Эту мелодию напевали миллионы. Смысл понимали — единицы.
Попробуйте не подпеть: «Крутится, вертится шар голубой, крутится, вертится над головой…» Получилось остановиться? Вот и у целой страны не получалось — почти сто лет. Мотив прилипчивый, слова простые, картинка — никакая. Что за шар? Почему голубой? Почему над головой — это про глобус? Про воздушный шарик? Про планету Земля?
Ни один ответ не верен.
Разгадка пряталась в романсе 1830 года. Но чтобы до неё добраться, нужно пройти через сталинское кино, страх актёра Бориса Чиркова, царского родственника с гитарой и одну-единственную букву, которая выпала из слова и изменила песню навсегда.
Как песня попала в советское кино
В начале 1930-х ленинградские режиссёры Григорий Козинцев и Леонид Трауберг задумали фильм о живом человеке — наркоме иностранных дел Максиме Литвинове. Биография просилась на экран: побеги из царских тюрем, захваченные вагоны с оружием, конспиративные квартиры. Приключенческий роман, который не нужно выдумывать.
Сталин идею зарубил. Сказал коротко: не нужно возводить кинопамятники ныне живущим чиновникам. А вдруг окажется, что ему с нами не по пути — что делать с картиной?
От наркома в сценарии осталось только имя. Максим стал вымышленным парнем с рабочей окраины Петербурга — рядом два товарища, Дёма и Андрей, революционная борьба, 1910-е, Выборгская сторона. Режиссёры сделали фильм азартным, заразительным. Мальчишки бегали на «Юность Максима» десятки раз. Следом вышли «Возвращение Максима» и «Выборгская сторона» — трилогия, которую Сталин пересматривал на дачных кинопоказах.
Картину продали за рубеж. Национальный совет кинокритиков США вручил ей приз за лучший зарубежный фильм — при том что в нескольких штатах, включая Детройт, ленту запретили как советскую пропаганду. Во Франции не допустили к прокату сразу и целиком.
В фильме звучала музыка Дмитрия Шостаковича. Но даже её не хватало, чтобы раскрыть характер Максима — лиричного, озорного, с чувством юмора. Как вспоминал исполнитель главной роли Борис Чирков, в персонаже жило всё это, но не хватало песни, через которую можно выдохнуть.
На репетиции режиссёр попросил: спой хоть что-нибудь. Первое, что придёт в голову. Дворовое, старинное. Чирков перебирал память — ничего. И вдруг, неожиданно для самого себя, запел романс, который давно считал забытым. В детстве, в начале ХХ века, его пел под гитару отец:
«Крутится, вертится шар голубой,
крутится, вертится над головой…»
Мелодия легла в фильм — и вырвалась из экрана на всю страну. Чирков знал только два куплета. Когда нашёлся полный текст — актёр побледнел.
Полный текст — и то, что в нём скрывалось
После премьеры песня зажила собственной жизнью. Вдова актёра Людмила Юрьевна вспоминала: на каждой встрече со зрителями просили одно — «Шар голубой». Борис Петрович пел два куплета из фильма. Больше не знал.
Это не давало покоя. Чирков попросил знакомых архивистов покопаться. Они принесли полный текст — и за весёлым припевом обнаружилась совсем другая история.
«В Москве проживала блондинка, на Сретенке, в доме шестом. Была хороша, как картинка, и нежная очень притом…»
Дальше — кудрявый поручик, влюблённый без памяти. От кухарки узнаёт: к блондинке ходит «анжанер». Застаёт их вместе. Бьёт девушку кулаком по спине. Финал — горький мужской вывод: «Всегда так бывает — мужчина от страсти пылает, а женское сердце — обман». Ревность, рукоприкладство, цинизм. Петь такое со сцены Дома культуры — немыслимо.
Но архивисты принесли кое-что пострашнее текста.
По некоторым сведениям, автором был князь Константин Константинович Романов — двоюродный дядя Николая II. Поэт, известный под псевдонимом «К.Р.», чьё стихотворение «Растворил я окно…» положил на музыку Чайковский. Поговаривали, князь любил сочинять шансоны.
Чирков похолодел. Выходило: в любимый фильм вождя, отмеченный Сталинской премией, он собственными руками протащил песню царского родственника. В те годы за подобное могли не просто снять с роли.
Актёр взял с архивиста слово молчать. Начальство уже вынесло вердикт: песня народная. Никаких авторов. Точка.
Документально авторство К.Р. так и не подтвердилось — легенда осталась легендой. Чирков об этом не знал. Страх был настоящим.
Песню объявили народной. Она и повела себя как народная — расползлась по языкам, эпохам, фронтам.
Песня, которая меняла слова под каждую эпоху
У народной песни нет границ. У этой — тем более.
В Польше на ту же мелодию пели «Szła dzieweczka do laseczka» — «Шла девочка в лесочек». Поют на свадьбах до сих пор. В местечках черты оседлости звучала версия на идише: «Ву из дос гесэлэ, ву из дос хойз?» — «Где эта улочка, где этот дом?» Мелодия вошла в клезмерский репертуар. Границы двигались, люди перемешивались, песни — тоже. Часть современной Польши когда-то входила в Российскую империю, часть СССР — в состав Польши. Мелодия не спрашивала паспорт.
В русской литературе она тоже оставила след — Александр Грин упоминает песню в рассказах «Слон и Моська» и «История одного убийства». Использовал как деталь времени, примету быта.
Самая страшная переделка — 1941 год. Первый боевой киносборник, последняя новелла. Чирков смотрит с экрана прямо в зал и на знакомую мелодию поёт слова Василия Лебедева-Кумача:
«Десять винтовок на весь батальон,
в каждой винтовке — последний патрон.
В рваных шинелях, в дырявых лаптях
били мы немца на разных путях…»
Лёгкий мотив, от которого мальчишки подпрыгивали в кинозале, зазвучал как сводка с передовой. Десять винтовок. Дырявые лапти. Песня впитала войну.
После Сталинграда сцену вырезали. Дискредитация Красной армии в части обеспечения — нельзя показывать бойцов в лаптях, когда враг отступает. Лебедева-Кумача перестали считать благонадёжным, долго держали в Казанской психиатрической лечебнице.
Песня снова потеряла слова. Мелодия — выжила. И вместе с ней выжил вопрос, не дававший покоя десятилетиями: что за шар?
Шар или шарф — как одна буква изменила песню
В 1979 году Леонид Утёсов выступал перед студентами ВГИКа — и между делом обронил: в оригинале никакого шара не было. Был шарф. Голубой шарф. Буква «ф» на стыке слов не удержалась — растворилась при пении, выпала при устной передаче. Тысячи голосов пропели «шарф голубой» — и он стал «шаром голубым». Глухой согласный перед следующим согласным — у него не было шансов.
Зал переглянулся. Красиво. Но загадка не закрылась: шарф крутится над головой — как? Кавалер размахивает им, словно лассо? Хочет барышню украсть или задушить?
Утёсов развёл руками.
Романс 1830 года — настоящий первоисточник
Окончательный ответ нашёлся в начале 2000-х. Исследователи обнаружили романс «Шарф голубой», написанный в 1830 году. Музыка — Николая Титова, слова — Михаила Марковича.
Титов — фигура, которую стоит запомнить. Композитор-любитель, офицер, автор более шестидесяти романсов. Современники называли его «дедушкой русского романса» — не за возраст, а за то, что он стоял у истоков жанра. Его мелодии пела вся Россия, постепенно забывая имя автора. С «Шарфом голубым» произошло ровно то же.
У романса обнаружились две версии. В обеих — знакомый до последней ноты припев: «Крутится, вертится шарф голубой…» Дальше — история, которая ставит всё на место.
Первая версия: молодой человек видит девушку в голубом шарфе. Влюбляется. Не может выбросить из головы эту деталь — шарф кружится перед глазами, не даёт уснуть. Вращение фигуральное: наваждение, морок влюблённости. Всё заканчивается хорошо.
Вторая — точнее. Девушка стоит на балконе. Шарф соскальзывает с плеч и летит вниз. Голубая ткань кружится в воздухе, вращается, медленно падает — прямо над головой молодого человека, который стоит внизу. Он поднимает шарф. Поднимает глаза. Между ними случается любовь.
Вот он — голубой «шар». Шарф, летящий с балкона. Кружащийся в воздухе над головой человека, который через мгновение влюбится. Не глобус. Не воздушный шарик. Не планета Земля. Полоска голубой ткани и одна потерянная буква.
Песня родилась романсом в пушкинскую эпоху — когда шарф был шарфом, балкон — балконом, а любовь начиналась с упавшей ткани. Прошла через дворовый фольклор, потеряла букву, потеряла автора, обросла чужими куплетами. Зазвучала в советском кино — и стала гимном поколения. На идише в местечках, по-польски на свадьбах, по-русски в окопах сорок первого. Пережила цензуру, страх, войну, забвение.
И всё это время хранила маленькую тайну на виду у всех.
Лучший соавтор этой песни — ошибка. Тысячи голосов, передававших мелодию из уст в уста, случайно проглотили одну согласную и превратили понятный шарф в загадочный шар. Бытовую деталь — в космическую. Конкретное — в необъяснимое. Шарф голубой — красиво. Шар голубой — вечно.
Крутится, вертится. Не хочет падать.