Вечер в деревне наступает рано и всегда неожиданно. Только что солнце стояло над лесом, золотило верхушки старых яблонь в саду, и вдруг — нырнуло, и сразу потемнело, потянуло сыростью с речки, и в доме зажгли свет.
Я сидел у окна в своей комнате, той самой, где всё осталось как в детстве: железная кровать с панцирной сеткой, тумбочка с выдвижным ящиком, на стене выцветший ковёр с оленями. Запах нафталина и сухих трав. Тридцать лет прошло, как я уехал в город, а комната всё та же. Будто время здесь вообще не движется.
В доме было душно. Лена, моя жена, накрывала на стол и гремела тарелками с таким видом, будто делает одолжение. Она всегда так гремит, когда злится. А злилась она с той самой минуты, как мы свернули с трассы на грунтовку.
— Коль, ты скажи своему отцу, — зашипела она, заглянув в комнату, — что у меня от этой печки голова раскалывается. Я понимаю, старики, традиции, но топить печь в мае? Тут же дышать нечем!
— Лен, ну какая печка? Июнь на дворе, — устало ответил я. — Ты путаешь. Там же газ провели, котёл стоит.
— Ах, газ? А я думала, это ад кромешный. Ладно, проехали. Ты лучше скажи, когда разговор про дом заведёшь?
Я промолчал. Я знал, что этот разговор будет, и знал, что ничего хорошего он не принесёт. Но отступать было некуда. Кредиты, кредиты, эти проклятые кредиты, которые Лена берёт на ремонты, на шубы, на отдых в Турции, а я потом полгода выплачиваю. В этот раз прижало по-настоящему. Если не отдать до десятого числа, приедут коллекторы, а у них разговор короткий.
Алиса, наша дочь, сидела тут же, в комнате, уткнувшись в телефон. Наушники в ушах, лицо светится от экрана. Ей девятнадцать, она учится в институте на дизайнера, и вся наша жизнь для неё — сплошное недоразумение. Особенно эта поездка.
— Мам, а вай-фай здесь вообще есть? — спросила она, не отрываясь от экрана.
— Какой вай-фай, Алла? Тут деревня глухая, — отозвалась Лена.
— Не Алла, а Алиса, — поправила дочь, закатывая глаза. — Ну и ладно, у меня безлимитка почти не ловит. Две палки. Кошмар. Дед, что ли, специально в такой глуши живёт?
Я хотел ответить, что дед здесь родился и всю жизнь прожил, что он эту землю своими руками поднимал, но не стал. Бесполезно.
Мы вышли в большую комнату, которая называлась залом. Там уже был накрыт стол. Белая скатерть, старый сервант с хрусталём, который никогда не использовали, икона в углу с лампадкой. Тоня, моя младшая сестра, хлопотала у печи, хотя Лена и ошибалась — печь давно не топили, был газовый котёл, но Тоня всё равно умудрялась создавать ощущение, что она что-то там печёт или парит. Она всегда такая: суетливая, тихая, в сером платке, хотя ей всего сорок. Учительствует здесь, в сельской школе. Немецкий язык ведёт. Кому он нужен, этот немецкий, в деревне?
— Тонь, да садись ты уже, — сказал я. — Не мельтеши.
— Сейчас, сейчас, — закивала она. — Я только пирожки достану. Отец любит горяченькие.
Отец сидел во главе стола. Павел Игнатьевич. Семьдесят пять лет, а спина прямая, руки узловатые, тяжёлые. Механик он был, каких поискать. Всю жизнь в совхозе проработал, любую технику мог разобрать и собрать с закрытыми глазами. Сейчас на пенсии, но без дела не сидит: в огороде копается, за садом смотрит. И машина у него есть — старушка «семёрка», ВАЗ-две тысячи седьмая, кажется. Он её бережёт как зеницу ока. Говорит, последняя память.
Отец оглядел стол, кивнул сам себе, потом перевёл взгляд на Лену, потом на меня. Взгляд у него тяжёлый, исподлобья.
— Ну, с приездом, что ли, — сказал он негромко. — Давайте, наливайте.
Тоня разлила по рюмкам настойку, Лена налила себе вина, Алиса взяла колу из холодильника. Выпили, закусили. Тишина повисла нехорошая. Такая, когда все знают, что будут говорить, но никто не начинает.
— Машина-то как? — спросил я, чтобы прервать молчание. — Всё бегает?
Отец оживился. Глаза блеснули.
— А то! Я ж её, Коль, капиталил два года назад. Двигатель перебрал, ходовую всю поменял. Она ещё сто тыщ отходит. Я намедни в райцентр ездил за рассадой, так обогнал какого-то хлыща на иномарке. Он сигналит, а я ему — пыль в глаза.
— Пап, ну кому она нужна, эта рухлядь? — подала голос Лена. У неё голос такой, сладкий вроде, но с ядом на донышке. — Её на металлолом сдать, и то, наверное, больше денег дадут, чем за неё просить.
Я посмотрел на отца. Он побагровел, но сдержался. Только желваки заходили на скулах.
— Рухлядь, говоришь? — переспросил он тихо. — А на чём я рассаду привезу? На твоей иномарке, которую ты в кредит взяла?
— Ну, Павел Игнатьевич, — Лена улыбнулась, но улыбка была натянутая, — я же не со зла. Просто техника стареет, это факт.
— Техника стареет, а люди умнеют, — отрезал отец. — Да не все, видать.
Алиса фыркнула в телефон. Ей было смешно. Тоня засуетилась, подложила отцу пирожок, зашептала что-то, типа, не обращайте внимания, всё хорошо.
Я сидел и чувствовал, как внутри всё закипает. Вечно она, Лена, лезет со своим мнением. Ну не умеет она молчать. И отец упёртый. И надо же было начинать при нём про машину.
Разговор как-то сам собой затих. Ели молча. Тоня пыталась рассказывать про школу, про то, что учеников мало, что программу меняют, но её никто не слушал. Лена демонстративно рассматривала обои, Алиса пялилась в телефон, отец хмуро жевал. Я смотрел в тарелку и думал, как подступиться к главному.
После ужина Лена ушла курить на крыльцо, Алиса закрылась в комнате, Тоня мыла посуду. Я вышел во двор. Отец сидел на лавочке возле гаража, курил папиросу. Редко он курил, только когда нервничал.
— Бать, — сказал я, присаживаясь рядом. — Поговорить надо.
— Говори, — не оборачиваясь.
— Дело у меня. Денег надо. В долг.
Он молчал долго. Докурил папиросу, притушил о край лавки, спрятал окурок в спичечный коробок — он всегда так делал, чтоб не сорить.
— Сколько?
— Триста.
— Тысяч?
— Ну да.
Он повернулся ко мне. В темноте лица не видно, только глаза блестят.
— А где я тебе возьму триста тысяч, Коль? Я пенсионер. У меня пенсия — тринадцать. Я копил на похороны. Себе и Тоньке. Чтоб вы не тратились.
— Бать, ну я же отдам. Процентовку накину. Мне кредит закрыть надо. До десятого числа. Если не закрою, они ж приедут, квартиру опишут.
— А почему у тебя квартира заложена? — спросил он жёстко. — Вы с Леной вон на какой машине прикатили. Алиска в институте на платном учится. Я понимаю, вы люди городские, вам надо. Но я не банк, Коля.
— Бать, ну помоги. В последний раз.
Он встал, тяжело опираясь на палку, которой обычно не пользовался, но видно, спина болела.
— В последний раз, говоришь? А два года назад кто приезжал? Тоже последний раз. Я тогда отдал всё, что было. Ты обещал вернуть к осени. Где деньги?
Я молчал. Потому что нечего было сказать. Я их и не брал тех денег, Лена брала, на шубу себе. А отдавать мне.
— Иди спать, Коля, — сказал отец. — Завтра поговорим.
Он пошёл в гараж. Я слышал, как скрипнула дверь, как он включил свет. Он всегда в гараж уходил, когда злился. Там у него отдушина.
Я постоял, покурил и пошёл в дом. Лена уже вернулась с крыльца, сидела в комнате, красила ногти.
— Ну что? — спросила она, не поднимая головы.
— Ничего. Завтра поговорим.
— Я так и знала. Твой отец — жлоб. Всю жизнь жлобом был и помрёт жлобом. У него деньги под матрасом лежат, гниют, а сыну родному помочь не хочет.
— Замолчи, — устало попросил я.
— А что замолчи? Правда глаза колет? Дом этот старый, никому не нужный, а он за него держится. Тоньке, небось, отпишет. Она же тут приживалкой сидит, в глаза заглядывает.
— Лена, я сказал, замолчи.
Она фыркнула, но замолчала. Я лёг на кровать, закрыл глаза. В голове шумело. Триста тысяч. Коллекторы. Отец. Дом. Всё перемешалось.
За стеной, в комнате Алисы, тихо играла музыка. Она там с кем-то переписывалась, судя по звукам уведомлений. Я слышал, как она что-то шепчет, потом смеётся. Легко ей. Ни забот, ни проблем.
Сквозь дремоту я услышал шаги в коридоре. Кто-то прошёл к выходу. Наверное, Тоня вышла во двор. Она часто так делала, спала плохо. Я не придал значения.
Утром я проснулся от того, что Лена трясла меня за плечо.
— Коля, вставай. Там Алиска куда-то собралась. Рюкзак напялила и на трассу пошла, говорит, автостопом до города.
Я сел на кровати, тряхнул головой.
— Куда?
— На трассу, говорю. Автостопом. Совсем с ума сошла девка. Там же машины носятся, чокнутые. Иди, верни.
Я натянул штаны, вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось, роса блестела на траве. Алисы и след простыл. Только калитка хлопает.
— Тонь! — крикнул я. — Тоня, где отец?
Тоня вышла из дома, бледная, с кругами под глазами.
— В аптеку поехал. За лекарством. Ему с утра плохо было, сердце прихватило. Я хотела сама, но он сказал, что сам. А что случилось?
— Алиска сбежала, — сказал я. — На трассу пошла.
Тоня побледнела ещё сильнее. Так побледнела, что мне показалось, она сейчас упадёт.
— На трассу? — переспросила она шёпотом. — А отец тоже на трассу поехал. На своей семёрке.
Мы переглянулись. И в этот момент я впервые увидел в её глазах настоящий, животный страх.
Я рванул к калитке, даже не обувшись, так и выскочил в одних носках. Трава была мокрая от росы, холодная, но я ничего не чувствовал. Тоня бежала следом, тяжело дышала, прижимала руку к груди.
— Коля, стой! — крикнула она. — Не догонишь! Она ж пешком, а отец на машине, они давно уже на трассе.
Я остановился у околицы, где кончалась деревня и начиналась грунтовка, уходящая в лес. Метрах в трёхстах виднелась асфальтовая лента трассы. Там изредка проносились машины, и доносился ровный гул шин.
— Телефон у неё есть? — спросил я.
— У Алиски? Есть, конечно.
— Звони.
Тоня достала из кармана халата старенький кнопочный телефон, начала нажимать цифры. Я смотрел на трассу и вдруг почувствовал, как внутри всё похолодело. Там, на повороте, что-то происходило. Машины замедляли ход, одна остановилась, потом другая. Мелькнула мигалка — то ли скорая, то ли полицейская, издалека не разобрать.
— Не берёт, — сказала Тоня. — Гудки идут, но не отвечает.
— Отцу звони.
Она нажала отбой, набрала другой номер. Послушала, покачала головой.
— Тоже не отвечает.
Мы переглянулись. В её глазах всё ещё стоял тот самый страх, который я заметил минуту назад. Только теперь к нему примешивалось что-то ещё. Вина? Или знание того, чего я не знаю?
— Тонь, — спросил я тихо, — ты чего боишься? Ну, поехал человек в аптеку. Ну, внучка на трассу вышла. Может, она уже уехала, а он проехал мимо, не заметил.
Она не ответила. Только прикусила губу и отвернулась.
— Тоня!
— Не кричи, — сказала она шёпотом. — Пойдём домой. Лену надо предупредить. И самим собираться. Может, ничего и нет.
— Чего нет?
Но она уже пошла обратно, быстрым шагом, почти побежала. Я догнал её, схватил за плечо, развернул к себе.
— Говори, что случилось?
Она вырвалась, но глаза её метались, и я понял: что-то знает. Что-то такое, о чём молчит.
В дом мы влетели одновременно. Лена как раз выходила из комнаты, злая, заспанная.
— Ну что, нашёл свою обалдуйку? — начала она, но, увидев наши лица, осеклась. — Чего случилось-то?
— Там на трассе что-то, — сказал я. — Тоня, собирайся. Едем.
Лена хотела что-то спросить, но я уже искал ключи от машины. Нашёл на тумбочке, выскочил во двор, завёл нашу иномарку. Лена и Тоня сели сзади, молчали. Я выжал сцепление, и мы понеслись по грунтовке, подпрыгивая на ухабах.
— Медленнее! — крикнула Лена. — Разобьёшься!
Но я не слушал. Я вылетел на трассу, притормозил, огляделся. Справа, метрах в двухстах, действительно стояла машина дорожной службы, мигалка моргала, и вокруг неё толпились люди. Я повернул туда.
Когда мы подъехали ближе, я увидел всё. И сердце моё остановилось.
На обочине, съехав передними колёсами в кювет, стояла отцовская «семёрка». Вернее, то, что от неё осталось. Передок был всмятку, капот смят гармошкой, лобовое стекло высыпалось, на асфальте — осколки фар и капли масла. Рядом суетились люди в форме, кто-то разматывал шланг, хотя огня не было.
Я выскочил из машины, побежал.
— Мужик, мужик, не беги! — крикнул мне дорожный полицейский. — Там скорая работает, не мешай!
— Там мой отец! — заорал я. — Где он?
Полицейский посторонился, и я увидел. На траве, на разостланном одеяле, сидел отец. Живой. С окровавленной головой, с рассечённой бровью, но живой. Рядом с ним стояла девушка в белом халате, заматывала ему голову бинтом.
— Батя! — рванулся я к нему.
Отец поднял голову, посмотрел на меня мутным взглядом. Узнал, кивнул.
— Живой, Коля, — прохрипел он. — Живой. А вот машину жалко.
Я опустился рядом с ним на колени, хотел обнять, но боялся сделать больно. Руки тряслись.
— Где Алиса? — спросил я. — Ты Алису не видел?
Отец моргнул, потом повернул голову в сторону, где стояла толпа зевак.
— Там она, — сказал он. — Цела, слава богу. Обошлось.
Я вскочил, побежал туда. И увидел свою дочь. Она стояла, прижимаясь к дереву, бледная как мел, вся в пыли, джинсы порваны на колене, на руке ссадина. Увидела меня, и губы у неё задрожали.
— Пап, — сказала она тихо. — Пап, я так испугалась.
Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит.
— Тихо, тихо, — сказал я. — Всё хорошо. Ты цела? Ничего не болит?
— Нет, я просто упала. А дед... дед в столб влетел. Пап, там какие-то люди были, они над дедом смеялись, а потом уехали.
Я отстранился, посмотрел на неё.
— Какие люди?
— На такой машине, чёрной, с тонировкой. Они нас подрезали, дед вильнул и в столб. А они вышли и давай ржать. Говорили, что дед сам виноват, что место не уступил. И ещё этот, главный, с цепью, сказал, что если в полицию заявим, он нас найдёт. Сфоткал деда и номер записал.
Я слушал и не верил своим ушам. То есть они не только подрезали, они ещё и глумились над стариком?
— Ты запомнила номер? — спросил я.
— Нет, я не видела, я за дедом побежала. Но машина такая, «Приора», только навороченная, тонировка чёрная, колёса низкие, с резиной широкой.
Я отпустил Алису и пошёл к полицейским. Там уже стоял тот самый дорожник, молодой парень с усталым лицом, и писал что-то в планшете.
— Слышь, начальник, — сказал я. — Тут моя дочь говорит, что их подрезали. Какая-то «Приора» чёрная, тонированная. Трое мужиков, глумились над стариком, угрожали.
Парень поднял на меня глаза, вздохнул.
— А сам старик что говорит?
— Я не спрашивал. Он в шоке.
— Ну, пойдём спросим.
Мы подошли к отцу. Ему уже перевязали голову, врач мерила давление.
— Павел Игнатьевич, — обратился полицейский, — вы можете рассказать, что случилось?
Отец поморщился, потрогал повязку.
— Ехал я, значит, из деревни. Внучку свою увидел на обочине, хотел остановиться, забрать, домой вернуть. Только притормозил, смотрю в зеркало — летит кто-то сзади, быстро, даже не сигналит. Я руль вправо, чтоб уйти, а он меня по касательной задел, я и вылетел. А они дальше поехали.
— Тормозной путь посмотрели? — спросил полицейский у коллеги.
— Посмотрел. Там метров пятнадцать, резко тормозили, видно, что скорость была приличная. Но столкновения по касательной, да. У «семёрки» бок помят, удар пришёлся в заднее крыло, потом уже в столб.
— Марку машины запомнили?
Отец нахмурился, вспоминая.
— «Приора», вроде. Чёрная, колёса на низком профиле, тонировка тёмная. Трое их было. Молодые, лет тридцать. Один с цепью на шее, толстый такой, главный. Двое по бокам, тощие, как щепки.
— Номер?
— Не разглядел. Грязный был.
Полицейский вздохнул, записал показания.
— Ладно, будем искать. Если найдём, вызовем, опознаете. А пока оформляем как ДТП с пострадавшим. Вы, отец, в больницу поедете, голову надо проверить, сотрясение возможно.
— Да никуда я не поеду, — заупрямился отец. — Домой хочу.
— Павел Игнатьевич, надо, — мягко сказала врач. — У вас давление скачет, плюс удар. Хотя бы на сутки, под наблюдение.
Отец махнул рукой, но спорить не стал. Я помог ему подняться, подвёл к нашей машине. Тоня и Лена стояли рядом, бледные, молчаливые. Тоня смотрела на отца и почему-то не подходила, стояла как вкопанная.
— Тонь, садись в машину, — сказал я. — Поехали в больницу.
Она кивнула, но глаза её были прикованы к чему-то на дороге. Я проследил за её взглядом и увидел: на асфальте, рядом с осколками стекла, лежал окурок от дорогой сигареты, такой, какие в ларьках не продают. И почему-то этот окурок привлёк её внимание больше, чем разбитая машина отца.
— Тоня! — окликнул я.
Она вздрогнула, подошла, села в машину. Лена села рядом с ней, Алиса залезла вперёд, рядом со мной. Я завёл мотор, и мы поехали в сторону районной больницы.
Всю дорогу молчали. Только Алиса иногда всхлипывала, уткнувшись в окно. Лена гладила её по плечу, но тоже молчала. А я смотрел в зеркало заднего вида на Тоню. Она сидела, сжавшись в комок, и смотрела в одну точку перед собой. И мне вдруг стало страшно. Не за отца, не за Алису. За неё. Потому что в её глазах я увидел то, чего не должно было быть у женщины, чей отец только что разбился на машине. Я увидел стыд.
В больнице мы пробыли часа три. Отца осмотрели, сделали снимок, сказали, что сотрясения нет, но ушиб головы сильный, плюс микроинфаркт на ногах перенёс, так что оставили в кардиологии, под капельницу. Он ворчал, ругался, но делать нечего — врачи сказали, значит, надо.
Алису перевязали, ссадины обработали, сказали, что ничего страшного. Она молчала всю дорогу обратно, и только когда мы уже подъезжали к деревне, спросила:
— Пап, а дед в порядке?
— В порядке, доча. Полежит немного и выпишут.
— А машина?
— А что машина? Машины нет. Разбита вдребезги.
Она помолчала, потом сказала:
— Пап, а этот дядька с цепью... он страшный. У него глаза такие, пустые. Когда он на деда смотрел, мне показалось, что он его убить хочет. Просто так, за то, что на дороге оказался.
Я сжал руль крепче.
— Не думай об этом. Полиция найдёт, накажут.
— Найдут? — усмехнулась Алиса. — Ты сам-то веришь?
Я не ответил. Потому что не верил.
Дома нас встретила тишина. Тоня сразу ушла в свою комнату, закрылась. Лена начала греметь на кухне, зачем-то ставить чайник. Я сидел на крыльце, курил одну за одной, и смотрел на заходящее солнце.
В голове не укладывалось. Ещё утром всё было нормально. Отец собирался в аптеку, Алиса хотела сбежать, я думал о кредитах. А теперь отец в больнице, машины нет, и какие-то уроды с цепями угрожают моей семье.
И тут я вспомнил про Тоню. Про её странный взгляд, про окурок, про то, как она побледнела, когда узнала, что отец поехал на трассу. Что-то тут не так.
Я встал, подошёл к её комнате, постучал.
— Тонь, открой.
Тишина.
— Тоня, я знаю, что ты там. Открой, поговорить надо.
Дверь скрипнула, приоткрылась. Тоня стояла на пороге, опустив глаза.
— Чего тебе?
— Зайти можно?
Она посторонилась, я вошёл. В комнате пахло сухими травами и ещё чем-то, чем пахнет в старых домах, где живут одинокие женщины. На столе лежала раскрытая книга, тетради.
— Тонь, что случилось? — спросил я прямо. — Ты с утра сама не своя. А когда узнала, что отец на трассу поехал, вообще побелела. Ты что-то знаешь про этих уродаў?
Она вздрогнула, подняла на меня глаза. И я увидел в них слёзы.
— Коль, — сказала она шёпотом, — я не могу. Не сейчас.
— Тоня!
— Потом, Коля. Всё потом. Когда отец вернётся. Я сама скажу. Обещаю.
Я смотрел на неё и понимал: что-то страшное. Что-то, что она скрывала долго. И это «что-то» теперь вылезло наружу, как гной из раны.
— Хорошо, — сказал я. — Подождём до завтра. Но завтра ты расскажешь всё. Поняла?
Она кивнула, и я вышел.
Ночь прошла тяжело. Лена ворочалась, вздыхала, Алиса не спала, ходила по комнате, смотрела в окно. А я лежал и думал об отце. О том, как он сидел на разбитой машине, смотрел на неё и жалел не себя, а железки. И о том, как эти трое смеялись над ним.
Утром я собрался ехать в больницу. Лена сказала, что поедет со мной, Алиса тоже захотела. Тоня отказалась, сказала, что останется, приготовит обед к приезду отца.
Мы уже садились в машину, когда увидели, как со стороны трассы подъезжает чёрная «Приора» на низких колёсах, с тонированными стёклами. Она остановилась прямо напротив нашего дома. Из неё вышел тот самый. С цепью на шее.
Утро следующего дня выдалось тяжёлым. Солнце уже поднялось, залило светом всю комнату, а я лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Рядом ворочалась Лена, вздыхала, но тоже не спала. В доме было тихо, только где-то на кухне позвякивала посуда — Тоня, видно, готовила завтрак.
Я встал, натянул рубашку, вышел в коридор. Из комнаты Алисы доносилась музыка, тихая, заунывная. Постучал — не ответила. Толкнул дверь — открыто. Алиса сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену.
— Дочка, ты как? — спросил я.
Она повернула голову, глаза красные, опухшие.
— Нормально, пап. А дед как?
— Спит ещё. Врач сказал, неделю лежать надо, но разве его уложишь? Он уже с утра вставал, ходил.
— Пап, — Алиса помолчала, — а этих найдут? Которые на «Приоре»?
Я вздохнул, присел рядом на край кровати.
— Не знаю, доча. Полиция обещала искать.
— Они не найдут, — тихо сказала она. — Я вчера в интернете смотрела, таких случаев полно. Никого не ловят.
— Алис, не думай об этом. Всё обошлось, дед живой, ты цела. Остальное — дело наживное.
— Машину дедову жалко, — сказала она и отвернулась к стене.
Я погладил её по голове, вышел. На кухне Тоня стояла у плиты, помешивала кашу. Увидела меня, улыбнулась через силу, но улыбка вышла кривая, натянутая.
— Коль, садись завтракать. Лену зови.
— Тонь, — я подошёл ближе, понизил голос, — ты вчера обещала рассказать. Что случилось? Ты что-то знаешь про этих?
Она вздрогнула, ложка звякнула о край кастрюли.
— После завтрака, Коля. Когда все соберутся. При отце.
— При чём тут отец? Ему волноваться нельзя.
— При нём, — повторила она твёрдо. — Я так решила.
Я хотел ещё что-то спросить, но в этот момент в кухню вошла Лена. Заспанная, злая, в халате нараспашку.
— Чай есть? — спросила она, ни к кому не обращаясь.
— Сейчас налью, — засуетилась Тоня.
Лена села за стол, закурила прямо на кухне, хотя отец запрещал. Тоня промолчала, поставила перед ней чашку. Я вышел на крыльцо, закурил сам. Двор был залит солнцем, в саду щебетали птицы, и так всё это не вязалось со вчерашним кошмаром, что даже не верилось, что это было на самом деле.
Через полчаса из своей комнаты вышел отец. Шёл медленно, держась за стену, голова замотана бинтом, лицо серое. Я рванул к нему:
— Бать, ты куда? Лёг бы!
— Отстань, — отмахнулся он. — Я не стеклянный. Есть хочу.
Мы все собрались за столом. Тоня разлила чай, поставила тарелку с кашей, нарезала хлеб. Отец ел медленно, морщился — видно, каждый глоток давался с трудом. Но молчал.
Алиса сидела напротив, ковыряла ложкой в тарелке, не ела. Лена смотрела в окно, делала вид, что её всё это не касается. Тишина висела такая, что ложки звенели оглушительно.
— Бать, — начал я осторожно, — может, заявление написать? Ну, в полицию ещё раз сходить?
Отец поднял на меня тяжёлый взгляд.
— Написал я вчера. Толку? Номера нет, свидетелей, кроме Алиски, нет. Кого искать?
— Но они же угрожали! — вдруг выкрикнула Алиса. — Говорили, что найдут!
— Алиса, тихо, — осадила её Лена. — Не кричи.
— Мам, ты чего? Там деда чуть не убили, а ты — не кричи!
— Я не говорю, что не надо искать, — Лена повысила голос, — я говорю, что орать бесполезно. Надо думать, как дальше быть.
— А ты что предлагаешь? — спросил я.
Лена отставила чашку, посмотрела на меня в упор.
— Я предлагаю не лезть в бутылку. Подумаешь, поцарапали машину. Подумаешь, пригрозили. У них, может, связи, деньги. А мы кто? Мы никто. Найдут — спалят дом к чёртовой матери.
— Лена! — рявкнул я.
— А что Лена? Я правду говорю. Твой отец сам виноват, не надо было на трассу выезжать.
Отец побелел. Я видел, как у него задрожали руки.
— Моя вина? — тихо спросил он. — Значит, по-твоему, старик на дороге сам виноват, что его лихачи подрезают?
— А кто виноват? — Лена уже не могла остановиться. — Сидел бы дома, ничего бы не было. А то раскатался на своём корыте, как молодой. Вот и доездился.
— Лена, замолчи! — я вскочил.
— Не затыкай мне рот! — она тоже встала, глаза горели. — Я устала! Устала от этой деревни, от этого дома, от твоего отца, который нас за людей не считает! Он деньги тебе не даёт, машину свою жалеет, а нас, значит, можно подставлять?
— Какие деньги? — спросил отец, глядя на меня.
Я опустил глаза.
— Коль, ты опять? — голос отца стал жёстким. — Ты опять за своё? Я же сказал — нету.
— Пап, я не просил. Это Лена...
— Ах, Лена? — Лена расхохоталась. — Ты сам вчера вечером просил! Я слышала! Триста тысяч! И он тебе отказал! Родному сыну! А этой, — она ткнула пальцем в Тоню, — он всё отпишет! Дом отпишет! Потому что она тут сидит, в рот заглядывает!
Тоня сидела белая как мел, сжавшись в комок.
— Лена, прекрати, — тихо сказала она.
— А ты молчи! — закричала Лена. — Ты, святая простота! Думаешь, я не вижу, как ты на отца смотришь? Выжидаешь, когда помрёт, чтобы дом заграбастать?
— Пошла вон! — рявкнул я и схватил Лену за руку.
— Не трогай меня! — она вырвалась и выбежала из кухни.
Стало тихо. Только Алиса всхлипывала, уткнувшись в ладони. Отец сидел неподвижно, смотрел в одну точку.
— Коля, — сказал он наконец, — ты это... не бери в голову. Бабы, они глупые. Пройдёт.
— Пап, прости, — выдавил я. — Она не со зла.
— Знаю, — он вздохнул. — Ты лучше скажи, много должен?
— Двести семьдесят, — соврал я. На самом деле было триста пятьдесят, но меньше, чем триста, я назвать не мог.
Отец покачал головой.
— Эх, Коля, Коля. Всю жизнь ты у меня в долгах. И я всё отдавал. А теперь не могу. Сердце уже не то. И годы.
— Пап, я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь, — горько сказал он. — Ты в городе живешь, там всё по-другому. А здесь земля. Здесь корни. Дом этот твой дед строил, мой отец. Я в нём родился, ты в нём родился. А вы продать хотите.
— Пап, никто не хочет продавать, — начал я.
— Хотите, — перебил он. — Я же вижу. Лена твоя только и думает, сколько за него дадут. А ты молчишь, значит, согласный.
Я молчал. Потому что возразить было нечего.
Тут Алиса подняла голову, вытерла слёзы.
— Дед, — сказала она тихо, — а что нам делать с теми? Которые тебя сбили? Неужели так и оставим?
Отец посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое.
— Умница ты моя, — сказал он. — Добрая душа. А что делать — не знаю. Может, и правда не надо лезть. Себе дороже.
— Но это же несправедливо! — воскликнула Алиса.
— Справедливость, внучка, она только в сказках бывает, — ответил отец. — В жизни кто сильнее, тот и прав.
Он встал, держась за спину, и пошёл к себе. У двери остановился, обернулся.
— Тоня, — сказал он, — пойдём со мной. Поговорить надо.
Тоня вздрогнула, поднялась и поплелась за ним. Мы с Алисой остались одни на кухне. Я слышал, как за ними закрылась дверь, потом голоса — сначала отца, потом Тони, потом снова отца, громче.
— Пап, — шепнула Алиса, — что там?
— Не знаю, доча. Сиди тихо.
Но через минуту дверь распахнулась, и Тоня вылетела из комнаты. Лицо у неё было залито слезами, губы дрожали.
— Тоня, что случилось? — я вскочил.
Она отмахнулась, побежала в свою комнату и захлопнула дверь. А следом вышел отец. Он был бледен, но спокоен. Подошёл к столу, сел, налил себе воды.
— Бать, что ты ей сказал? — спросил я.
Он долго молчал, потом поднял на меня глаза.
— Я её спросил, кому она вчера вечером звонила из гаража.
У меня похолодело внутри.
— Из гаража? Зачем?
— А ты не понял? — горько усмехнулся отец. — Я вчера, после вашего разговора, в гараж пошёл. Машину проверить. И увидел, как Тоня из будки телефонной звонит. У неё сотовый старый, она часто с таксофона звонит, дешевле. Я не придал значения, думал, подруге какой. А сегодня вспомнил. Спросил — кому. Она молчит. Я надавил. Говорит, подруге. А я не верю.
— Думаешь, она...
— Не знаю, что думать, Коля. Но номер своей машины я ей вчера говорил. Хвалился, что резину новую поставил. И цвет, и всё. А эти, на «Приоре», откуда знали, что я поеду? Откуда знали, что именно меня подрезать?
— Бать, ты что? — я не верил своим ушам. — Тоня? Она же...
— Она, Коля. Она. Я не знаю, зачем, но чую — неспроста.
В этот момент с улицы донёсся звук мотора. Нарастающий, тяжёлый. Я выглянул в окно и замер.
Чёрная «Приора» на низких колёсах, с тонированными стёклами, медленно подъезжала к нашему дому и остановилась прямо напротив калитки.
Из неё вышел тот самый. С цепью на шее.
Чёрная «Приора» стояла напротив калитки, и солнце отражалось от её тонированных стёкол слепящими зайчиками. Мотор заглох, и сразу стало тихо — так тихо, что я слышал, как в кухне за моей спиной Алиса часто и испуганно дышит.
Из машины вышел только один. Тот самый, с цепью на шее. Вчера на трассе он был в чёрной футболке, сегодня надел светлую рубашку с коротким рукавом, и цепь висела поверх неё, тяжёлая, золотая, с каким-то кулоном. Он захлопнул дверцу, оглядел дом, будто прицениваясь, и не спеша направился к калитке.
— Пап, — услышал я сзади голос Алисы, шёпотом, — это он.
Я шагнул в сени, нащупал в темноте тяжёлый молоток, которым отец колол сахар, сжал в руке. Вышел на крыльцо, встал на верхней ступеньке.
Мужик остановился у калитки, руку на щеколду положил, но не открывал. Смотрел на меня снизу вверх, щурился от солнца.
— Здорово, хозяева, — сказал он негромко. Голос спокойный, даже ленивый. — Разговор есть.
— Тебе здесь делать нечего, — ответил я. — Уходи, пока цел.
Он усмехнулся, оглядел меня с ног до головы, задержал взгляд на руке, в которой я сжимал молоток.
— Ты не кипятись, мужик. Я один пришёл. Без быков. Поговорить надо.
— Не о чем нам с тобой разговаривать.
— Очень даже есть о чем, — он достал из кармана пачку сигарет, те самые, дорогие, с фильтром, закурил, выпустил дым в сторону. — Ты Николаем, если не ошибаюсь? Колька, старший сын?
Я промолчал, но, видно, лицо моё выдало удивление. Он это заметил, усмехнулся шире.
— Я про вас всё знаю. И про отца твоего знаю, и про сестру. Потому и приехал.
— Тоня? — выдохнул я. — Ты из-за неё?
Он кивнул, бросил окурок под ноги, придавил носком дорогой туфли.
— Из-за неё. Пустишь в дом или так и будем через забор орать?
Я стоял и не знал, что делать. В голове всё перемешалось: вчерашняя авария, сегодняшний скандал, и вот теперь этот, с цепью, стоит у калитки и говорит про Тоню спокойно, будто мы старые знакомые.
— Коля, пусти, — услышал я сзади тихий голос.
Я обернулся. На крыльцо вышла Тоня. Бледная, с красными глазами, но шла прямо, не шатаясь. Встала рядом со мной, положила руку мне на плечо.
— Это Саян, — сказала она тихо. — Мой... мой человек.
Я уставился на неё, не веря своим ушам.
— Твой кто?
— Пусти, Коля. Я всё объясню. При всех объясню. При отце.
— Тоня, ты с ума сошла? — прошипел я. — Это же он вчера отца чуть не убил!
— Я знаю, — голос её дрогнул, но она не отвела взгляда. — Потому и надо объяснить. Пусти.
Я шагнул в сторону, и Саян открыл калитку, вошёл во двор. Прошёл мимо меня, даже не взглянув, поднялся на крыльцо, остановился перед Тоней. Они смотрели друг на друга, и я вдруг понял, что между ними что-то есть. Что-то, что не укладывается в голове.
— Тоня, — тихо сказал он. — Я пришёл. Как обещал.
Она кивнула, сглотнула, взяла его за руку и повела в дом. Я пошёл следом, сжимая молоток, сам не зная зачем.
В кухне уже все собрались. Отец сидел за столом, бледный, с перевязанной головой, но спина прямая, глаза смотрят тяжело. Лена стояла у окна, вжавшись в подоконник, лицо белое. Алиса прижалась к стене, смотрела во все глаза.
Саян вошёл, остановился на пороге, оглядел всех. Потом шагнул вперёд и вдруг — я глазам своим не поверил — поклонился отцу. Низко, в пояс.
— Павел Игнатьевич, — сказал он громко и чётко. — Простите меня, дурака. Не признал я вас вчера. И дружки мои дураки. Простите, Христа ради.
Отец молчал долго. Смотрел на него, на Тоню, которая стояла рядом, сжав руки у груди, на меня, на Лену. Потом спросил тихо:
— Ты кто такой?
Саян выпрямился, посмотрел отцу в глаза.
— Меня Саяном кличут. А по паспорту я Сергей. Сергей Викторович. Я... — он запнулся, — я человек Тони. Уже два года.
— Два года? — переспросил отец, и голос его стал жёстким. — А я не знал?
— Я не говорила, — тихо сказала Тоня. — Боялась.
— Чего боялась?
Тоня опустила голову, молчала. Саян шагнул вперёд, встал рядом с ней.
— Моего прошлого боялась, Павел Игнатьевич. Я не всегда такой был, как сейчас. Я из лихих девяностых. Был срок, был беспредел. Но это прошло. Десять лет как я отошёл. Свой бизнес открыл, автосервис. Людей нанимаю, налоги плачу. Всё честно.
— Честно? — переспросил отец. — А вчера что было? На трассе?
Саян вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Вчера мы поссорились. С Тоней. Я приехать хотел, просить у вас благословения, а она сказала — рано, отец не поймёт, не надо. Я обиделся. Выпил лишнего с ребятами, поехал к ней, думал, может, увижу хоть издали. А тут вы на дороге. Я не узнал, честное слово. Думал, чужой какой. А когда ударил, увидел Тоню на обочине — и всё понял. Поздно уже было.
— А глумиться зачем? — спросил я, выступая вперёд. — Зачем над стариком издевался?
Саян посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на стыд.
— Дурак я, — сказал он просто. — При дружках дурака валял. Они у меня ещё те, из старых. Я с ними редко теперь, а вчера сорвался. Слабину дал. Простите.
Он опять поклонился отцу.
— Я заглажу, Павел Игнатьевич. Машину вашу починю, хоть из пепла соберу. Деньги любые заплачу. Только простите. И Тоню не вините. Она не виновата. Это я во всём виноват.
Тоня вдруг всхлипнула, закрыла лицо руками. Саян обнял её, прижал к себе, и она уткнулась ему в грудь, плечи её затряслись.
Мы все молчали. Я смотрел на отца. Он сидел неподвижно, только пальцы на столе чуть подрагивали. Лена замерла у окна, боялась пошевелиться. Алиса смотрела на Саяна и Тоню, и в глазах у неё было нечто странное — не страх, не злость, а какое-то новое понимание, будто она впервые увидела живых людей, а не картинки в телефоне.
— Садись, — вдруг сказал отец. — Садись, Сергей. Раз пришёл, садись, гостем будешь.
Саян поднял голову, не веря. Потом осторожно, будто боясь что-то сломать, подвёл Тоню к столу, усадил, сам сел рядом. Я сел напротив. Лена осталась стоять у окна, Алиса тихонько подсела к столу с краю.
— Рассказывай, — велел отец. — Всё рассказывай. Как встретились, почему молчали, чего дальше будет.
И Саян начал рассказывать. Говорил он просто, без рисовки, и чем дальше говорил, тем больше я понимал, что передо мной не тот бандит с трассы, а совсем другой человек.
Они встретились три года назад. Тоня тогда работала в школе, вела свой немецкий, а Саян — Сергей — приехал в деревню по делам, хотел купить участок под мастерскую. Забрёл в школу случайно, увидел Тоню, когда она детей из класса выводила. И замер. Говорит, как свет увидел.
Она его сначала боялась. Узнала, кто такой, шарахалась. А он ходил, цветы носил, на школьные вечера приходил, сидел в последнем ряду и смотрел на неё. Потом помог чем-то школе — то ли краску привёз, то ли окна застеклил. Она оттаивать начала. А когда поняла, что он серьёзно, что прошлое своё оставил, что дело у него настоящее — тогда и случилось.
— Я её не торопил, — говорил Саян. — Знал, что для неё это тяжело. Она учительница, у неё репутация. А я с прошлым. Я ждал. Два года ждал, пока она решится вам сказать. Всё боялась, что вы, Павел Игнатьевич, не поймёте. Что для вас я навсегда бандит останусь.
Отец слушал, не перебивая. Потом спросил:
— А чего сейчас пришёл? Не испугался, что я тебя с крыльца погоню?
Саян усмехнулся, но усмешка вышла грустная.
— Испугался. Но вчера такое случилось... Я всю ночь не спал. Думал, если сейчас не приду, если не попрошу прощения — всё. Потеряю Тоню навсегда. И себя потеряю.
Он помолчал, потом полез во внутренний карман, достал толстый конверт, положил на стол перед отцом.
— Здесь двести тысяч. На ремонт машины. Если мало — добавлю. Я всё понимаю, Павел Игнатьевич. Вы меня прощать не обязаны. Но Тоню не вините. Она тут ни при чём.
Отец посмотрел на конверт, потом на Тоню. Она сидела, опустив голову, и я видел, как по её щекам текут слёзы.
— Тоня, — тихо позвал отец. — Подними голову.
Она подняла. Глаза красные, нос распух, но смотрела прямо.
— Любишь его?
Она кивнула, не в силах говорить.
— А он тебя?
— Люблю, — сказал Саян твёрдо. — Больше жизни.
Отец долго молчал. В кухне было тихо, только муха билась о стекло. Лена замерла у окна, боялась дышать. Алиса смотрела на деда, и я вдруг понял, что она ждёт — ждёт, что он скажет, потому что для неё это сейчас важнее всего на свете.
— Значит, так, — сказал наконец отец. — Машину я тебе прощаю. Деньги убери. Не надо мне твоих денег.
Саян хотел возразить, но отец поднял руку.
— Я сказал — убери. Не купленный я. А за Тоню... За Тоню я подумаю. Ты приходи, Сергей. Живи, показывай себя. Два года она тебя прятала, теперь ты себя покажи. Чтобы я видел, кто ты есть. А там видно будет.
Саян хотел встать, поклониться, но отец остановил его жестом.
— Погоди. Это не всё.
Он взял со стола конверт, который только что вернул, повертел в руках и вдруг протянул Алисе.
— На, внучка. Держи.
Алиса уставилась на конверт, не понимая.
— Дед, это зачем?
— Тебе на учёбу, — сказал отец. — Или на билет. Купишь билет в одну сторону и уедешь. Подальше отсюда.
— Дед, я не понимаю...
— А что тут понимать? — отец обвёл рукой кухню, всех нас. — Посмотри на них. Отец твой в долгах, как в шелках. Мать твоя только и думает, как бы дом мой продать да денег урвать. Тётка твоя два года жениха прятала, боялась, что я не пойму. А я — старый дурак — сижу тут, слушаю и думаю: и кто вы мне все?
Тоня всхлипнула, закрыла лицо руками. Лена дёрнулась, хотела что-то сказать, но я схватил её за руку — молчи.
— Ты, Алиса, — продолжал отец, — ты вон какая выросла. В телефоне своём живёшь, людей вокруг не видишь. А вчера, когда на дороге всё случилось, я на тебя посмотрел. Ты за меня вступилась. Кричала на этих... на него, — он кивнул на Саяна. — Значит, есть в тебе стержень. Не весь ещё городом вытравили. Вот и езжай. Учись, живи, людей смотри. А сюда не возвращайся, пока не поймёшь, зачем тебе это место надо.
Алиса взяла конверт, посмотрела на него, потом на деда. Глаза у неё наполнились слезами.
— Дед, я не хочу уезжать. Я только приехала.
— Захотела — уехала, захотела — приехала, — жёстко сказал отец. — Жизнь не игрушка. Деньги эти не мои, его, — он кивнул на Саяна. — Значит, пусть на доброе дело пойдут. А ты решай. Захочешь остаться — оставайся. Но тогда живи по-настоящему, а не в телефоне. Поняла?
Алиса кивнула, прижимая конверт к груди. И я увидел, как она впервые за долгое время посмотрела на всех нас не сквозь, а прямо. Будто проснулась.
Отец встал, тяжело опираясь на стол.
— Всё. Устал я. Пойду лягу. А вы тут сами разбирайтесь. Сергей, — он обернулся к Саяну, — завтра приходи. Поговорим. А сегодня иди. Дай Тоне отдохнуть.
Саян встал, поклонился отцу ещё раз.
— Спасибо, Павел Игнатьевич.
Отец махнул рукой и вышел, прикрыв за собой дверь.
Мы остались в кухне. Сидели молча, не глядя друг на друга. Потом Саян подошёл к Тоне, взял её за руку.
— Я пойду, — тихо сказал он. — Завтра приду. Всё хорошо будет.
Она кивнула, вытерла слёзы. Он поцеловал её в лоб и вышел. Через минуту за окном завёлся мотор, и чёрная «Приора» уехала.
Лена вдруг выдохнула, шумно, будто всё это время не дышала.
— Ну и дела, — сказала она. — Ничего себе поворот.
— Замолчи, — оборвал я. — Просто замолчи.
Она хотела возразить, но посмотрела на меня и почему-то не стала. Вышла из кухни, ушла в комнату.
Мы с Тоней и Алисой остались одни. Тоня сидела, смотрела в стол, молчала. Алиса вертела в руках конверт.
— Пап, — спросила она вдруг, — а что мне делать?
Я посмотрел на неё и вдруг понял, что не знаю ответа. Всю жизнь я думал, что знаю, как правильно, а оказалось — ничего не знаю.
— Решай сама, доча, — сказал я. — Ты уже взрослая.
Она кивнула, встала и пошла к себе. В дверях остановилась, обернулась.
— Тёть Тонь, — сказала она тихо, — а он хороший? Сергей этот?
Тоня подняла голову, посмотрела на неё.
— Хороший, Алиса. Очень хороший.
— Я пойду тогда. Спокойной ночи.
Она ушла, и мы остались вдвоём. Я сидел и смотрел на сестру, на её усталое, заплаканное лицо, и думал о том, как мало мы знаем друг о друге. Живём в одном доме, а чужие.
— Тонь, — сказал я, — прости меня.
— За что?
— За всё. Что не заступился, что с Леной этой приехал, что вообще... не знаю.
Она покачала головой.
— Ты не виноват, Коль. Просто жизнь такая. У каждого своя.
Мы долго сидели молча. Потом я встал, подошёл к окну. За окном была ночь, тёмная, звёздная. Где-то в саду шелестели яблони, пахло травой и покоем.
— Завтра к отцу пойдём, — сказал я. — Вместе. И ты, и он, и я. Всё обсудим.
— А Лена?
— А Лена... не знаю. Пусть сама решает.
Тоня кивнула, встала, подошла ко мне. Обняла за плечи, прижалась на миг.
— Спасибо, Коль.
— За что?
— Что поверил. Что не прогнал.
Я обнял её в ответ, и мы стояли так, двое взрослых людей, посреди ночи, в доме, где всё только начиналось заново.
А наутро я вышел на крыльцо и увидел отца. Он сидел на лавочке возле гаража, смотрел на разбитую «семёрку», которая стояла во дворе — вчера вечером Саян пригнал её на эвакуаторе и поставил, молча, ни слова не сказав.
Отец обернулся на скрип двери, кивнул мне.
— Садись, Коля.
Я сел рядом.
— Будешь с Леной разводиться? — спросил он вдруг.
Я пожал плечами.
— Не знаю. Надо подумать.
— Думай, — сказал он. — А я вот что надумал. Дом я Тоньке отпишу. Она тут жизнь прожила, ей и владеть. А тебе... тебе я другое оставлю. Машину. Когда Сергей её починит, будет тебе память. И чтоб ты знал: есть куда вернуться.
Я посмотрел на него. Он сидел прямой, старый, с перевязанной головой, и глаза у него были ясные, спокойные.
— Бать, спасибо.
— Не за что, сынок. Живите теперь. Все живите.
В этот момент из дома вышла Алиса. Подошла к нам, села на лавку рядом.
— Дед, — сказала она, — я останусь. На неделю. Можно?
Он улыбнулся впервые за эти дни.
— Можно, внучка. Оставайся.
И мы сидели втроём, смотрели на разбитую машину, на старые яблони, на небо, высокое и чистое, и молчали. Потому что всё уже было сказано.
А вечером приехал Саян. Сварку привёз, инструменты. Молча подошёл к «семёрке», открыл капот, долго смотрел. Потом обернулся, встретился взглядом с отцом.
— Павел Игнатьевич, я починю. Честное слово.
— Знаю, — ответил отец. — Работай.
Тоня вышла на крыльцо, посмотрела на него, и я увидел, как она улыбнулась. Впервые за много лет я увидел на её лице такую улыбку — светлую, спокойную, счастливую.
Я закурил, глядя на них. На отца, на сестру, на этого странного человека, который ворвался в нашу жизнь как враг, а оказался своим. На Алису, которая сидела на крыльце и не смотрела в телефон, а смотрела на людей.
И подумал: может, и правда всё налаживается. Может, и есть у нас будущее.
Только тихо очень было. И пахло яблоками.