потому что я «одна» и мне «не нужно». Так вот, мне нужно. Мне нужны мои деньги.
— Да где я тебе их возьму?! — взвыл он. — У меня ипотека, машина, дети!
— Это твои проблемы. Не мои. Тридцать дней, Слав. Если не вернёшь — я подаю в суд. И ты заплатишь ещё и проценты.
— Ты... ты... — он захлёбывался словами. — Да ты просто завидуешь! Завидуешь, что у меня семья, а ты одна сидишь! Вот и мстишь!
Я усмехнулась. Это было даже не больно. Просто смешно.
— Слав, я не мщу. Я возвращаю своё. Это разные вещи. И, кстати, передай Светке — никакой Турции в этом году. Деньги пойдут мне.
Он выматерился и бросил трубку.
Я сидела в тишине и смотрела на своё отражение в тёмном экране монитора. Женщина сорока трёх лет. Короткая стрижка, строгий костюм. Уставшие глаза.
Но в этих глазах — ни капли сомнения.
***
Следующие три недели были настоящей войной. Мама звонила каждый день и плакала в трубку. Славик присылал гневные сообщения. Светка написала в соцсетях пост про «родственников, которые деньги считают важнее семьи» — без имён, но все поняли.
Двоюродная сестра из Воронежа позвонила сказать, что я «позорю семью». Дядя Коля (мамин брат) прислал голосовое на десять минут про то, как в его время «таких стерв не было».
Я слушала это всё — и ничего не чувствовала. Как будто анестезия подействовала. Как будто вся эта ярость и обвинения проходили мимо меня, не задевая.
На двадцать седьмой день Славик позвонил снова. Голос был тихий, сдавленный.
— Марин, нам надо поговорить. Можно я приеду?
— Приезжай.
Он появился вечером — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Сел на кухне, принял чашку чая. Молчал минут пять.
— Я достал деньги, — наконец сказал он. — Двести тысяч. Больше не могу, Марин. Кредит взял.
— Остальные сто тридцать две?
— Дай мне время. Я буду отдавать по частям. По двадцатке в месяц.
Я смотрела на него. Мой младший брат. Мы вместе росли, вместе играли во дворе, вместе бегали на речку летом. Когда ему было десять, он разбил коленку, и я несла его на спине до дома.
А теперь он сидит передо мной и торгуется за мои же деньги.
— Хорошо, — сказала я. — Двести тысяч сейчас. Остальное — по тридцать в месяц. Не по двадцать.
— Маринка...
— Не торгуйся, Слав. Я и так иду тебе навстречу. Могла бы через суд — и были бы ещё пени, и госпошлина за твой счёт.
Он достал телефон, перевёл деньги. Я проверила — пришли.
— Марин, — он поднял на меня глаза. — Ты же понимаешь, что мы теперь не сможем нормально общаться?
— Понимаю.
— И тебя это не беспокоит?
Я помолчала. За окном зажигались фонари, и кухня погружалась в мягкий полумрак.
— Слав, мы и раньше не общались «нормально». Ты звонил, когда тебе нужны были деньги. Я давала. Ты забывал про меня до следующего раза. Это не общение. Это обслуживание.
Он дёрнулся, как от пощёчины.
— Я так не думал...
— Я знаю. Ты вообще не думал. Три года не думал. А теперь придётся.
Он допил чай, встал, потоптался у двери.
— Светка говорит, ты специально это сделала, чтобы нам отпуск испортить.
— Передай Светке, что мне абсолютно всё равно, что она думает. И тебе, кстати, тоже пора перестать прятаться за её юбку.
Славик ушёл, не попрощавшись. Дверь хлопнула, и в квартире стало тихо.
***
Прошло полгода. Славик исправно переводит по тридцать тысяч в месяц. Молча, без комментариев. Осталось ещё два платежа.
Мама со мной почти не разговаривает — только сухие «привет» и «пока» по праздникам. Светка вычеркнула меня из друзей во всех соцсетях. Племянники, кажется, даже не знают, что у них есть тётя Марина.
А я... Я живу.
Я купила себе хорошую кофемашину — ту, о которой мечтала два года. Записалась на курсы итальянского — всегда хотела. Откладываю на первый взнос за квартиру — не в ипотеку, а чтобы расширить площадь, купить что-то с балконом и видом на парк.
Иногда по вечерам я думаю: правильно ли я поступила? Стоили ли эти деньги разрыва с семьёй?
А потом вспоминаю мамин голос: «Ты одна, тебе не нужно». И Славкино: «Это всего лишь деньги».
Всего лишь деньги. Мои деньги. Моё время. Мой труд.
И моё право распоряжаться ими так, как я считаю нужным.
На прошлой неделе Ленка спросила:
— Не жалеешь?
Я ответила не сразу. Думала.
— Жалею, что не сделала этого раньше. Жалею, что три года позволяла себя использовать. Жалею, что верила в «мы же семья».
— А семью не жалеешь?
— Лен, какая это семья? Семья — это когда поддерживают, а не когда доят. Когда помнят про тебя не только тогда, когда нужны деньги. Когда говорят «спасибо», а не «ты нам должна».
Она кивнула. Мы допили кофе и разошлись по кабинетам.
А я села за свой стол, открыла рабочие файлы — и вдруг улыбнулась.
Потому что впервые за много лет мне было легко. По-настоящему легко.
Никто мне ничего не должен. И я — никому.
Ну, кроме Славика. Ему ещё два месяца платить.
А вы бы смогли потребовать долг с родного брата, даже если вся семья отвернётся?