Крещенская ночь.
Мороз — минус сорок.
Звёзды висят так низко, что одна из них уже подмигивает.
Женщина на дежурстве.
Будка, чай, тишина.
Маневровый состав должен прийти через сорок минут.
Всё спокойно.
Пока не начинается шаг-шаг-шаг по шпалам.
Она выходит с фонарём.
А там — мужик.
В тулупе, без шапки, с выражением лица «я тут не просто так».
Но вместо мистики он говорит:
— Чай у тебя какой?
Она зависает.
— Чёрный… с лимоном…
Он кивает.
— Лимон — это хорошо. А сахар?
— Две ложки…
Он хмурится.
— Много. Я в войну пил без сахара. И ничего.
— А термос у тебя какой?
— Ну… обычный. Металлический.
Он подходит, берёт термос, нюхает, вздыхает.
— Эх… раньше термосы были стеклянные. С хрустом. А сейчас — как будто из трубы сделали.
Она стоит, не понимает, что происходит.
А он уже наливает себе чашку, пробует, морщится.
— Ммм… ну ладно. Сойдёт.
— Стрелку не переводь. И чай заваривай крепче.
— А то состав уйдёт на тупик, а я — в обморок от слабого чая.
И исчезает.
Просто растворяется в морозе, оставив после себя запах чая и лёгкое чувство вины.
Через двадцать минут по рации:
— Маневровый задерживается.
— Отказ тормозов.
— Хорошо, что стрелка не переведена.
— И спасибо за чай. Призрак доволен.
С тех пор женщина заваривает чай крепче.
И всегда ставит второй стакан.
На всякий случай.
Потому что если стрелочник придёт — он будет проверять.
И если чай слабый — он обидится.
А обиженный призрак на железной дороге — это уже не мистика.
Это профсоюз.